444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тайниковский » Купол (СИ) » Текст книги (страница 6)
Купол (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Купол (СИ)"


Автор книги: Тайниковский


Соавторы: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 12

– Двенадцать метров, – сказал Кулешов, протирая очки. – Ширина полотна. Плюс кюветы по три. Итого восемнадцать. Если поставить мину точно на осевую, осколки перекроют всё полотно от кювета до кювета. Я уже посчитал.

Шоссе уходило в обе стороны до снежной дымки. Асфальт под снегом, высокая насыпь, белые столбики, телеграфная линия. Пока было темно, по нему шли грузовики. Маскировочные фары светились синими щелями.

Варшавское шоссе. По нему немцы снабжали части восточнее, до Юхнова. Гул колонн слышался за два километра.

Бригада вышла ночью, тремя колоннами. Метелину дали левый фланг. Приказ: перерезать и держать до подхода пятидесятой армии. В штабе уверяли – вот-вот выйдет навстречу. Шатров выслушал, принял участок.

В центре участка – мост. По сторонам два дзота, присыпанные снегом. В амбразурах пулемёты. У ближнего часовой курил в рукав, над дальним дымила печная труба. Амбразуры смотрели на восток. К отряду, подходившему из леса с запада, – глухие стены. Шатров наблюдал двадцать минут.

– Стрижов, ближний твой. Жаров, дальний. Гранаты в трубу и в дверь. Жора, по амбразурам, если кто высунется. Кулешов, по шоссе, на запад, если оттуда пойдут машины.

– А если пойдут машины, а он промажет? – спросил Жаров.

– Серафим не промажет. Серафим по столбикам бьёт. Пошли.

Жаров забрался на крышу дальнего дзота, опустил связку гранат в трубу. Взрыв выбросил из амбразур дым и искры. Из ближнего вышли трое с поднятыми руками. Пожилой немец заговорил по-русски: не стрелял и не будет. Кулешов ответил по-немецки. Тот сел в снег. Через четыре минуты оба дзота были взяты.

Через час подошли восемь грузовиков. Отряд уже лежал в кюветах. На мосту Пыжов со Стрижовым перевернули двуколку. Головная машина встала, шофёр вылез. Кулешов ударил по третьему грузовику. Тот загорелся, задние затормозили. Шпак открыл огонь, из кюветов полетели гранаты. К полудню километр шоссе был очищен.

Шатров расставил людей копать. Ходы сообщения, запасные позиции, землянки в насыпи. Жаров подрывал мёрзлую землю трофейным толом. Люди не спали вторые сутки, ругались. У соседей отмечали выход на шоссе. Пыжов швырнул лопату в грунт.

– Товарищ лейтенант, – сказал Пыжов, вытирая пот. – Нас же через день армия сменит. На что нам землянки? Армия придёт, пусть она и копает.

– А если через неделю сменит?

– Ну, через неделю…

– А если через две?

Пыжов опёрся на лопату, прищурился.

– Вы что-то знаете, товарищ лейтенант.

– Я знаю, что армия ходит медленнее, чем обещает штаб, – сказал Шатров. – Это я знаю по опыту. Копай, старшина.

* * *

Армия не пришла ни на второй день, ни на третий.

Каждое утро на востоке начиналась артиллерия. К вечеру затихала. Наши стреляли с паузами, немецкие батареи отвечали чаще. Канонада оставалась там же, километрах в пятнадцати.

На второй день по отряду ходили разговоры, что завтра. На третий разговоры утихли. Люди перестали смотреть на восток.

Ночью мороз опускался до двадцати пяти. Костров не разводили: немецкие миномётчики видели насыпь. Спали в землянках по шесть человек на три шинели. Пахло асфальтом, глиной и потом.

Пыжов выдавал банку на двоих. Промёрзшую тушёнку рубили, отогревали кусочки во рту. Кулешов уверял: калорий столько же, всё остальное – психология.

Ему никто не верил. Лёня, у которого после Гридина по-прежнему болели пальцы, спал в обнимку с рацией, чтобы не замёрзли батареи, и ругался во сне азбукой Морзе, постукивая пальцами по корпусу. Стрижов однажды разобрал, что он там стучит, и отказался пересказывать, сказав только, что радисты, оказывается, знают такие слова, каких не знают даже лыжники.

Немцы пришли на четвёртый день, с запада, с той стороны, откуда их и ждали.

С запада вышли два бронетранспортёра. За ними – около двухсот пехотинцев по сторонам шоссе. Следом выкатились два лёгких танка с короткими пушками. Шатров проверил позиции противотанковых ружей. Их выменяли у второй волны за мешок шоколада. Ещё было двадцать бутылок с бензином и связки гранат. Подпустить ближе.

На ста метрах Федот Кривцов пробил первому танку борт. Танк загорелся. Второй развернулся, ушёл. Бронетранспортёры встали в полукилометре и открыли огонь по насыпи. Пули рикошетили от мёрзлого асфальта.

Пехота шла перебежками. Шатров подпустил на триста метров, дал сигнал Кулешову. Миномёт стоял за насыпью, в лощине. Ориентиры пристреляли накануне – по белым столбикам.

Мины разорвались в цепи. Пехота залегла. Шпак бил короткими из капонира. Диски держал под рукой. Второго номера не взял.

В третью атаку немцы пошли к мосту по шоссе и кюветам, под огнём бронетранспортёров. Мины кончались, Кулешов бил по одной. Каски появились в двадцати шагах. Немец привстал и бросил гранату. Она упала в ход сообщения, рядом с Пыжовым. Старшина схватил её, швырнул обратно. Рвануло над кюветом.

– Гранаты! – крикнул Шатров. – Все, что есть! В кювет!

С насыпи бросили гранаты. Кювет затянуло дымом. Немцы отступали к бронетранспортёрам, тащили раненых. Кривцов выстрелил по ближней машине, попал в мотор.

Бронетранспортёр задымил и встал.

– Федот! – крикнул Шатров. – Ты где так стрелять научился?

– Так я охотник, товарищ лейтенант, – сказал Кривцов, не отрываясь от прицела. – У нас в Ветлуге медведя с одного выстрела берут. А этот, – он кивнул на бронетранспортёр, – он же больше медведя. В него промахнуться совестно.

Немцы атаковали четыре раза за день. К вечеру они отошли на исходные и зарылись в снег в полукилометре от моста. Отряд потерял пятерых.

На пятый день, утром, Жору убили.

С утра немцы обстреливали насыпь из миномётов. Раз в десять минут, по участкам. Шпак решил сменить позицию.

– Правый фланг не вижу.

Шпак взял ДП, пошёл по ходу сообщения на запасную позицию. Тридцать метров правее. Мина разорвалась, когда он выходил из хода.

Шатров увидел столб снега на насыпи и побежал. Пыжов успел первым. Сидел в ходе сообщения, держал целый пулемёт. Шпак лежал на спине. Осколок вошёл в шею. На лице не было даже копоти – сегодня он ещё не стрелял.

– Как же так, товарищ лейтенант, – сказал Пыжов, не поднимая головы. – Он же маленький. В него же попасть нельзя было.

Шатров опустился рядом. Жору похоронят в землянке: мёрзлую землю больше нечем брать. Тот ещё при рытье говорил, что в Ростове землянок не бывает, бывают подвалы.

Пыжов передал ДП Кривцову. Федот подержал его, молча унёс в капонир.

* * *

На пятый день, к полудню, из штаба батальона прибежал посыльный и передал приказ капитана Сухова, который командовал теперь всеми тремя отрядами на этом участке. Приказ был такой: отряду Метелина атаковать высоту за шоссе, на востоке, откуда била немецкая батарея, и пробиваться навстречу армии.

– Сколько у немцев на высоте? – спросил Шатров посыльного.

– Не знаю, товарищ лейтенант. Капитан сказал, батарея.

– Батарея и рота охранения. По открытому полю, два километра, днём. – Шатров посмотрел на восток, где над высотой висела утренняя дымка. – Передай капитану: атакую ночью. Не сейчас. Этой ночью.

– Капитан сказал сейчас.

– А я сказал ночью. Иди, передай слово в слово, он поймёт.

Через час посыльный вернулся. Ответ Сухова: «Ладно».

Ночью Стрижов с двенадцатью лыжниками обошёл высоту по оврагу, забросал батарею гранатами, подорвал два орудия и вернулся, потеряв одного. Днём, по открытому полю, это стоило бы половины отряда. Армия от этого ближе не стала, но Шатров и не надеялся.

На шестой день канонада на востоке стихла. К полудню Лёня связался с бригадой. Армия не прорвалась. Корпус держит шоссе своими силами. Приказ – оставаться до особого распоряжения.

– Д-до ос-собого, – повторил Лёня и снял наушники. – Т-товарищ лейтенант. Эт-то как?

– Это значит, что никто не знает, сколько, – сказал Шатров.

Шатров поднялся на насыпь. На востоке пустое шоссе. Там, в пятнадцати километрах, остановилась армия. Он сел у бруствера.

За шесть дней потеряли девятерых. У соседей, которые не копали, – втрое больше. Шатров перебрал фамилии. Шпак. Разница в потерях его не вернёт.

К вечеру прискакал связной Буряка. Лошадь взмокла, мальчишка едва отдышался. С севера бил свежий немецкий полк с артиллерией. Удары ложились на стыки корпуса, в самые слабые места.

– Откуда знают? – спросил Шатров.

– Разведка ихняя везде лазает. – Кавалерист глотал воздух, и слова у него вылетали кусками. – Товарищ капитан Буряк велел сказать: у них в Липках штаб полка. В Липках. Там связь, там телефоны, туда им всё доносят. Они оттуда по нам и бьют, как по нотам. Мы языка взяли, связиста, он сказал. Командир полка там сидит, полковник. Штаб в школе, а полковник в доме у попа живёт.

Шатров посмотрел на Стрижова, стоявшего рядом, и Стрижов, не дожидаясь вопроса, сказал:

– До Липок километров двенадцать, товарищ лейтенант. Я был там в прошлую субботу, когда за второй волной ходили. Там за селом овраг, по оврагу можно подойти к самой околице.

– Ночью пройдёшь?

– Пройду, товарищ лейтенант. По оврагу пройду.

На насыпи Пыжов выдавал холодный ужин: банка на двоих, сухари, горсть сахара. Последнюю ливерную колбасу покрутил в руках и, не открывая, убрал отдельно, в боковой карман.

Ливерную колбасу Жора требовал произвести в генерал-майоры. Пыжов закрыл вещмешок.

Немецкий полк бил с севера. При отходе ударит в открытый фланг. Надо сорвать ему управление. Шатров разложил карту Пелагеи в землянке у моста. Липок на ней не было. Кулешов вписал село сбоку, со слов Стрижова, поставил вопросительный знак.

– Серафим, – сказал Шатров. – Мне нужен полковник.

– Какой полковник? – Кулешов поднял голову от своих таблиц.

– Немецкий. Из Липок. Живой.

Глава 13

Баню за поповским домом топили с восьми вечера. Берёзовый дым стелился по оврагу. Стрижов лежал у края и поглядывал на трубу.

– Товарищ лейтенант, – сказал он шёпотом. – Они там парятся. Немцы. В нашей бане.

– В поповской, Стрижов. Не путай.

– Всё одно в нашей. – Стрижов помолчал и добавил с тоской: – Я последний раз в бане был в декабре, в Люберцах. Перед отправкой.

До Липок было двести метров. Дворов восемьдесят, церковь на пригорке. В двухэтажной школе у церкви светились окна первого этажа. От неё тянулись провода – по шестам, заборам, прямо по снегу к избам и дороге.

У штаба подъезжали и отъезжали сани. Люди с бумагами бегали через крыльцо. Поповский дом стоял за школой, у оврага. Ниже, у ручья, дымила баня. У обеих дверей – по часовому. В доме темно.

Пленный связист назвал полковника: фон Ранцау, пятьдесят два года, померанский помещик, воевал ещё в ту войну. Непьющий, аккуратный. Каждый вечер в девять идёт в баню, если нет наступления. Привык под Можайском в декабре. Денщик топит, весь полк знает расписание.

– Бабах будет? – спросил Жаров, выслушав план.

– Будет. Но тихий, Кирилл. Провода режешь ножом. Бабах только в конце, по школе, и только когда полковник в санях.

– Тихий бабах, товарищ лейтенант, это не бабах. Это недоразумение.

– Тогда будет два. Один тихий, для дела, второй громкий, для души. Согласен?

Жаров согласился и занялся остатками тола в мешке.

Жаров с тремя бойцами перережет провода за школой: там они сходились на одном шесте у ручья. Пока штаб ищет обрыв, Стрижов снимет часового у дома. Шатров, Пыжов и двое займутся баней.

Кривцов лёг с пулемётом у школы. Прежде это место занял бы Шпак. Когда полковника усадят в сани, Жаров подорвёт штаб. Отход – оврагом.

Без пяти девять Жаров ушёл к проводам. В девять из дома вышел высокий человек в шинели внакидку. С денщиком прошёл к бане, кивнул часовому. Через пять минут денщик вернулся на крыльцо и закурил. Шатров проверил часы. На животе ватник намок и начал схватываться льдом.

Связист говорил: полковник парится сорок минут. Брать после первого захода, когда разомлеет. В предбаннике ещё может дотянуться до пистолета.

В прошлой жизни Шатров ходил в баню по пятницам с командиром соседнего батальона. Того уже не было. Жоры тоже. Он бы потом рассказывал про эту операцию до старости, добавляя по полковнику.

Шатров снова посмотрел на двери бани. Ещё рано.

В девять двадцать связь в школе пропала.

На школьное крыльцо выскочил человек без шинели, закричал. Из окна второго этажа ответили. Двое связистов с фонарями побежали к шесту. Жаров пропустил их, спустился по ручью. У обрезанных проводов замелькали фонари. В школе хлопали двери.

Часовой и денщик повернулись к школе. Из-за угла вышли Пыжов и Сабиров. Через пять секунд у двери никого не осталось.

В предбаннике на лавке лежали шинель, китель, брюки, фуражка. Под лавкой – начищенные сапоги. На гвозде ремень с кобурой. Шатров снял его, повесил на плечо, открыл парную. В лицо ударил пар. На верхнем полке лежал худой седой человек, хлестал себя веником по спине. Услышал дверь, сказал по-немецки, не оборачиваясь:

– Ещё пару, Ганс. И закрой дверь, ты выпускаешь тепло.

Шатров взял ковш и плеснул на камни. Пар обжёг лицо, пот потёк под ватник.

– Спасибо, Ганс, – сказал полковник и перестал хлестаться, блаженно выдохнув.

– Лёгкого пара, герр оберст, – сказал Шатров по-русски.

Ранцау повернул голову. Увидел автомат, лётный шлем. Побледнел, сел, прикрываясь веником. Произнёс длинную фразу. Пыжов заглянул через плечо Шатрова.

– Чего он говорит, товарищ лейтенант?

– Не знаю. Думаю, спрашивает, можно ли ему одеться.

– А можно ему одеться?

– Нельзя, старшина. Некогда. Заверни его в шинель и в сани.

* * *

Ранцау завернули в шинель поверх голого тела и полотенца. Пыжов натянул ему сапоги. Сабиров взял одежду. В овраге полковника усадили в сани, укрыли тулупом. Бэтээр обернулся и фыркнул.

Когда сани тронулись, Жаров подорвал угол школы – комнату начальника штаба и телефонную станцию. Кирпичи посыпались в снег, в проломе занялось пламя. Кривцов бил по крыльцу. В селе кричали, стреляли из окон и с улицы.

Уходили оврагом, где можно – бегом. Через полчаса в Липках ещё стреляли, но за отрядом никто не шёл. Полковник молчал все двенадцать километров. Один раз, когда сани тряхнуло на корне, выругался. На привале Пыжов протянул ему флягу.

– Шнапс, – пояснил Пыжов. – Пелагеин. Для сугреву. Тринкен.

Ранцау отпил и закашлялся, согнулся в санях. Пыжов дождался, пока откашляется, забрал флягу.

– Гут? – спросил Пыжов.

– Гут, – прохрипел полковник.

– Вот, – сказал Пыжов Шатрову с удовлетворением. – А говорят, у них с нами общего языка нету.

К утру вернулись в бригаду. Сухов вышел из землянки в полушубке. Оглядел седого человека в санях, полотенце под тулупом.

– Кого привёз, Метелин? Попа?

– Командира полка, товарищ капитан. Который вас с севера бил.

– Где ж ты его взял, Метелин?

– В бане.

Сухов посмотрел на Ранцау, снял шапку, почесал затылок.

– В донесении такое не напишу. Не поверят. Сам пиши.

– Я донесений не пишу, товарищ капитан. Я их рассказываю.

К полудню немецкие атаки с севера пошли разрозненно. Батальоны били по отдельности, бригада отбила их до вечера. На следующий день пришёл приказ отходить с шоссе в Дорогобуж. Корпус отходил двое суток. Полк Ранцау не преследовал.

* * *

Поминки по Жоре устроили вечером третьего дня в Дорогобуже, в комендатуре, в той самой комнате на втором этаже, где месяц назад танцевали под патефон.

Патефон стоял закрытый на подоконнике. Помянули Горелова, Селезнёва, погибших у Луг и девятерых с шоссе. Пыжов выдал консервы, свежий хлеб и спирт, выменянный в больнице за три банки сардин.

Шура привела Аркадия Львовича. Тот сел в углу, пил маленькими глотками. Ранцау Шатров привёл для допроса после ужина. Хотел оставить в соседней комнате под охраной, но Пыжов поставил перед полковником кашу и ложку. Тот взялся за еду.

Ранцау сидел в шинели поверх кителя. Полотенце повязал на брюках: ремень остался у Шатрова. Ел быстро, не поднимая глаз. Бойцы поглядывали на него.

– Товарищ лейтенант, – шепнул Стрижов, наклонившись к Шатрову. – А он нашу кашу ест. Это ему не вредно? Он же немец.

– Немцы тоже едят кашу, Стрижов. Только называют её по-другому.

– А как они её называют?

– Не знаю. Спроси у Кулешова.

Пыжов встал. Разговоры за столом стихли.

В руке у него была банка. Узкая, жестяная, с жёлтой этикеткой. Ливерная колбаса.

– Вот, – сказал Пыжов. – Это Жорина.

Он поставил банку среди мисок. Стрижов посмотрел на неё.

– Что теперь с ней?

– Ничего. Есть не будем. Понесу.

– Куда понесёшь, старшина?

– Куда пойдём, туда и понесу. – Пыжов взял банку со стола и повертел в руках, как вертел её тогда, на шоссе. – Жора её в генералы произвести хотел. Помните, в Гридине? А я не дал. Так пусть теперь при мне будет. Генералом.

Пыжов достал из вещмешка тряпицу, развернул. Внутри горсть ржаных сухарей. Шатров видел, как старшина отложил их после боя на болотце. В тот вечер вернулись с миномётной плитой и без Тимки.

– Тимкины, – сказал Пыжов. – С того мешка. Я их тоже ношу.

Он завязал сухари обратно, положил банку рядом с ними, в отдельный карман вещмешка, и затянул завязки. Больше про это никто не сказал ни слова, пока Стрижов, помолчав, не поднял кружку.

– За Жору, – сказал он. – За то, что он арбуз три раза продал. Я, когда он рассказывал, не поверил. Думал, врёт. А теперь думаю, не врал. Он такой был, что мог и четыре раза.

Выпили за Жору, потом за арбуз. Шура заговорила впервые за вечер:

– В Ростове у него мать и две сестры. Он в Гридине рассказывал, когда палец перевязывала. Написать надо.

– Я напишу, – сказал Шатров.

Кулешов снял очки, протёр. Шура смотрела в стол, Лёня опустил голову. Полковник перестал есть.

Ранцау негромко обратился к Кулешову. Тот выслушал, повернулся к Шатрову.

– Он спрашивает, вы ли командир, которого называют Шнеештурм. Метель.

– Скажи ему, что это я.

Кулешов перевёл. Ранцау кивнул и заговорил снова. Серафим переводил по частям, переспрашивал незнакомые слова.

– Он говорит, что за вашу голову назначена награда. Пять тысяч марок. Это было неделю назад. Теперь, говорит, будет больше. Он говорит, в штабе армии есть офицер, гауптман, парашютист. Который прыгал на Крите. Он требовал себе людей, специальную команду, и ему отказывали, потому что парашютисты нужны на фронте. – Кулешов послушал ещё. – Теперь не откажут. Теперь, говорит, ему дадут всё, что он попросит. Потому что вы украли командира полка из бани, и это будет смешно всей армии, а над армией нельзя смеяться.

– Как зовут гауптмана?

Ранцау ответил сразу.

– Хорн, – сказал Кулешов. – Дитрих Хорн.

Полковник добавил короткую фразу. Кулешов замолчал. Шатров переспросил.

– Он говорит, – сказал Кулешов, – что за ним придут. Что его дивизия не оставит командира полка у партизан. Что они придут быстро, пока его не увезли. – Кулешов помолчал. – И ещё он спрашивает, можно ли ему ещё каши.

Пыжов, не говоря ни слова, взял у полковника миску и пошёл к котлу.

Глава 14

У колодца выстроилась очередь. Пыжов раздавал консервы.

Каждой давал по банке, объяснял, что внутри и как есть. Шмальцфляйш оставил: генералов даже на Восьмое марта не раздают.

Давал он советскую тушёнку, майоров, и немецкую ливерную колбасу, разжалованную, но съедобную, и сардины, полковников, которых оставалось мало и которые шли только старухам и беременным. Эрзац-мёд он не давал никому, потому что, по его словам, это было бы оскорблением женского пола. Бабы брали банки, крутили их в руках, нюхали, смеялись, и одна, молодая, рябая, с грудным младенцем на руках, вдруг поцеловала Пыжова в небритую щёку.

Пыжов покраснел. Следующие три банки отдал, глядя в землю. Сбился со счёта, начал с тридцать седьмой.

– Товарищ старшина, – сказал Шатров, подойдя к колодцу, когда очередь кончилась. – Сколько раздал?

– Шестьдесят одну, товарищ лейтенант.

– А сколько осталось?

Пыжов прижал к боку оставшийся ящик.

– Осталось, товарищ лейтенант, столько, сколько надо. Больше не спрашивайте. Праздник же.

Праздник в Гридине устроили для отряда, но бабы об этом, кажется, не догадывались и считали, что праздник для них.

Отряд пришёл из Дорогобужа накануне, в субботу, на шести санях: Шатров решил, что после шоссе людям нужны сутки не в городе, где всё время кто-то бегает с бумагами, а в деревне, где топят печи и никто не бегает.

Пелагея встретила с коромыслом на околице. Поздоровалась со всеми по имени. Спросила про Жору, выслушала, перекрестилась. Потом про Горелова. Шатров рассказал об остальных.

Вечером, в субботу, в её избе опять пекли блины, хотя до следующей Масленицы был целый год. Мука была с дорогобужской мельницы, которую партизаны пустили в ход неделю назад. Масло было уже своё, гридинское, из-под двух коров, которых немцы не нашли в ноябре, потому что Пелагея прятала их в лесу, в заброшенной смолокурне, всю осень.

Последнюю курицу съел унтер. Пелагея сказала: больше не придёт, заводить не для кого. Нюрка и Митька сидели на полатях, смеялись над Кулешовым. У него от блинов запотевали очки. Снял их, показал исчезающую монету. Прятать умел. Находил всегда не там, где обещал.

– Командир, – сказала Пелагея Шатрову, подсев к нему у печки. – А этот ваш кавалерист, чубатый. Он к нашей Шуре всерьёз или так?

– А вам зачем, Пелагея Ивановна?

– Мне ни за чем. Меня бабы спрашивают. У нас на деревне интерес.

Шура сидела у окна с новыми белыми валенками на коленях. Настоящие, катаные, подшитые войлоком. Сивоконь стоял рядом, смотрел на улицу.

Час назад Сивоконь вошёл с ними под мышкой, положил Шуре на колени. Она подняла глаза. Он ждал. Валенки она не вернула. Теперь проводила пальцами по подошвам, снова по белому войлоку.

– Всерьёз, Пелагея Ивановна. С самого знакомства.

– А она что же?

– А она пока думает.

– Долго думает. – Пелагея покачала головой. – Бабий век короткий, а война длинная. Ты ей скажи, командир. Тебя она послушает.

– Меня она не послушает. Меня она лечит.

Пелагея хмыкнула и встала, и Шатров решил, что разговор окончен, но Пелагея, постояв, протянула ему руку.

– Пойдём, командир. Спляшем. Восьмое марта у нас или что?

– Пелагея Ивановна, я не умею.

– А никто не умеет. Кто умел, тот на фронте. Пойдём, говорю, бабы смотрят.

Бабы смотрели. Кулешов отложил монету, взял гармонь Фроловых. Начал «Барыню», сбился, заиграл снова. Пелагея пошла по кругу с платочком. Шатров топтался перед ней в валенках.

Пыжов и Стрижов хохотали. На полатях заливались Нюрка с Митькой. Шура подняла голову от валенок, улыбнулась. Шатров ещё три минуты пытался попасть в такт.

* * *

Утром, в воскресенье, Восьмого марта, когда в Гридине ещё спали после блинов, из Дорогобужа прискакал Стрижов, на коне Сивоконя, который он выпросил в эскадроне на одну ночь под честное слово.

– Немцы, товарищ лейтенант, – сказал он, соскакивая у крыльца. – Идут за полковником. Со смоленской дороги. Два батальона пехоты на машинах и на санях, и впереди броневик. Партизаны видели, Лопатин прислал. К ночи будут в Дорогобуже. А самолёт за полковником, говорят, прилетит только ночью, в двенадцать.

Шатров проверил часы. Восемь утра. Самолёт в полночь, немцы могут подойти уже к полудню. Даже если Дедушка задержит их до вечера, Ранцау останется в городе.

– Где они сейчас? – спросил Шатров.

– У Ключей, где развилка. Шли от Смоленска всю ночь. Там у них привал.

У Ключей отряд проходил три недели назад. На столбе немецкие жёлтые указатели. Направо – Дорогобуж, большая дорога. Налево – Ушаково.

Лесная дорога шла через овраг и через четыре километра упиралась в болото. Зимой её держал лёд.

Шатров посмотрел на Жарова.

– Стрижов, – сказал он. – Жаров. Кулешов. Кривцов. Двадцать человек с оружием. Через десять минут у саней.

Праздник в Гридине кончился.

Бабы стояли у колодца с банками в руках и смотрели, как отряд, не доевший блинов, грузится в сани. Пелагея вышла на крыльцо и ничего не спросила. Только перекрестила сани издалека, по одним, по другим, по третьим.

Двенадцать километров лесом прошли за два часа. На немецком привале ещё дымились кухни. Под ёлкой стоял шестиколёсный броневик. До развилки – полтора километра.

Шатров и Жаров подползли к столбу. К двум стрелкам прибили новую: «Dorogobusch 18 km». Жаров вынул клещи, за пять минут снял все таблички. Прибил обратно. Теперь Дорогобуж был налево, Ушаково – направо.

Отползли в лес. Жаров осмотрел клещи, спрятал за пазуху.

– Это ж не бабах, – сказал он. – Это, товарищ лейтенант, как бы бабах, только в голове у немца.

Отряд ушёл по лесной дороге вперёд, к оврагу у речки, и там, где дорога спускалась к мосту, крутыми петлями, между двумя склонами, заросшими ельником, лёг в засаду. Кулешов поставил миномёт за гребнем, по ту сторону оврага, и пристрелялся по мосту одной миной, пока немцы были далеко.

Кривцов лёг над дорогой с противотанковым ружьём. Жаров заминировал мост. Шатров занял склон у дороги. Ждали два часа.

С ели сыпался иней за воротник. Шатров вжал голову в плечи. Полковник в Дорогобуже ждёт самолёта. Шура, наверное, ещё разглядывает валенки. У моста упала шапка снега. Шатров поднял автомат, затем опустил.

Колонна пришла в третьем часу дня.

Впереди шла машина с офицерами. За ней грузовики, сани. Броневик – в хвосте. На подножке головной стоял полицай, махал рукой назад, к развилке. Кричал: дорога не та, на Дорогобуж направо. Офицер слушал, показывал назад, на указатель. Колонна шла дальше.

Головная машина въехала на мост, и Жаров повернул ручку.

Машина загорелась. Задние встали на узкой дороге между склонами. Кулешов бил по грузовикам в середине. Кривцов пробил два, поджёг третий. Пехота прыгала из кузовов в снег по пояс. Со склонов ударили автоматы. Через двадцать минут огонь начал стихать.

Броневик в хвосте дал задний ход, сшиб двое саней и ушёл обратно, к развилке, поливая лес из башенного пулемёта. Кривцов стрелял по нему дважды и оба раза промахнулся, потому что броневик прятался за машинами. Больше Шатров его в тот день не видел.

К вечеру немцы отступили к развилке, затем на смоленскую дорогу. До города не дошли.

В полночь на площадке за Дорогобужем сел двухместный самолёт. Ранцау подвели к нему в собственной шинели и брюках. Полотенце он сохранил. У крыла остановился, нашёл глазами Шатрова.

– Метель, – с трудом сказал полковник по-русски. – Спасибо. За кашу.

Шатров кивнул. Полковника посадили на заднее сиденье, лётчик дал газу, и самолёт, подпрыгнув три раза на кочках, ушёл в чёрное небо, на восток.

* * *

На следующий день пришла девчонка из Кузьминского, та, что сообщила о трёх пленных. Девять километров пешком в чунях, обмотанных тряпками. На ногах пузыри. Шура увела её к Пелагее, усадила в тепло. Там девчонка заговорила.

Броневик пришёл в Кузьминское утром, вместе с санями, на которых ехали немцы в белых балахонах, и среди них был высокий, худой офицер, который ни разу не повысил голос. Немцы шли по дворам и смотрели на баб. Смотрели на кофточки. У кого на плечах, под тулупом или поверх, был парашютный шёлк, тех выводили на улицу.

Хромую Настю, которой в феврале продавали шёлк за валенки, вывели первой. Её избу подожгли первой. Потом ещё шесть. Людей не трогали, только выгнали из изб на мороз, с детьми, в чём были, и заставили смотреть, как горят дома. Офицер в белом сказал через переводчика, что так будет с каждой деревней, где кормят парашютистов и где носят парашютный шёлк. Что шёлк теперь не валюта, а приговор.

– Он так и сказал? – переспросил Шатров. – Приговор?

– Так и сказал. Переводчик говорил, я слышала. – Девчонка смотрела на Шатрова снизу, из-под Пелагеиного платка, мокрыми глазами. – А Настя стояла и смотрела, как её изба горит. И кофточка на ней была, шёлковая. Она её так и не сняла.

Шатров вышел на крыльцо. Бабы у колодца стояли кучкой, и было тихо. На нескольких из них, поверх тулупов, белели шёлковые кофточки. Пелагея вышла следом и встала рядом с ним.

– Сымать надо, – сказала она. – Всем. Сегодня же. И в печь.

– Не надо в печь, Пелагея Ивановна. Спрятать. Шёлк ещё пригодится.

– Для чего пригодится, командир? Чтоб по нему нас жгли?

Пыжов, стоявший на ступеньках ниже, откашлялся.

– Это что ж выходит, товарищ лейтенант, – сказал он негромко. – Банк-то наш лопнул. Не от инфляции. От немца.

– Выходит, так, старшина.

– А я говорил, в валенки надо. – Пыжов посмотрел на баб у колодца, на белые кофточки поверх тулупов, и махнул рукой. – Валенки немец не жжёт. Валенки он сам носит.

Шатров смотрел на дорогу к Кузьминскому. Броневик ушёл из засады. Два противотанковых ружья не смогли его поразить. Для бутылки с бензином надо подойти на двадцать шагов, для связки гранат – на пять. Пока отряд ищет его, он жжёт следующую деревню.

– Кривцов, – позвал Шатров, не оборачиваясь.

Федот Кривцов, сидевший на крыльце с ружьём на коленях, поднял голову.

– Сколько весит этот броневик, как думаешь?

– Тонн шесть, товарищ лейтенант. Может, семь.

– А сколько весит лёд на Уже в конце марта?

Кривцов подумал, почесал подбородок и сказал, что лёд в конце марта не весит ничего, потому что в конце марта это уже не лёд, а каша, и дороги тоже каша, и в эту кашу броневик сядет по брюхо и не вылезет, если его туда загнать.

– Вот и загоним, – сказал Шатров и пошёл в избу, к Пелагее, спросить, какие дороги в районе раскисают первыми.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю