444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тайниковский » Купол (СИ) » Текст книги (страница 10)
Купол (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Купол (СИ)"


Автор книги: Тайниковский


Соавторы: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 22

Лёня стучал по спинке больничной койки костяшкой пальца, и Митька, сидевший на соседней койке, повторял за ним, морща лоб, по спинке своей.

– Т-точка, – говорил Лёня. – Т-тире. Это «А». Ну-ка.

Митька повторял. Нюрка выбивала быстрее и смотрела на брата сверху вниз. Лёня лежал с разорванной щекой.

Аркадий Львович перешивал щёку дважды. Лёня от скуки учил морзянке всех, кто подходил. Дети жили в Шуриной каморке и приходили первыми.

– Б-буква «Б», – сказал Лёня. – Т-тире, точка, точка, точка.

Митька застучал и сбился, Нюрка застучала и не сбилась, и Лёня глянул на неё, и Шатров, стоявший в дверях, увидел, как Лёня улыбнулся здоровой половиной лица.

– А теперь с-слово, – сказал Лёня. – Я стучу, вы г-говорите.

Он постучал коротко, быстро, чисто, без единой запинки, как всегда, когда стучал, а не говорил. Нюрка шевелила губами, считая, а Митька смотрел на сестру.

– «Мама», – сказала Нюрка.

– П-правильно, Нюра.

Нюрка улыбнулась, потом перестала улыбаться и отвернулась к окну, и Лёня, поняв, сказал, что сейчас простучит другое слово, смешное, и простучал «Бэтээр», и Митька засмеялся, потому что Бэтээра знал и любил, и катался на нём по двору комендатуры, когда отряд стоял в городе.

Нюрка засмеялась. Через десять минут все восемь раненых стучали по спинкам коек, выкрикивали буквы. Врач заглянул.

– Не больница, телеграф.

Выгонять никого не стал.

Из открытых окон тянуло черёмухой. Шатров задержался у двери, затем вышел в коридор.

Санитарки из эшелона стирали, разносили еду, перестилали. Косынки сшили из купола, который Шура забрала у Пыжова. Аркадий Львович теперь спал по пять часов.

На подоконнике в коридоре стояла консервная банка с полевыми цветами, лютиками и незабудками. Кто её поставил, никто не знал. Шатров постоял возле неё и пошёл искать Шуру.

Шура скатывала выстиранные бинты. Четвёртая стирка: серые, тонкие, рвутся от натяжения. На Шатрова не подняла глаз.

– Завтра в штаб группы, – произнёс Шатров. – Со мной. Возьмите двух девчонок, самых глазастых. И дегтярного мыла, сколько есть.

– Это для ваших своих?

– Для них. Их ждут через три дня, двадцать пятого. Может, двадцать четвёртого к вечеру. Человек триста. В нашей форме, с нашими документами, с нашим оружием. Скажут, что пришли из-за линии фронта, с пополнением, от пятидесятой армии.

– И вы хотите, чтобы я их в бане посмотрела.

– Хочу. – Шатров сел на табурет у двери. – Шура, вы за пять месяцев у нас в отряде всех перемыли. Сколько раз?

– Каждого раз по двадцать. – Шура положила бинт. – У каждого вши. У каждого, товарищ лейтенант. У Кулешова, у Стрижова, у Пыжова, даже у вас. У всех, кто здесь больше месяца. Их выведешь, через неделю новые. Хоть дёгтем, хоть керосином.

– А у тех, кто пришёл из-за фронта неделю назад?

Шура посмотрела на него.

– У тех, кто неделю, тоже есть. У окруженцев есть. У всех, кто в лесу был, есть. – Она взяла следующий бинт. – Нету только у тех, кто вчера из казармы.

– Вот. А казарма у них немецкая. С немецкой прачечной.

* * *

В штабе Белова майор особого отдела выслушал Шатрова. Откуда сведения? От пленного. Где пленный? Умер. Майор откинулся на стуле.

– Лейтенант Метелин, – произнёс он наконец. – Это вы полковника из бани взяли?

– Я, товарищ майор. С отрядом.

– И узел под Вязьмой вы жгли?

– Мой отряд, товарищ майор.

– И мост на Угре. – Майор взял со стола карандаш, повертел его в пальцах и положил обратно. – Я про вас слышал. Про вас все слышали. Вы, говорят, всё знаете заранее. Немцы у вас ходят по расписанию, как поезда. Я вам не верю, лейтенант. Не потому что вы врёте. А потому что так не бывает. Но я не дурак. Если вы правы, а я вас не послушаю, мне отвечать. Если вы неправы, а я вас послушаю, я потеряю один день и немного мыла. Что вам нужно?

Шатров попросил направлять всё пополнение с запада на санобработку. На околице – баня, три бочки горячей воды, Шура с помощницами. Основание: тиф, который с апреля гулял по краю. Вокруг, в огородах, заляжет отряд. Буряк – за селом.

– Тиф, – повторил майор. – Хорошо. Тиф так тиф.

* * *

Вечером Шатров обошёл штабное село. У школы стояли кони, коноводы дремали. Из радиостанции попискивала морзянка.

На улице кавалеристы, десантники, партизаны. Незнакомых не останавливали. Шатров проследил, как прошли к школе двое в чужих гимнастёрках. Ни один пост не спросил документов.

Завтра этим же путём придут триста человек. Шатров вернулся к бане проверить воду и посты.

Двадцать пятого после полудня с запада вышла колонна. Около трёхсот. Советская форма, петлицы, кубари. Шатров наблюдал из-за плетня.

Наши автоматы и винтовки. Целые сапоги, чистые шинели, сытые бритые лица. Шли в ногу. В корпусе так не ходили уже давно. Шатров посмотрел на банную дверь.

Командир колонны, высокий, представительный, с капитанской шпалой, доложил дежурному на околице, что пополнение из-за линии фронта прибыло в распоряжение генерала Белова. Дежурный, предупреждённый, сказал, что генерал рад, и что сначала баня, тиф, приказ. Капитан поморщился и сказал, что его люди здоровы, что они только что из-за фронта, что проверены.

Дежурный развёл руками: приказ, генерал строгий. Капитан осмотрел баню, бочки и Шуру. Согласился мыться взводами.

Первый взвод, тридцать человек, пошёл в баню.

Через десять минут Шура вышла, вытерла руки о фартук. Прошла мимо плетня, не повернув головы.

– Чистые. Все тридцать. Ни одной. И бельё у всех одинаковое, новое. А на белье штемпель. Орёл.

Шатров поднял руку. За плетнями, в огородах, этого жеста ждали сорок человек его отряда. За околицей, в роще, ждали сто двадцать всадников Буряка.

Шатров подождал, пока Шура и девчонки отойдут от дверей.

За плетнями сняли оружие с предохранителей.

Тридцать человек мылись в бане. Остальные стояли колонной. Из огородов ударили пулемёты, с двух сторон вылетели конники. Колонна рассыпалась. Одни стреляли, другие бросали оружие. Капитан рванул к бане, по-русски крикнул брать автоматы.

Стрижов подстрелил его у самой двери. Из бани выскакивали голые люди и бежали в огороды, и их ловили там же, в огородах, девчонки кричали, Шура ругалась, и через полчаса всё кончилось.

Пленных было сто сорок. Остальные легли у околицы или ушли в лес, и Буряк гонял их по лесу до ночи. Майор из особого отдела ходил среди пленных, смотрел на их лица, спрашивал фамилии и молчал, а потом подошёл к Шатрову.

– Ну, лейтенант, – произнёс он. – Считай, я тебе поверил.

– Спасибо, товарищ майор.

– Не за что. – Майор постоял, глядя на пленных, которых сгоняли к сараю. – Ты мне одно скажи. Ты знал. Ты знал за три дня. Откуда?

– Вши, товарищ майор, – сказал Шатров. – Немецкая поговорка: у кого нет вшей, тот не наш.

Майор посмотрел на него, хрипло засмеялся. Хлопнул по плечу и ушёл.

* * *

Гауптман Хорн стоял на опушке рощи в трёх километрах от села и смотрел в бинокль, как у околицы сгоняют к сараю пленных.

В цейсовский бинокль Хорн различал сарай, пленных в кальсонах, кавалеристов. У трёх бочек суетились санитарки.

Круглолицая кричала что-то у бани. Рядом с дверью лежал Остапенко. Бывший майор Красной Армии, перешёл в октябре. Неделю назад Хорн принял его под командование. Триста человек довёл без потерь. Дальше бани не прошёл.

– Баня, – сказал Хорн вслух, опуская бинокль. – Опять баня.

Кесслер промолчал. Хорн стоял бледный, поджав губы.

Операцию придумали не в его штабе, и он был против. Он говорил в штабе армии, что русские в тылу не дураки, что у них свои особисты и что колонна в триста человек, прошедшая из ниоткуда, вызовет вопросы. Ему ответили, что форма будет безупречной, оружие советским, документы подлинными, и что у Остапенко есть опыт.

Хорн сказал, что безупречность и есть главная ошибка: окруженец пятый месяц не бывает безупречным. Его не послушали, и теперь Остапенко лежал у бани, а триста человек, собранных по лагерям военнопленных, отобранных, проверенных, обученных, частью лежали у околицы, частью сидели у сарая, частью бежали по лесу от кавалеристов.

На Крите сорок человек его роты за два часа сократились до восьми. Там тоже ждали: греки, англичане, новозеландцы. Стреляли по висящим, по людям у контейнеров.

Потом говорили, что англичане читали шифры. Сейчас Хорн снова смотрел на людей, которых противник встретил по своему плану.

Но не это беспокоило Хорна больше всего.

Хорн снова навёл бинокль на баню. Вода подготовлена, санитарки ждут. Баню устроили заранее. И позиции у плетней тоже.

Они знали, что придёт колонна. Они знали, откуда она придёт, когда придёт и под каким видом. Они знали это тогда, когда Остапенко ещё не вышел из лагеря под Смоленском.

– Кесслер, – произнёс Хорн, не опуская бинокля. – Сколько человек в штабе армии знали про операцию?

– Не знаю, герр гауптман. Человек двадцать, может, тридцать.

– Двадцать или тридцать. – Хорн опустил бинокль. – В штабе армии нет русских шпионов, Кесслер. Я проверял. Абвер проверял. Если бы там был шпион, мы бы знали. А русские знали. – Он помолчал. – Этот лейтенант. Метель. Он знал про Бычий брод. Он знал про засаду у Сокольников и пришёл с другой стороны. Он знал про аэродром. Он знал, куда бить на узле. Теперь он знал про Остапенко. Он всегда знает на шаг вперёд. Иногда на два.

– Может быть, он просто умный, герр гауптман.

– Умный угадывает. – Хорн сложил бинокль и убрал его в футляр. – Этот не угадывает. Он знает. Он ведёт себя так, будто прочитал приказ раньше, чем его написали.

Кесслер застегнул подсумок, подождал.

– Что теперь, герр гауптман?

Хорн повернулся к лесу.

– Теперь «Ганновер», – ответил он. – Он уже идёт, со вчерашнего утра. С тем, что есть. Без танков, которые он сжёг на узле. Без бензина, который он утопил в Угре. Без Остапенко. – Хорн помолчал. – Корпус окружают, а мы займёмся Дорогобужем. У него там больница, Кесслер. Восемьдесят раненых. Он их не бросит. Он никого не бросает.

– И что тогда, герр гауптман?

– И тогда он придёт туда, куда мы скажем. Как всегда.

Глава 23

Первые подводы с ранеными ушли из Дорогобужа в четыре утра, и Бэтээр тянул самую тяжёлую, с восемью лежачими, а на козлах рядом с Лукой Ефимычем сидели Нюрка и Митька, закутанные в одно одеяло.

С крыльца больницы Шатров провожал тридцать две подводы. Собирали двое суток по деревням – всё равно не хватило. Двенадцать лежачих несли санитарки, по четыре на носилки. Шура шла в голове.

Аркадий Львович ехал на последней подводе, с ящиками инструментов и лекарств, прямой, в пенсне, в чёрном пальто, которое он надел, несмотря на жару, потому что в пальто, объяснил он, влезает больше. Вели колонну партизаны Лопатина, на юг, за Днепр, через лес, в Мшарское болото, на Лосиный остров, куда, по словам Лопатина, немцы не совались даже зимой, когда болото замерзало.

Сивоконь ждал у ворот с конём. Ему пора к перевозу, но он смотрел на Шуру. Она остановилась перед ним. Шатров отвернулся к детям на козлах. Нюрка держала брата за рукав.

– Ты там это, – сказала Шура наконец, громко, на всю улицу, так, как говорила всегда. – Под пули не лезь. Мне тебя штопать некогда будет.

– Не полезу, – сказал Сивоконь. – Ты валенки-то взяла?

– Май на дворе, дурень. Какие валенки.

– Взяла, спрашиваю, или нет?

Шура помолчала, потом кивнула, коротко, и пошла дальше, за подводами, не оборачиваясь, и Сивоконь постоял ещё, пока она не скрылась за поворотом, и потом сел на коня и поехал к перевозу догонять эскадрон.

Пыжов проводил Бэтээра взглядом.

– Под расписку отдаю. Если Лука хоть раз хлестнёт – пусть потом не обижается.

– Сколько идти? – спросил Шатров у Лопатина.

– Тридцать вёрст. С лежачими два дня. Если немец не перехватит.

– Не перехватит, пока мы держим переправу.

– А сколько вы её продержите, лейтенант?

– Сколько надо, – ответил Шатров. – Двое суток.

Лопатин почесал бороду. Третий день «Ганновера»: немцы давили с севера, востока, запада.

Дорогобуж оставят завтра или послезавтра. Шатрову нужны двое суток.

Двое суток, пока колонна дойдёт до болота. Переправа была в восьми километрах к востоку от города, у Кузина перевоза, где Днепр делал петлю и где через реку был брод, мелкий в июне и глубокий в мае. По этой дороге немцы шли на Дорогобуж с востока. Других дорог с востока не было: справа болото, слева лес на крутом берегу, в котором, как говорил Кулешов, не пройдёт и гусеничный трактор, если только у трактора нет крыльев.

Отряд пришёл к перевозу к семи утра: шестьдесят три человека, два противотанковых ружья, миномёт Кулешова и сорок одна мина, последние, двадцать дисков к ППШ на весь отряд и по две обоймы на винтовку. Эскадрон Буряка, сорок сабель, стоял в лесу на левом фланге, и больше у Шатрова ничего не было.

– Товарищ лейтенант, – сказал Пыжов, раздавая завтрак, который был и обедом, и ужином: банку тушёнки на троих и по два сухаря. – Это последнее. Больше нету.

– Совсем ничего, старшина?

– Совсем. – Пыжов подумал. – Кроме того, что в мешке. Но то не еда.

– То не еда, – согласился Шатров.

* * *

Немцы пришли в одиннадцатом часу.

Два пикировщика прошли над перевозом, развернулись. Завыли сирены. Шатров вжался в окоп и следил за снижающимся самолётом.

Бомбы легли в лес за окопами. Одна в реку, подняв столб воды выше деревьев. Самолёты ушли, а через десять минут пришли снова. Всего заходили трижды. После третьего захода в окопах у перевоза лежали двое убитых и пятеро раненых, и раненых оттаскивали в лес, где Маня Лыкова, которую Шура оставила при отряде, перевязывала их на земле, под берёзой.

По дороге с востока вышла пехота, развернулась на лугу – около двухсот. Следом два штурмовых орудия без башен. Танков не было. Те, что предназначались для этой дороги, сгорели у рампы.

– Серафим. По лугу, по цепи. Как подойдут к ивам.

Мины разорвались в цепи у ив. Пехота легла, открыла огонь через реку. Штурмовые орудия выползли к броду. Снаряд попал в бруствер пулемётного окопа. Шатров пробежал туда. Пулемётчик убит, второй номер сидел и смотрел на окровавленные руки.

– Власов! Ружьё давай!

Никита Власов, долговязый, из второй волны, лежал у противотанкового ружья Кривцова, которое он забрал себе после Вадика Морозова и с тех пор таскал повсюду. Он выстрелил по ближнему орудию. Промахнулся, выстрелил снова, и пуля ударила в лобовую броню и отлетела, высекая искры. Орудие развернуло ствол в его сторону.

– В борт, Никита! Жди, пока развернётся!

Орудие выстрелило. Земля засыпала Власова. Он вылез, отплевался, вытянул ружьё. Дождался, когда самоходка повернёт к броду, и пробил борт. Из люка пошёл дым.

Второе орудие отползло назад, к ивам, и оттуда больше не выходило.

Трижды немцы входили в брод. Воды по грудь, течение сносило падающих. К вечеру отошли. Раненого вынесло на отмель у их берега. Он лежал в воде до темноты, никто не забрал.

Вечером, в затишье, Пыжов прошёл по окопам и роздал то, что называл последним: по сухарю на двоих и по глотку воды из реки, которую Маня Лыкова кипятила в котелке за берёзой. Кулешов сидел у миномёта и пересчитывал мины, и мин было девятнадцать.

– Серафим, – сказал Шатров, подсев к нему. – На завтра хватит?

– На завтра хватит на полдня, товарищ лейтенант. Если стрелять, как сегодня. А если экономить, то на весь день, но тогда они пройдут.

– Значит, не экономь.

– Я так и думал. – Кулешов поправил очки. – Я просто хотел, чтобы вы сказали.

Ночь Шатров провёл в окопе у самой воды. Он не спал. Он лежал на бруствере, на спине, и смотрел в небо, почти июньское небо, которое в конце мая уже почти не темнело, а только серело к полуночи и снова начинало светлеть к двум.

Внизу шумела река. Шумела ровно, настойчиво, на броде, на камнях, и в этом шуме было слышно всё: плеск рыбы, шорох камыша, далёкий крик выпи на болоте. Немец на отмели у того берега перестал барахтаться ещё в сумерках.

За спиной уходили восемьдесят два раненых. Шура, врач в чёрном пальто, дети под одним одеялом. Шатров проверил часы.

С другого берега запели про девушку у фонаря. Мелодия «Лили Марлен». В комендатуре под неё танцевали.

Ночью немцы не атаковали, ночью они переправлялись.

В третьем часу Шатров услышал всплески выше по реке, где лес подходил к воде. Послал Стрижова. Тот вернулся через полчаса: резиновые лодки, по десять человек. На нашем берегу уже около пятидесяти, идут к тылу перевоза.

– В тыл, – сказал Шатров. – Значит, утром ударят с двух сторон.

– Что делать будем, товарищ лейтенант?

До острова колонне полдня. Сдать перевоз раньше – немцы догонят её на дороге. Шатров пошёл на левый фланг.

– Буряк, – сказал он. – Где Буряк?

Буряк был в лесу, на левом фланге, как раз там, куда шли немцы с лодок. Шатров пошёл к нему сам, пешком, в темноте, и нашёл его у костра, прикрытого плащ-палаткой, где капитан кормил своего коня сухарями из ладони.

– Капитан, – произнёс Шатров. – Пятьдесят немцев идут по лесу вдоль берега, к перевозу. Через час будут у нас в тылу. Им надо дать по зубам, пока они в лесу, пока растянулись.

– В лесу на конях? – Буряк поднял на него глаза. – В темноте? Коням ноги переломаем.

– Пешком, капитан. Без коней. С шашками.

Буряк долго смотрел на него, потом на коня, которому скармливал последний сухарь.

– Пехотой меня ещё никто не делал, – ответил он наконец. – Ладно, лейтенант. Один раз можно. – Он встал, отряхнул ладонь. – Но если мне коня, пока я пешком воюю, кто уведёт, я тебя, парашютиста, сам шашкой.

Конники спешились, ушли к берегу. Через полчаса в лесу закричали, затрещали редкие выстрелы. На рассвете Буряк привёл восемь пленных. Одиннадцать своих не вернулись, рука капитана перевязана.

– Больше пехотой не пойду. Никогда.

* * *

С восьми начала артиллерия. Рвали окопы, лес, брод. Шатров пересчитал людей: сорок один. Девять мин, двенадцать дисков. До полудня четыре часа.

В десять к нему приполз Лёня, с рацией на спине, и сказал, заикаясь, что штаб группы передаёт: Дорогобуж оставлен. Немцы вошли в город с севера час назад. Партизаны Дедушки отходят на юг, в леса.

– К-корпус окружён, – сказал Лёня. – Т-так передали. П-полностью. Кольцо.

– Колонна где? Лопатин выходил на связь?

– В-выходил. Час назад. Д-до острова восемь вёрст.

Восемь вёрст. Часы показывали десять ноль пять.

– Держим до двенадцати, – сказал он. – Передай всем.

В половине одиннадцатого немцы снова вошли в брод. Дошли до середины. Кулешов выпустил последние девять мин. Цепь откатилась.

Стрижов с пятёркой держал болото справа. Пыжов занял пулемёт у воды в центре. Стрелял короткими, ругался при каждой очереди. Жориными словами.

Около одиннадцати Шатров добрался до правого фланга. Стрижов с пятёркой сидел на сухом бугре. Били одиночными по кочкам. Немцы вязли в трясине, вытаскивали друг друга, наконец залегли в осоке.

Стрижов вытер грязь со рта, оскалил зубы.

– Товарищ лейтенант, – произнёс он, увидев Шатрова. – Вот если бы тут снег был, я бы их на лыжах. А так, по торфу, какой из меня мастер спорта. Одно название.

– Держи бугор, мастер. До двенадцати.

– До двенадцати удержу. А после двенадцати пусть сами. Мне ещё на острове санитарной службе воду носить, я обещал.

* * *

В одиннадцать двадцать орудие снова вышло из-за ив. Власов выстрелил, попал. С другого берега ответил пулемёт. Никита упал на ружьё.

До него двадцать метров. Орудие дымилось, Власов не шевелился. Пулемёт бил по окопу до самого отхода.

В двенадцать Лёня передал: колонна на острове, вся: все подводы, все носилки, все раненые.

– Отходим, – сказал Шатров. – По одному. Через лес. К болоту.

Уходили по одному. Шатров пополз последним к Власову. Вытащил из-под него ружьё. Лёня помогал. Пулемёт на том берегу молчал.

Шатров не задержался, потащил ружьё к лесу.

На опушке он оглянулся. Над Дорогобужем шёл чёрный дым. Восемь километров, не разглядеть, что горит. Больницу успели освободить.

– Товарищ лейтенант, – произнёс Стрижов, догнав его на опушке. – Идёмте. Там Шура ждёт. Она велела передать, что если вы опоздаете, она вам голову оторвёт.

– Передай ей, что голову я принесу сам.

Стрижов засмеялся, и Шатров засмеялся тоже, коротко. Они пошли в лес, на юг, к болоту, к Лосиному острову, где лежали восемьдесят два раненых, сорок из них лежачие, и где Шура ждала, чтобы оторвать ему голову.

Шли долго, по лесу, потом по гати, потом по колено в воде, по чёрной торфяной жиже, в которой нога уходила вниз, не находя дна, и проводник Лопатина шёл первым, прощупывая путь шестом. Пыжов шёл за Шатровым и нёс на плече ружьё Власова, которое никому не отдал, как не отдал когда-то ружьё Кривцова, и молчал всю дорогу. Лёня нёс рацию. Кулешов нёс плиту миномёта и на вопрос Стрижова, зачем ему плита без мин, ответил, что мины найдутся, а плиту второй раз не найдёшь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю