444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тайниковский » Купол (СИ) » Текст книги (страница 7)
Купол (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Купол (СИ)"


Автор книги: Тайниковский


Соавторы: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 15

– Потешные огни, – сказал Жаров мечтательно, глядя в костёр. – Мой дед на Нижегородской ярмарке потешные огни пускал. Для купцов. Колесо огненное, фонтаны, ракеты с хвостом. Купцы ему по сто рублей за вечер платили, а он всё пропивал за три дня и приезжал домой в Саратов в одних подштанниках.

Костёр горел на сухом пригорке над Ужей. В последнюю неделю марта снег осел и потёк по оврагам. На дорогах стояла вода с глиной. Речной лёд пожелтел, по ночам трещал.

Третьи сутки отряд ждал на пригорке. Портянки сушили на животе, под гимнастёркой. Шура приходила из Дорогобужа раз в два дня. Осматривала ноги и ругалась: у половины окопная стопа, у остальных скоро начнётся.

Спички отсырели. Сухие остались у Пыжова: в жестянке из-под монпансье, клеёнке и парашютном шёлке. Он выдавал по одной, считал каждую.

– А ты в деда пошёл?

– Я лучше. – Жаров подкинул в костёр ветку, и та зашипела, мокрая, и выпустила облако пара. – Дед только для красоты пускал. А я для дела. Мне, Стриж, красота без дела неинтересна. Вот если в красоте ещё и немец взлетает, это другое дело. Это искусство.

За две недели броневик прошёл Пестово, Холмы и Ярцевку. Приходил утром с тридцатью карателями на санях. Те искали шёлк, стропы на юбках, банки от консервов, розданных Восьмого марта.

Найденное объявляли уликой, избу поджигали. Баб выгоняли на улицу, башенный пулемёт держал их под прицелом. Шатров дважды устраивал засаду. Броневик уходил. По мёрзлой дороге шёл быстро, ружьё в лоб его не брало.

Пелагея указала дорогу через Мокрый лог, от Холмов к Уварову. Низина вдоль Ужи, под снегом всю зиму вода. Весной затопит по колено. Броневик сам туда не пойдёт. Надо заманить.

Позвали через Гаврюшку.

– Гаврюшка, – сказал Лука Ефимыч, когда Шатров спросил его, кому в Сокольниках немцы верят. – Он у них за главного доносчика. Только он, товарищ командир, трус. Трус, он ведь как флюгер. Куда дует, туда и крутится. А дуть сейчас, сами знаете, откуда начало.

– Откуда же дует, Лука Ефимыч?

– От вас. – Лука пожевал трубку. – Как вы полковника из бани вынули, так Гаврюшка у меня три раза спрашивал, правда ли. Я говорю, правда. Он говорит, а меня они тоже из бани вынут? Я говорю, тебя, Гаврюша, из бани выносить не станут, тебя из-под лавки достанут. Он теперь спать не может.

Гаврюшка работал на немцев за соль и керосин. Лука выяснил: полицай боялся, что немцы уйдут, а партизаны останутся.

Шатров послал Луку к Гаврюшке. На следующий день полицай доложил на станции: Метель ночует в Уварове, у вдовы Сомовой, бабы там ходят в шёлке. Ни десанта, ни Сомовой там не было. Дорога к селу была одна – через Мокрый лог.

* * *

Броневик пришёл на третье утро, как Пелагея и говорила, со стороны Холмов.

С пригорка Шатров заметил броневик. Крест на борту, пулемёт в башне. Машина раскачивалась на дороге, колёса швыряли грязь. Сзади трое саней.

Лошади проваливались по бабки. Броневик спустился в лог, проехал сорок метров и сел всеми шестью колёсами по оси. Мотор взревел, из выхлопа пошёл чёрный дым.

Колёса крутились вхолостую. Машина сдала назад на полметра, села глубже. Каратели спрыгнули с саней, упёрлись в корму. Ноги уходили в грязь до колен.

– Пошли.

Отряд спустился двумя оврагами. Первыми очередями сбили толкавших. Остальные рванули к саням за винтовками. Добравшиеся залегли, ответили. Башня повернулась к Стрижову. Пулемётная очередь срезала ольхи над оврагом, ветки посыпались на бойцов.

– Кривцов! По щелям!

– Щели у него маленькие, товарищ лейтенант, – крикнул в ответ Кривцов. – С палец.

– А ты попади в палец, Федот. Ты ж охотник.

Кривцов лежал за кочкой в двадцати метрах. Упёр сошки в мокрый мох, выстрелил в щель водителя. Из брони выбило искры. Пулемёт замолчал на секунду, башня развернулась к нему.

Кривцов перезарядил, ударил в башенную щель. Пулемёт затих. Со стороны саней ответил ручной. Федот уткнулся лицом в мох. Шатров видел с сорока метров: больше он не поднялся.

Каратели держались ещё минут десять. Потом, когда Стрижов обошёл их с тыла по логу и забросал гранатами, те, кто остались, подняли руки. Их было девять.

Пыжов подошёл к кочке, перевернул Федота, закрыл глаза. Сел рядом в воду. Стрижов снял шапку.

– Он ведь в щель попал, товарищ старшина. Два раза попал. Я видел.

– Попал. Он всегда попадал. Он из Ветлуги был. Там все попадают.

Пыжов поднял ружьё, понёс к саням. Отдал только по приказу Шатрова – Сабирову.

Броневик стоял посреди лога, по оси в грязи, с молчащей башней и работающим вхолостую мотором, и оттуда никто не выходил.

Жаров обошёл машину, постучал прикладом по борту. Взобрался на корму, ударил по башенному люку.

– Эй, внутри! Хенде хох! Или бабах!

Внутри не ответили. Жаров достал бутылку бензина, показал перед смотровой щелью. Снова ударил по люку.

– Бабах! – крикнул он, показывая бутылку. – Понимаешь? Бабах, капут!

Люк приоткрылся. Высунулись руки, затем голова в чёрном берете. Молодой немец посмотрел на бутылку, на бойцов и вылез. За ним ещё двое. Водитель спрыгнул из переднего люка, провалился по пояс. Его вытянули за ворот.

– Товарищ лейтенант, – сказал Жаров, спрыгивая с кормы, и лицо у него сияло. – Это ж целая машина. Целёхонькая. Я её не взорвал. Первый раз в жизни не взорвал, что можно взорвать.

– Ты молодец, Кирилл. Теперь её надо отсюда вытащить.

Мотор работал, колёса буксовали. Водитель давал газ – машина садилась глубже. Нужен тягач.

К переднему крюку подвели Бэтээра. Постромки сшили из вожжей и парашютных строп. Кузю и Мусю поставили в пристяжку. Немец сел за руль, Жаров – за ним с оружием.

– Газ!

Мотор взревел. Лошади натянули постромки. Кузя и Муся скользили копытами. Бэтээр опустил голову, налёг. Шаг, ещё полшага. Колёса вышли из ямы. Броневик прополз пять метров до камня под грязью, встал на твёрдое.

Отряд заорал так, что с ольхи взлетели вороны.

– Вот, – сказал Пыжов, подходя к Шатрову и вытирая пот со лба, хотя сам ничего не тянул. – А вы говорите, техника. Техника техникой, товарищ лейтенант, а как в грязь сядет, так без лошади никуда.

– Я ничего не говорил, старшина.

– Вы не говорили, но так думали. Я ж вижу, как вы на эту железку смотрите. Как на невесту. А кто её из грязи вытащил? – Пыжов кивнул на Бэтээра. – Вот кто. Ему и спасибо.

Бэтээр тяжело дышал. Бока потемнели от пота. Шатров похлопал его по шее. Конь косился на броневик.

* * *

В гарнизон карателей въехали на следующий вечер, в сумерках.

В Бекетове, у шоссе на Ярцево, стояли семьдесят карателей и немецкий взвод. Пленных из лога допросили отдельно. Все назвали это село.

Броневик ждали с пленными из Уварова. Шатров занял башню, надел чёрный берет. Водитель вёл, Жаров сидел за ним с пистолетом. Стрижов и двое лежали на корме со связанными для вида руками. Узлы развязывались рывком.

За машиной шли двое саней с двенадцатью бойцами в чёрных шинелях. Остальные двигались лесом к околице.

Внутри пахло бензином, маслом и мокрым сукном. Тесно. Шатров упирался коленями в затылок водителя. В его батальоне было тридцать боевых машин. Тут – одна, пулемётная.

Броня тонкая. Обзор – через щель, по краю которой блестел свежий скол от пули Кривцова.

Шатров смотрел на дорогу. Рапорт о потере машины дойдёт до Хорна. Пусть читает.

Бэтээр остался с обозом. Без него броневик до сих пор торчал бы в логу.

У шлагбаума стояли двое в чёрном. Увидели крест, пленных на корме, улыбнулись. Один поднял перекладину. Второй окликнул водителя. Жаров придвинул пистолет. Немец ответил.

Доехали до площади, остановились у штабного крыльца. Молодой лейтенант спустился с сигаретой, оглядел связанных десантников. Засмеялся, поднял голову к башне.

Шатров развернул башню. Пулемёт в башне был исправен, Кривцов в логу выбил только прицел, а не механизм.

Каратели побежали по огородам. Шатров бил из башни. У леса их встретил отряд.

Немцы держались в штабе пятнадцать минут. Жаров обошёл дом, бросил бутылку бензина в окно. Когда занялось, они полезли наружу. В подвале нашли одиннадцать жителей сожжённых деревень. Хромая Настя стояла в той же шёлковой кофточке.

– Это вы Метель? – спросила она Шатрова, когда её вывели на крыльцо, щурясь на огонь горящего штаба. – Это вы тот, из-за кого нас жгут?

Шатров не нашёл, что ответить сразу, и она не стала ждать.

– Ну и хорошо. Раз вы, так вы. Они бы всё равно жгли, не за вас, так за что другое. А теперь хоть знаю, что за дело. – Она поправила на груди кофточку. – А шёлк я не сниму. Пусть видят.

Стрижов посмотрел на Настю, затем на её кофточку. Ничего не сказал.

Ночевали в Бекетове. Пыжов, пересчитав бензин в баках броневика и в канистрах, найденных в штабе, сказал, что горючего хватит километров на сорок. Может, на пятьдесят, если по мёрзлой дороге. А по мёрзлой дороге ездить теперь до осени не придётся.

– Сорок километров, – повторил Стрижов. – Это ж одна поездка, товарищ лейтенант. Туда и обратно не выйдет.

– Обратно и не надо. Туда и обратно ездят на лошадях.

Бэтээр стоял у крыльца, распряжённый, и не ел. Пыжов принёс ему овса, лучшего, из немецкого мешка, и Бэтээр отвернулся от торбы. Пыжов принёс сена, и от сена Бэтээр отвернулся тоже.

Бойцы толпились у броневика, трогали броню, по очереди залезали в башню. Бэтээр подошёл, понюхал переднее колесо. Прижал уши и укусил резину.

– Ревнует, – сказал Пыжов с удовлетворением. – Я ж говорил. Лошадь, товарищ лейтенант, животное умное. Она понимает, кто тут кого возит.

Ночью Шатров допросил командира броневика. Кулешов переводил. Молодой унтер из-под Штутгарта отвечал быстро. Лично Хорна не знал, но неделю назад тот приехал к ним в Холмы. Приказал ехать в деревню, откуда только что ушёл отряд Метели.

– Почему туда? – спросил Шатров через Кулешова.

Танкист выслушал вопрос, пожал плечами и ответил, и Кулешов, переводя, сначала запнулся и переспросил.

– Он говорит, гауптман сказал так. – Кулешов снял очки и надел обратно. – Метель всегда отвечает. За каждую сожжённую деревню Метель придёт и ответит. Его не надо искать. Его надо звать.

Глава 16

Лука Ефимыч пришёл в Гридино пешком. Сапоги в грязи до колен, лицо серое.

Сел у двери, не сняв шапки. Шатров вышел из-за стола. Пелагея поставила кипяток. Лука не притронулся.

– Сокольники, – сказал он наконец. – В воскресенье. В полдень.

– Что в воскресенье, Лука Ефимыч?

– Жечь будут. Всю деревню. Староста по дворам ходил, объявлял. А на площади, у колодца, виселицу ставят. Для Ваньки.

Ванька Фадеев. Ездовой, которого немцы вытащили из полыньи у Бычьего брода. Шатров тогда не спросил Луку, кем ему приходится мальчишка.

– Внук, – Лука ответил раньше, чем Шатров успел спросить. – Сына моего старший. Сын на фронте, а Ванька при мне. Был при мне.

– Почему в воскресенье? Почему именно Сокольники?

Лука поднял глаза и заговорил, теребя край шапки.

– Староста сказал, так немец велел передать. Высокий немец, в белом. Если Метель придёт сам, деревню не тронут, а Ваньку отпустят. Если не придёт, в полдень жгут и вешают. – Лука помолчал. – Я ему не говорил, товарищ командир. Я вам говорю. Вы решайте. Я вас просить не могу, я знаю, что это такое. Это ловушка.

– Ловушка. Конечно, ловушка.

Вечером Шатров сидел у печи. Отряд спал на лавках и на полу. Хорн сдержал слово: Метель не надо искать, надо позвать. В полдень повесят Ваньку и сожгут деревню. Не пойти – завтра во всех сёлах узнают, что за своими Метель больше не приходит.

Он дотянулся до карты.

– Пойдём, – сказал он утром Стрижову, Пыжову, Кулешову и Жарову, собравшимся у Пелагеиного крыльца. – Но пойдём не туда, куда он нас зовёт.

– А куда же?

– Туда, откуда он сам пришёл.

План сложился под утро. Пелагея встала, подбросила дров, снова легла.

Эскадрон Буряка вместе с броневиком, в баках у которого оставалось бензина километров на сорок, в ночь на воскресенье бьёт по станции, где у Хорна стоят сани, лошади, резерв и склад. Бьёт громко, со всех сторон, чтобы всю ночь было слышно и в Сокольниках, и в Вязьме.

Хорн, сидящий в засаде у Сокольников, получает известие, что горит его база, и должен выбирать: сидеть в засаде и терять базу или снимать людей и терять засаду. Вторая часть была тихая: Шатров, Стрижов, Сабиров и ещё четверо в ту же ночь идут в Сокольники, но идут не лесом, откуда их ждут, а по речке, по оврагу, которым Лука Ефимыч в детстве бегал на мельницу, и забирают Ваньку из избы старосты, где его держат.

– А если Хорн к базе людей не пошлёт? – спросил Кулешов.

– Тогда потеряет базу. Мы потеряем ночь. Ванька потеряет… – Шатров помолчал. – Ничего не потеряет, если мы его заберём тихо.

– А если не заберём тихо?

– Тогда будет громко, Серафим. Но это уже будет моя забота.

* * *

Сабирова убили на подходе, за сто метров до первого огорода.

Шли по ручью. Рыхлый лёд ломался, вода заливала сапоги. Все вымокли до колен. Жаров ушёл с Буряком к станции.

На западе уже гремело. Над лесом поднялось зарево: Буряк начал раньше расчётного времени. Сабиров шёл третьим, с ружьём Кривцова. Оставить его отказался: Федотово.

За ольхой он шагнул на открытое место и упал лицом в ручей. Издалека донёсся сухой щелчок.

Все легли.

Шатров залёг в воде. Ноги быстро онемели. На фоне зарева чернела колокольня. До неё от ольхи метров триста.

Стреляли по силуэту на снегу. Под кустами пока не трогали. Шатров посмотрел на тёмную полосу у обрыва.

Сабиров лежал в трёх шагах, ружьё под ним. Из Казани. Играл пальцами по прикладу, будто на мандолине. Больше Шатров о нём почти ничего не знал.

Стрижов, лёжа рядом, дышал Шатрову в ухо.

– Откуда, товарищ лейтенант?

– С колокольни, наверное. Снайпер. Он видит овраг.

– Значит, он и тут ждал.

– Значит, ждал, Стрижов. Везде ждал.

Холод поднимался к животу. Хорн прикрыл и овраг. Шатров подтянул автомат, показал на нависшие корни.

Под обрывом ручей поворачивал. Туда с колокольни не достать.

Шатров показал туда рукой, и поползли по воде, под обрывом, прижимаясь к корням, и снайпер больше не стрелял. Сабирова оставили в ручье. Забрать его сейчас значило выйти на открытое место и лечь рядом.

У колодца стояла новая виселица. В избе старосты светилось одно окно, у двери никого. Шатров пять минут наблюдал из-за сарая. Без часового. Незачем: здесь ждали его.

– Стрижов, – сказал он шёпотом. – Если через пять минут меня не будет, уводи всех оврагом. Обратно тем же путём, под обрывом.

– Товарищ лейтенант…

– Это приказ, сержант. Это ко мне пришли, не к тебе.

Шатров достал гранату, разогнул усики чеки. Пересёк двор в полный рост. Дверь открылась. В тёмных сенях пахло капустой, из комнаты падал свет. Он толкнул вторую дверь ногой.

За столом под лампой сидел Хорн. Серо-зелёная куртка с широкими карманами, белый балахон на стуле. Лет тридцать пять, узкое лицо, светлые волосы, седина в усах. Рядом с чаем – пистолет. На лавке Ванька, связанный, с кляпом. Больше никого.

Человек за столом поднял глаза от кружки и оглядел Шатрова, гранату у него в руке и палец, продетый в кольцо чеки. Руки к пистолету он не протянул.

– Guten Abend, Herr Leutnant, – сказал он. Потом поправился и сказал по-русски, медленно, с ошибками, но вполне понятно: – Добрый вечер. Я вас ждал. Вы очень… пунктуальный. Для русского.

– Для немца вы очень гостеприимный, – ответил Шатров. – Дверь не заперта. Часового нет.

– Часовой бы вас убил. – Хорн пожал плечами. – А мне хотелось посмотреть. Садитесь, если хотите. Чай есть. Правда, чай немецкий, эрзац. Ваши консервы, говорят, лучше.

Шатров остался у двери. Выдернул чеку, удерживая рычаг. Хорн перевёл взгляд с гранаты на его лицо. Помолчали.

На носу у Хорна шелушилась обмороженная кожа. Он отпил эрзац-чай и поставил кружку.

– Вы моложе, чем я думал, – сказал Хорн. – Мне говорили, двадцать один год. Я не верил. Вы воюете не как двадцатилетний.

– А как же я воюю?

– Как человек, который это уже делал. Много раз. – Хорн отпил из кружки. – На Крите меня учили, что десант погибает на земле в первые два часа. Нас тоже так учили, и нас так и убивали. Греки, англичане, новозеландцы. Мы висели на деревьях, и они стреляли. Я видел, как ваши падают в январе. Как мы на Крите. Я думал, это будет легко. А потом пришли вы, и стало трудно. – Он поставил кружку. – Откуда вы это знаете? Вы не можете этого знать. Вы в армии два года. Где вы учились?

– Вас учили на Крите. А нас в сугробе. Сугроб учит быстрее.

Хорн засмеялся. Смех у него был короткий, сухой, неожиданный, и лицо от смеха сразу стало моложе.

– Хорошо. Не хотите, не говорите. – Он посмотрел на гранату. – Вы понимаете, что за дверью мои люди? Шестнадцать человек. Их было больше, но ваш кавалерист сейчас жжёт мою станцию, и половину я туда послал. Вы умный человек, вы это знали. Но шестнадцать осталось. Вы выйдете из этой избы, и вас убьют.

– А вы не выйдете, – сказал Шатров. – Я разожму пальцы, и мы тут останемся все трое. Вы, я и мальчишка. Мальчишку жалко. Вас нет.

Хорн посмотрел на Ваньку, затем на руку с гранатой.

– Знаете, как это называется у нас в армии? – сказал Шатров. – Патовая ситуация. Немецкая поговорка: кто первый моргнёт, тот и проиграл.

– Это не немецкая поговорка. – Хорн чуть приподнял бровь.

– Будет немецкая. Вы её запомните.

Хорн опять засмеялся, коротко, и встал. Встал он медленно, держа руки на виду, взял со спинки стула белый балахон и надел его, аккуратно, через голову, а пистолет оставил на столе.

– Сегодня ничья. Мальчика забирайте. Деревню я не трону, я обещал. Я держу обещания, господин лейтенант, как и вы. – Хорн остановился у двери. – Мои люди вас пропустят. До оврага. Дальше не обещаю. Дальше будет война.

– До встречи, гауптман.

– До встречи, Шнеештурм.

Хорн вышел. Негромко приказал что-то по-немецки, из темноты ответили. Шатров перерезал верёвки, вынул кляп. Ванька встал. Левая рука Шатрова всё ещё сжимала гранату; пальцы свело.

* * *

Баню топили в Гридине весь понедельник, три бани сразу: Пелагеину, фроловскую и ещё одну, у вдовы Кошкиной, которая, по словам Пелагеи, была самая жаркая на деревне, потому что покойный Кошкин клал каменку сам и клал с умыслом.

Отряд мылся по восемь человек. Шура осматривала на вшей, каждого второго отправляла стричься. Пыжов работал овечьими ножницами Кошкиной. К полудню остриженные прятали голые макушки под шапки.

– Товарищ санинструктор, – взмолился Стрижов, когда очередь дошла до него. – Меня-то за что? У меня ж причёска. Я ж в Москве в «Метрополе» стригся.

– Вот в «Метрополе» пусть тебе вшей и выводят, – сказала Шура. – Садись.

– Шура, ну хоть чуб оставь!

– Чуб у кавалериста, – сказала Шура и покраснела, и отвернулась, и Пыжов, стоявший с ножницами, крякнул и принялся стричь Стрижова так быстро, что тот не успел ничего сказать.

Пыжов стриг до темноты. Когда очередь кончилась, он сел на крыльцо, положил ножницы на колени и долго сидел, глядя на кучу срезанных волос, светлых, тёмных, рыжих, которую ветер разносил по двору.

– Сабирова стричь не пришлось, – сказал он, не поднимая головы, когда Шатров вышел на крыльцо. – А у него волос был густой. Чёрный, как смола. Я ещё в феврале думал, вот кого стричь буду долго.

– Не надо, старшина.

– Не буду. – Пыжов взял ножницы. – Я так. Для порядка.

Шатров мылся последним, ночью у Кошкиной. После третьего ковша пришлось спуститься с полка. Сабирова забрали из ручья под утро, похоронили у берёз за кладбищем. Хорн оставил пистолет на столе, но на овраг поставил снайпера.

Теперь Хорн знает его в лицо. Стрижова у сарая тоже могли видеть.

На крыльце у Пелагеи сидели Лука и Ванька. Мальчишка в новой рубахе ел кашу. Лука встал, снял шапку, поклонился в пояс.

– Не выдумывайте, Лука Ефимыч.

– Я не выдумываю. Я благодарю. – Лука выпрямился и надел шапку. – Товарищ командир. Ещё одно. Гаврюшка пропал.

– Какой Гаврюшка?

– Сокольнический. Который про Уварово немцам доносил. Со вчерашнего утра его нету. Баба его говорит, на станцию уехал, на санях, с немцами. А перед тем… – Лука посмотрел на Пелагею. – Перед тем у меня выспрашивал, где отряд ночует, когда в Гридине. У кого. В какой избе.

Пелагея смотрела на огоньки в деревенских окнах. Затем придвинула к Ваньке чугунок.

– Кашу доедай, Ванька, – сказала она наконец. – Остынет.

Глава 17

– Пятое апреля, – сказал Кулешов, поднимая голову от листка, исписанного цифрами. – По формуле Гаусса. Юлианский календарь, поправка на тринадцать дней. Пасха в этом году пятого апреля.

– Я знаю. – Пелагея не обернулась от печи.

– Откуда же вы знаете, Пелагея Ивановна?

– Отец Никодим в тридцать седьмом сказал, перед тем как его увезли. Сказал, до сорок пятого года запомните, я вам на каждый год скажу. Я и запомнила.

Кулешов посмотрел на расчёты. Остатки от деления на девятнадцать, четыре, семь – полстраницы. Сложил листок, убрал. Нюрка и Митька переглянулись на полатях.

Кулешов не обиделся. Он сказал, что формула всё равно красивая, а у отца Никодима была хорошая память, и что если бы отец Никодим учился на мехмате, из него вышел бы толковый вычислитель. Пелагея ответила, что отец Никодим был толковый поп, и этого хватало.

Куличи пекли с утра, в субботу. Мука была немецкая, со станции, последний мешок, который Пыжов держал в неприкосновенном запасе с февраля и выдал только после того, как Пелагея пообещала ему первый кулич. Изюма не было, изюм заменили сушёной черникой, которую Нюрка и Митька набрали ещё прошлым летом и которая хранилась у Пелагеи в холщовом мешочке на гвозде.

Со всей деревни собрали три десятка яиц. Митька опускал их ложкой в чугун с луковой шелухой, доставал, смотрел на свет. Бледное – обратно. Пелагея не торопила.

Лёня Вишняков сидел рядом с Митькой на лавке и подавал ему яйца по одному, и оба молчали с одинаковой серьёзностью. Шура, проходя мимо с миской, сказала, что эти двое друг друга стоят: один красит до утра, другой до утра подаёт. Нюрка с полатей добавила, что Лёня красит лучше, потому что у него пальцы длинные, и Лёня покраснел и уронил яйцо, и оно треснуло, и Митька объявил, что треснутое красить нельзя, его надо съесть сразу, и съел.

Вадик Морозов, восемнадцатилетний, из второй волны, прибившийся к отряду в феврале у Луг, помогал Пелагее таскать дрова. Таскал он их молча, охапками больше себя, и Пелагея говорила, что Вадик у неё в хозяйстве лучший работник со времён покойного мужа, который тоже таскал дрова молча, потому что был немой от рождения.

Вадик молчал. Только Жаров, за которым он всюду ходил, знал: из Калуги, три сестры, хочет стать сапёром.

– Пелагея Ивановна, – произнёс Шатров, когда куличи стояли уже в печи и по избе поплыл такой запах, что даже Пыжов, сидевший у двери, перестал считать банки. – Может, вам с внуками в Дорогобуж на праздник? Там больница, там партизаны, там спокойнее.

– Пасху, командир, в своём доме встречают. Не в больнице.

– Гаврюшка пропал. Вы сами слышали.

– Слышала. – Она вынула из печи противень, оглядела куличи, поставила обратно. – Пусть пропадает. Гаврюшка всю жизнь пропадал. То в город за водкой, то от жены к Нюшке Кривой, то к немцам. Никогда не пропадал только от меня, потому что я ему самогон давала в долг. – Она закрыла заслонку. – Я от своей печи никуда не пойду. Ни на Пасху, ни после. Мне бежать поздно, командир. Мне шестой десяток.

К обеду из соседней деревни пришёл Сивоконь, пешком, в начищенных сапогах, с мешком за спиной. Мешок он поставил у порога и сказал, что это от эскадрона, к празднику.

– Что там? – спросила Пелагея.

– Сахар, хозяйка. Пуд. Товарищ капитан Буряк на немецком складе в Бекетове нашёл. Говорит, на куличи.

– Пуд сахара. – Пыжов медленно встал с лавки. – Пуд. Сахара. А мне товарищ капитан говорил, что у него сахару нет.

– Для вас нет, старшина, – сказал Сивоконь. – Для вас у нас никогда нет. А для Пелагеи Ивановны есть.

Он не сказал, для кого ещё, но все в избе посмотрели на Шуру, которая стояла у стола и растирала в миске белок. Шура, не поднимая головы, сказала, что если старший сержант такой хозяйственный, то пусть садится и растирает сам, у неё уже рука отваливается.

Сивоконь сел рядом с Шурой, взял миску. Расплескал белок. Она отняла, показала, вернула. Полчаса говорили только о белке. Пелагея прошла мимо Шатрова, шепнула:

– Ну вот. А ты говорил, думает.

Шатров оставил в Гридине двадцать пять человек: Пыжова, Стрижова, Кулешова с миномётом, противотанковое ружьё. Выставил посты на трёх дорогах, у реки и на огородах.

Остальных с Жаровым отправил к больнице. Буряк стоял в пяти километрах, в соседней деревне. Хорн знает избу. Когда придёт – неизвестно.

* * *

В полночь вся деревня сидела за столами. В избе все не поместились, и столы вынесли на улицу и поставили в ряд вдоль Пелагеиного двора, от крыльца до колодца. Застелили их скатертями, какие у кого были, и простынями, и одним парашютным куполом, который Пелагея достала из своего сундука и расстелила сама, сказав, что шёлк теперь всё равно не валюта.

На столах стояли куличи, высокие, с белыми шапками из взбитого с сахаром белка, и миски с крашеными яйцами, и немецкие консервы, которые Пыжов на этот раз выдал без всякого рейтинга, и самогон в бутылях.

Горели лучины и две керосиновые лампы, трофейные. Ночь была тёплая, первая тёплая ночь в году, с оттепелью, с запахом мокрой земли и талого снега, и с крыш капало.

Пелагея встала во главе стола с куличом. Попа в Гридине не было с тридцать седьмого. Она перекрестилась.

– Христос воскресе.

– Воистину воскресе! – ответила деревня.

Отряд тоже ответил, кто вслух, кто беззвучно, одними губами. Стрижов, комсомолец, ответил громко и сам удивился. Кулешов, неверующий по убеждению, ответил тихо и добавил, что это, в сущности, астрономический праздник, связанный с весенним равноденствием, но никто его не слушал. Пыжов перекрестился. Шатров не помнил, чтобы Пыжов когда-нибудь крестился.

Потом бились яйцами, все, парами, через стол, и деревня кричала, и хохотала, и каждый разбитый носок встречали стоном. Чемпионом оказался Пыжов, который победил Стрижова, победил Лёню, победил Митьку, отчего Митька чуть не заплакал, победил Кулешова, победил трёх баб подряд и Пелагею, и, только когда Шура, прищурившись, потребовала показать ей яйцо поближе, выяснилось, что яйцо у Пыжова деревянное, точёное, покрашенное в луковой шелухе вместе с остальными.

– Товарищ старшина! – закричала Шура на весь двор. – Это ж подлог!

– Это не подлог, это резерв, – сказал Пыжов с достоинством. – Мне его в Гридине ещё в январе один дед выточил. За банку сардин.

Пыжову не давали сесть. Шура хлопала себя по коленям, Лёня выговорил «товарищ старшина» без запинки и сам удивился. Митька забрался к Пыжову, потянулся к деревянному яйцу.

– Пелагея Ивановна, – крикнул через стол Жаровский хвост Вадик Морозов, и все обернулись, потому что Вадик заговорил впервые за вечер. – А правда, что ваш муж немой был?

– Правда, сынок. От рождения.

– А как же вы с ним жили?

– Хорошо жили. – Пелагея отломила кусок кулича. – Сорок лет. Я говорила, он слушал. Лучше мужа во всём уезде не было. Бабы завидовали. Их-то мужья разговаривали.

Двор снова грохнул хохотом, и Вадик покраснел до ушей и больше в тот вечер ничего не спрашивал.

Шатров ел кулич с черникой. На первом курсе ходили ночью к собору смотреть крестный ход. Ротный месяц ставил в наряды. Дома Пасху не отмечали: мать, учительница физики, в бога не верила, отец был в разъездах.

Теперь вокруг спорили над яйцами люди, которых он знал три месяца. За столом теснились, подливали друг другу, тянули через двор кулич.

Первая ракета взлетела над рекой в начале третьего.

* * *

Часовых у реки и на Кузьминской дороге сняли без выстрела. Над двором вспыхнула белая ракета. Пулемёт ударил из-за бани вдоль столов. Шатров рухнул на землю. Рядом закричала женщина, сверху посыпались срезанные ветки. Били по Пелагеиному двору.

– Кулешов! Баня!

Через полминуты хлопнул миномёт. За баней рвануло, пулемёт стих. Стрижов с пятёркой побежал к реке вдоль плетней. Пыжов бил по чёрным шинелям на огородах. С Кузьминской дороги ударили автоматы, на околице ответили.

Шатров добежал до колодца, пригибаясь, и там, за срубом, нашёл Пыжова, который лежал на боку и менял диск.

– Дети где, старшина? Дети в избе?

– Не знаю, товарищ лейтенант. Не видел. Тут как началось, все под столы, кто куда. – Пыжов вставил диск, передёрнул затвор. – Пелагеи тоже не видать.

– Вадик! – Шатров увидел Морозова у плетня, с противотанковым ружьём Кривцова, которое тот таскал после Сабирова. – Беги к Кулешову. Скажи, по огородам, за Пелагеиной избой, где хлев. Пять мин. Потом переносит на реку.

Вадик побежал, пригнувшись, и Шатров потерял его из виду.

Пелагея вывела детей через задний двор.

Шура потом рассказала: Пелагея схватила Нюрку и Митьку, позвала соседских. Повела через двор, мимо хлева к лесу. Девять детей, от трёх до двенадцати.

Дети держались цепочкой, шли вдоль плетня. У конца плетня Пелагея пропустила всех вперёд, указала на лес.

Дети побежали по выгону. Пелагея повернулась к огородам. Шура видела, как она упала, когда Митька добрался до опушки. Кто стрелял – не разобрала.

Кулешов сидел в воронке за огородами. В очках было выбито одно стекло.

– Ориентиров не вижу!

Шатров считал плетни от колодца, кричал номера. За баней снова взорвалось.

Каратель перелез плетень прямо перед ним, поднял руки. Шатров не выстрелил. Тот бросился назад – его срезало с другой стороны. Из разбитого окна пахло горелым куличом.

К четырём отбили реку и дорогу. Каратели отступили. От трёх крайних изб увели двенадцать жителей: двух стариков, женщин и девчонок. Стрижов догнал их у берега. Колонну уже гнали по льду на ту сторону. Он не стрелял.

Буряк прискакал со своими на рассвете, когда всё уже кончилось, на взмыленных конях, и долго ходил по двору, между опрокинутыми столами, по раздавленным куличам, по яичной скорлупе, рыжей от луковой шелухи. Сивоконь, который ушёл в свою деревню за полночь, пришёл с ним и первым делом нашёл глазами Шуру, стоявшую у крыльца с забинтованной рукой, и только потом всё остальное.

– Задело? – спросил он.

– Щепкой. Ерунда. – Шура отдёрнула руку. – Иди лучше помоги. Там у колодца раненые.

На рассвете Пелагею положили на её лавку под образами. Шура обмыла лицо, перевязала чёрный платок. Нюрка и Митька сидели на полатях, не плакали. Митька вертел деревянное яйцо: Пыжов отдал ему, когда нашёл детей у леса.

Шатров сидел у стола и долго не мог понять, что делать с руками. Он положил их на стол, потом убрал на колени, потом опять на стол.

На столе стоял надрезанный кулич с дыркой от пули. Пыжов ждал у двери. Кулешов держал в руке разбитые очки. Стрижов, мокрый до пояса, встал у печи.

– Товарищ лейтенант, – произнёс он. – Их к станции гонят. По льду. Двенадцать человек. Там Маня Фролова, Катя Кошкина, сёстры Лыковы… Там девчонки совсем. Им по шестнадцать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю