Текст книги "Купол (СИ)"
Автор книги: Тайниковский
Соавторы: Андрей Вершинин
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава 24
– Это, товарищ старший сержант, не конь, – произнёс Пыжов, стоя в овраге между Бэтээром и кавалеристом с ножом. – Это бронетранспортёр. Он у нас в штате отряда. Числится по боевой технике. Резать боевую технику запрещено приказом.
Коренастый кавалерист смотрел на автомат за спиной Пыжова. Не спал трое суток, не ел двое. Нож из руки не выпускал.
За ним стояли трое с котелками. У одного – горсть соли. Пришли готовыми.
– Каким ещё приказом?
– Моим. Старшины второй роты восьмой воздушно-десантной бригады. Приказ номер один. Бэтээра не резать.
– А мы жрать что будем, старшина? Приказ твой?
Пыжов вывел из-за спины автомат.
– Это, товарищ старший сержант, уже не ко мне вопрос. Это к генералу Белову. Или к немцу. Немец, говорят, хорошо кормит, если к нему с поднятыми руками. А ко мне с ножом не надо. У меня от ножей нервное.
Кавалерист посмотрел на Бэтээра, затем на автомат. Сплюнул, убрал нож за голенище. Трое с котелками пошли за ним.
– Товарищ старшина, – сказал Шатров, спускаясь в овраг, когда кавалеристы ушли. – Это какой по счёту?
– Пятый, товарищ лейтенант. За два дня. – Пыжов опустил автомат. – Вчера двое были из нашей бригады, так тем я банку дал, последнюю тушёнку, лишь бы отстали. А эти, конники, они же коней понимают. Они его прямо глазами режут, как увидят. Он же у нас самый толстый во всём котле.
У Бэтээра проступили рёбра. Щётки над копытами слиплись, шея похудела.
Другие кони ели кору и прошлогоднюю траву. Корпус голодал. Самолёты больше не садились: площадки в кольце, немцы били по кострам.
В корпусе резали коней, каждый день, по десятку, по два десятка. Варили мясо в котелках без соли, и кавалеристы, которые пять месяцев назад пошли в прорыв на этих конях, теперь ели их и плакали.
– Бэтээра не отдам. Хоть меня режьте.
– Никто его не отдаст, старшина. Он нам нужен.
– Нужен. Он нам нужнее, чем им. Им он на обед, а нам на всю дорогу. – Он погладил Бэтээра по шее, по проступившим позвонкам, и Бэтээр ткнулся ему мордой в плечо. – Армию убивает не бой, а пустой бак, вы сами говорили. А Бэтээр у нас и есть бак. На нём миномёт, на нём рация, на нём трое раненых, когда устают. Съесть его – это всё равно что бензин выпить.
* * *
Отряд вышел с Лосиного острова девятого июня, когда из штаба группы пришёл приказ: всем частям собираться к месту прорыва, на юго-восток, к лесам за Варшавским шоссе, откуда корпус будет рвать кольцо навстречу десятой армии.
Уходило их тридцать восемь. Двадцать четыре бойца, способных держать оружие, и четырнадцать раненых, которые могли идти. Сорок лежачих остались на острове с Шурой, с Аркадием Львовичем и с девками из эшелона, потому что нести их через кольцо было не на чем и некому, и потому что на острове, как говорил Лопатин, немец не достанет.
Шатров сказал Шуре: дойдёт до места прорыва и вернётся. Она кивнула.
– Знаю.
Стрижов прощался с Тоней Рыбаковой на гати, у самого края острова, и прощался так, что Шатров, проходивший мимо, прибавил шагу. Стрижов что-то говорил, быстро, много, про какую-то бочку. Тоня слушала, не перебивала.
Когда он замолчал, она сказала, что бочку она поставит сама, а он пусть лучше ногу бережёт, потому что без ноги какой из него мастер спорта. Стрижов сказал, что без ноги он будет мастером спорта по прыжкам на одной ноге. Тоня засмеялась, и это был первый раз, когда Шатров слышал, как она смеётся.
Шли девять дней, по кольцу, которое немцы сжимали каждый день, по лесам, по болотам, в обход деревень, где стояли немецкие гарнизоны, и через деревни, где гарнизонов не было, одни печные трубы да обгорелые срубы.
Ночами обходили гарнизоны. Днём над лесом висели двухвостые разведчики. На третий день кончились сухари, на пятый соль. На седьмой Пыжов достал из-под спичек три кусочка сахара. Отдал раненым. Сам жевал молодую берёзовую кору, отворачивался, сплёвывал.
– Серафим, – сказал Лёня на привале, не заикаясь, потому что говорил шёпотом, а шёпотом он почему-то не заикался. – Сколько человеку надо, чтобы жить? Ну, по науке.
– Две с половиной тысячи калорий в сутки, – сказал Кулешов, лёжа на спине и глядя в небо. – При нагрузке три тысячи. Мы сейчас получаем, по моим оценкам, двести. Берёзовая кора даёт почти ноль, но создаёт у желудка иллюзию работы.
– А сколько можно так?
– Долго. – Кулешов снял очки и положил их себе на грудь. – Человек без еды живёт недели три. Если есть вода. А у нас вода есть. Так что, Лёня, у нас с тобой ещё запас. Хватит до прорыва.
– А п-после прорыва?
– А после прорыва, – сказал Кулешов, – я съем целого барана. Сам. Без хлеба.
Лёня засмеялся шёпотом, и Пыжов, сидевший рядом с корой в зубах, сказал, что барана он Кулешову не даст, потому что на барана очередь, и первым в очереди стоит Бэтээр.
У лесных биваков лежали люди с запавшими глазами. Оружие держали на груди, почти не поднимались.
Шатров видел кавалеристов, которые вели коней в поводу, потому что кони не могли нести седоков. Видел раненых на волокушах, которых тащили такие же раненые. Видел генерала, один раз, мельком, у штабной землянки: невысокого, плотного, с лицом таким усталым, что Шатров отвёл глаза.
У штабной землянки стоял Белов, смотрел на проходящих. Скоро выведет корпус. Потом будут спрашивать, почему не всех. Шатров миновал штаб.
Генерал не окликнул, Шатров не остановился.
На восьмой день из-за Бэтээра чуть не подрались с конниками Буряка. Сам Буряк был ранен в руку ещё на перевозе, и рука у него загноилась, и ехать он не мог, и шёл пешком, ведя в поводу своего коня, серого, исхудавшего до скелета.
Вечером шестеро конников подошли к Бэтээру. Пыжов встал с автоматом. Рядом Шатров, Стрижов, Кулешов с пистолетом. Буряк подошёл и велел своим идти спать.
– Капитан! Они же жрут. У них конь.
– У них конь. А у нас мой.
Он подошёл к своему серому, постоял, погладил его по шее, по гриве, долго, и потом вынул пистолет и выстрелил ему в ухо. Серый упал, и Буряк постоял над ним, спрятал пистолет и сказал, не оборачиваясь, чтобы разделывали. Сивоконь, стоявший за ним, отвернулся, и Шатров видел, что по лицу у Сивоконя, по грязной, заросшей щетиной щеке, течёт.
Мясо Буряк поделил поровну, на эскадрон и на отряд.
Ночью, когда эскадрон и отряд спали вповалку у ручья, Сивоконь подсел к Шатрову у костра, долго молчал, грел руки и потом спросил, не глядя на него:
– Лейтенант. Ты ж на прорыв пойдёшь, с корпусом?
– До горловины пойду.
– А потом куда?
Шатров не ответил. Сивоконь подождал и кивнул сам себе, как будто услышал ответ.
– Вот и я так думаю, – произнёс он. – Ты вернёшься. На остров. К ним. Все в отряде знают, что вернёшься, хоть ты и молчишь. – Он пошевелил палкой угли. – А мне, лейтенант, с корпусом. Я кавалерист. У меня эскадрон. Капитан раненый, в эскадроне тридцать сабель, из них двенадцать с конями. Кто их выведет, если не я.
– Никто, кроме тебя, Игнат.
– Никто. – Сивоконь бросил палку в огонь. – Ты ей скажи, лейтенант. Шуре. Когда вернёшься. Скажи, что я не бросил. Что я при деле был.
– Скажу, Игнат.
– И скажи, что валенки чтоб берегла. Зимой пригодятся, – добавил он, а затем ещё немного посидел и ушёл.
* * *
Хорн вышел на них на девятый день, в двадцати километрах от горловины.
У ручья тропа уходила в густой ельник. Шатров остановил отряд. Бойцы сели кто где стоял. Он разглядывал противоположный берег.
Подлесок в рост человека, поваленные стволы, мох. В горах такие проходы старались обходить.
Справа болото. Слева крутой овраг, заваленный буреломом. Раненые там не пройдут.
Стрижов с двумя проверил ельник. Вернулся через двадцать минут: прошёл насквозь, ни следов, ни окурков. Шатров пустил отряд по одному, с интервалами. Сам шёл в середине, у Бэтээра.
Стрижов шёл впереди, метрах в двадцати, и, обернувшись, рассказывал через плечо, громким шёпотом, какую-то историю про Бэтээра. Про то, как Бэтээр, ещё зимой, в Гридине, съел у Пелагеи с верёвки простыню. Шатров эту историю не слышал и прислушался.
– … и Пелагея Ивановна выходит, а простыни нету, – говорил Стрижов, улыбаясь и шагая спиной вперёд. – Одна прищепка висит. А Бэтээр стоит, жуёт, и у него изо рта угол торчит, с кружевом. И Пелагея Ивановна ему говорит: ты, говорит, скотина, хоть бы кружево выплюнул, это ж…
Стрижов оборвал фразу, сел на тропу боком. Улыбка ещё держалась. Шатров увидел в ельнике блеск металла на уровне плеча. Вскинул ППШ, выпустил диск по этому месту. Из кустов вскрикнули по-немецки.
– Ложись! Все! Пыжов, коня в ручей!
Автоматы били с обеих сторон тропы. Кулешов отвечал из пистолета из-за корней: мин не было. Лёня прижимал рацию, стрелял одной рукой. В ручье Пыжов тянул голову Бэтээра вниз. Конь стоял по брюхо в воде, не дёргался.
Раненые отползали за ручей. Затем немецкий огонь стих. В ельнике трещали ветки под ногами уходящих немцев.
– Герр гауптман!
Второй голос ответил негромко.
Шатров сменил диск, дополз до места, где видел блеск. На мху гильза и кровь. Капли уходили вглубь, кровь осталась на ветках.
«Герр гауптман». Хорн? Шатров посмотрел на след. Раненого унесли быстро.
На ветке ели, на уровне плеча, висел клок серо-зелёной ткани, выдранный пулей из рукава, с широким швом. Шатров снял его и сунул в карман, и сам не знал зачем.
Стрижов сидел на тропе, где сел, боком, и улыбался.
Похоронили Стрижова у ручья под елью. Пыжов копал лопаткой, потом руками. Кулешов протирал очки, Лёня смотрел в землю. Шатров ждал, пока засыплют. Историю про простыню Стрижов не договорил.
Пелагея тоже не расскажет, что сказала Бэтээру про кружево.
Пыжов достал из-за пазухи красно-белую жестянку «Scho-Ka-Kola». Ту, одиннадцатую, спрятанную перед выходом на шоссе. Показал Шатрову. Убрал в боковой карман к банкам, сухарям и пуговице.
– Он бы съел. Если б дожил. Всё равно бы у меня выпросил.
Бэтээр стоял у ручья, мокрый по брюхо, и смотрел на свежую землю под елью. Потом наклонил голову и понюхал её, долго, шумно, и фыркнул, и отошёл. Отряд собрался и пошёл дальше, к горловине, не оглядываясь. До горловины оставалось двадцать километров. Двадцать километров и несколько дней до прорыва.
Глава 25
Двадцатого июня Шура привела к горловине сорок раненых и девять санитарок. Осунувшаяся, с потрескавшимися губами. Шатров не сразу узнал её.
Вела за руку бойца с перевязанными глазами. У Шатрова не остановилась.
– Сорок три ходячих. Дошли сорок. Трое остались в болоте. Лежачие с Аркадием Львовичем. Еды на неделю.
Повела раненого дальше. Шатров пропустил колонну.
Горловина была в двадцати километрах к юго-востоку от того места, где похоронили Стрижова. Это был узкий, километра в три, проход между двумя немецкими опорными пунктами, через лес и болото, за которым, по донесениям разведки, стояли передовые части десятой армии.
Четвёртый день корпус собирался у горловины. Первый прорыв назначили на ночь с двадцать первого на двадцать второе. Шатров помнил дату из учебника: выйдут двадцать четвёртого.
Отряд получил задачу вечером двадцатого, от штабного офицера, прискакавшего верхом на тощей кобыле, которую, видимо, по какой-то причине ещё не съели. Задача была простая: северное плечо горловины, высотка с отметкой двести шесть, заросшая березняком, и лесная дорога, идущая через высотку с севера, от немецкого опорного пункта в деревне Ржавец. Держать высотку и дорогу, пока корпус проходит горловину, не пускать немцев с севера во фланг и уходить последними.
– Сколько держать?
– Пока корпус не пройдёт, – ответил офицер. – Двое суток. Может, трое.
– А держать чем, товарищ капитан?
Капитан посмотрел на тридцать голодных бойцов, на исхудавшего коня. Развернул кобылу и уехал.
* * *
Держать пришлось трое суток.
Высоту Шатров обошёл за час. Редкий березняк, всё просматривается. Под лопатой камень. С севера подходит удобная дорога.
С вершины видна вся горловина. Немцы возьмут её – смогут бить по проходящим колоннам.
На второй день Кулешов нашёл у горловины два брошенных миномёта и шесть ящиков. Прицелов не было, мины – наши, восемьдесят два. С Лёней за четыре ходки перенесли на высоту. Серафим сел на ящик. Руки дрожали.
– Сорок восемь, – произнёс Кулешов. – Сорок восемь мин, товарищ лейтенант. Наших.
– На сколько хватит, Серафим?
– На трое суток нет. На двое, если экономить. На сутки, если как на перевозе.
– Как на перевозе и будем.
В полдень двадцать первого к опушке вышла рота. Развернулась, пошла по склону. Кулешов ударил в цепь. Немцы легли, поднялись. Он выстрелил снова.
Пыжов стрелял из-за камня в центре. Между очередями доносилась ростовская ругань. Жора научил.
Сивоконь со своими двенадцатью, пешими, без коней, которых съели, лежал на левом фланге, в березняке, и не пускал немцев в обход.
К вечеру немцы откатились к опушке. Отряд потерял четверых, немцы, судя по тому, что лежало на склоне, втрое больше.
За опушкой работал немецкий миномёт. По одной в минуту. Разрывы приближались к каменной выемке, где сидел Кулешов.
Серафим слушал выстрел, считал до разрыва. После каждого записывал цифры на ладони – бумага кончилась.
После седьмой немецкой мины он открыл глаза, поднял свой миномёт, повернул его на полградуса, выставил прицел и выстрелил дважды. За опушкой глухо ухнуло, потом ещё раз, сильнее, со вторичным разрывом, и немецкий миномёт больше не стрелял.
Кулешов сел обратно в выемку, посмотрел на свою ладонь, исписанную цифрами, и сказал Лёне, что звук идёт триста сорок метров в секунду, а мина летит медленнее, и если знать разницу, то можно найти что угодно, хоть бога. Лёня спросил, нашёл ли он бога. Кулешов сказал, что пока только немецкий миномёт, но это уже неплохо для начала.
Ночью колонны пошли через горловину. Пешие, конные, носилки, волокуши. С высоты слышались шаги и шорох снаряжения.
По колоннам били с обоих опорных пунктов. Под ракетами люди ложились, затем вставали и шли. На выходе передовые упёрлись в окопы. Первая попытка не удалась. Корпус вернулся в лес без огней.
Двадцать второго немцы пошли на высотку дважды, и второй раз с двумя танками. Лёгкими, старыми, чешскими, с короткими пушками, но танками, а у отряда было одно противотанковое ружьё, Власова, которое Пыжов принёс с перевоза и которое теперь было у Сивоконя.
С четвёртого выстрела Сивоконь попал первому танку в гусеницу. Тот развернулся на месте. Экипаж полез из люков. Пыжов дал очередь.
Второй дошёл до камней у вершины и встал между берёзами. Бил по флангу. Стволы деревьев валились в позиции.
Лёня подполз сзади со связкой гранат. Положил под гусеницу, откатился. Взрыв. Танк замолчал.
– Как догадался? – спросил потом Шатров.
– Р-рядом никого б-больше.
Ночью двадцать третьего корпус пошёл снова и снова вернулся.
Утром двадцать третьего в отряде было девятнадцать человек. Мин у Кулешова оставалось одиннадцать. Шатров ходил по высотке, от камня к камню, и считал людей, и знал, что сегодня будет последний день, потому что завтра ночью корпус пройдёт.
В третьем часу немцы пошли снова. Били до темноты. В сумерках с левого фланга поднялся Сивоконь. Из двенадцати оставалось семеро. Пошли пешком, с шашками, с тем же криком, что в феврале у станции. Немцы откатились. В тот вечер больше не атаковали.
* * *
Корпус прошёл горловину в ночь на двадцать четвёртое.
Шатров видел, как он проходил. Колонны шли всю ночь, до рассвета, и на этот раз не возвращались, и к утру с той стороны болота, с юго-востока, донеслась стрельба, другая, не немецкая, тяжёлая, частая: там били наши, десятая армия, навстречу.
Шатров стоял на камне у подбитого танка. Последние колонны уходили в болото, к выстрелам своих. Январь – июнь. Вышли. Не все.
Лёня поймал штаб группы в седьмом часу, на прощание, последний раз, и долго слушал, прижимая наушник здоровой щекой, и потом снял наушники и сказал, что штаб благодарит арьергард за высотку двести шесть и сообщает, что генерал с управлением вышел к своим в пять тридцать утра. Больше штаб ничего не сообщил.
Лёня выключил рацию и сидел, глядя на неё, и Шатров видел, что Лёня не знает, включать ли её снова, потому что больше, кажется, некого было ловить. Потом Лёня встал, закинул рацию за спину и пошёл к Пыжову, который кормил Бэтээра берёзовыми ветками с ладони, и встал рядом.
Утром на высотку пришёл штабной офицер, тот же, на той же кобыле, которую так никто и не съел, и сказал, что отряду сниматься и уходить с последними частями. Что горловину немцы закроют к полудню. Что с собой брать только ходячих.
– А лежачих? – спросил Шатров.
– Лежачих оставить. – Офицер не смотрел на него. – На попечение местных партизан. Приказ по группе. Нести не на чем, не на ком, некуда. Через болото с лежачими не пройти.
Партизанские полки разбиты. Хорн начнёт прочёсывать болота, как только уйдёт корпус. На острове сорок лежачих. Шатров посмотрел на капитана. Тот отвёл глаза.
Шура стояла у подножия высотки, у березняка, где собрались ходячие раненые, готовые идти. Она всё слышала и подошла к офицеру, встала перед ним, маленькая, в огромной, не по росту, гимнастёрке, в стоптанных сапогах, и сказала:
– Я не пойду.
– Товарищ санинструктор, приказ касается и медперсонала. Весь медперсонал выходит с корпусом.
– Я слышала приказ, – сказала Шура. – Я не пойду. У меня сорок лежачих. Я им обещала. Командир им обещал. – Она повернулась к Шатрову. – Товарищ лейтенант. Вы им в феврале в коридоре сказали: не вывезут самолётом, выведу сам. Я слышала. Бурцев слышал. Бурцев на острове лежит. С ногой.
Офицер что-то сказал, про трибунал, про дисциплину, про то, что медперсонал на вес золота. Шура его не слушала, стояла и смотрела на Шатрова. И все, кто был рядом, смотрели на Шатрова. Пыжов, Кулешов, Лёня, Сивоконь, девки из эшелона, раненые, которые могли идти.
Шатров переступил с камня на землю.
– Товарищ капитан, – ответил он офицеру. – Ходячие раненые уходят с корпусом. Сейчас. Все, кто может идти. Отряд их выведет до болота, до ваших, и сдаст. А потом я вернусь.
– Куда вернётесь, лейтенант?
– На остров. К лежачим.
Офицер помолчал, сел на кобылу и уехал.
– Кто со мной? – спросил Шатров у отряда. – Никому не приказываю. Кто хочет, идёт с корпусом, к своим. Это не трусость. Это приказ по группе.
Пыжов остался на месте.
– Где лейтенант, там склад. Где склад – старшина. Без Бэтээра мне к своим незачем.
Кулешов сказал, что оставшиеся мины бросать жалко. Лёня встал рядом. Девять санитарок подошли к Шуре. Первой – Тоня.
Сивоконь стоял с краю, со своими семерыми, и не двигался.
– Игнат, – сказал Шатров. – Тебе с корпусом.
– Знаю, – сказал Сивоконь. – Мне с корпусом. У меня люди.
Он подошёл к Шуре. Она стояла прямо, сжав губы, и смотрела на него снизу вверх, и все отвернулись, кроме Бэтээра, которому было всё равно. Сивоконь снял кубанку, выгоревшую до серого, с продранным верхом, и постоял с ней в руках.
– Шура, – сказал он.
– Иди, – сказала Шура. – Иди, Игнат. Корпус уходит.
– Я вернусь. После войны. В Иваново.
– Иваново большое. Не найдёшь.
– Найду. Ты там одна такая. Которая в валенках в июне. – Он надел кубанку. – Ты их береги. Валенки.
Шура поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку. Отвернулась, пошла к раненым.
Сивоконь повернулся к своим.
– Пошли.
Семеро спустились за ним к горловине. Он не обернулся.
Отряд вывел ходячих до болота к полудню, и сдал их конникам арьергарда, и повернул назад. Горловину немцы закрыли в третьем часу дня. Шли назад по тому же лесу, по которому неделю назад шли к горловине, и лес был тот же и не тот. Там, где неделю назад стояли биваки корпуса, у ручьёв, в оврагах, теперь было пусто, только кострища, обглоданные конские кости, брошенные котелки, рваные шинели, волокуши без раненых.
Над кострищами кружили вороны. Шатров шёл первым. Пыжов вёл Бэтээра с двумя ослабевшими санитарками на вьюке. Шура держалась за ремень. Кулешов нёс миномёт, Лёня – рацию.
Тоня несла сумку с бинтами. О Стрижове не спрашивала. На острове Шатров расскажет ей, где могила. За спиной стихали пушки десятой армии. Корпус вышел. Их четырнадцать и лошадь остались в кольце. До острова сорок километров.
– Ну что, товарищ лейтенант, – сказал Пыжов, поправляя на плече вещмешок, в котором глухо звякнули друг о друга две банки ливерной колбасы. – Десант кончился.
– Кончился, старшина.
– А что началось?
– Партизанщина, – сказал Шатров, подумав. – Немецкое слово. Означает: сами себе генералы.
Глава 26
Фельдшер вынул пулю пинцетом и бросил её в эмалированную кружку. Пуля звякнула. Хорн посмотрел на неё и отвернулся к окну.
– Кость цела, герр гауптман. Мясо порвано. Месяц не поднимайте ничего тяжелее бинокля.
– Бинокль я поднимать буду, – сказал Хорн. – Остальное пусть носит Кесслер.
Кесслер стоял у двери. Лицо у него зажило, только над бровью остался бугристый рубец от лопаты.
Изба в Заболотье была чистая, с геранью на окне и с фотографией хозяина в красноармейской гимнастёрке, которую никто не снял со стены. Хозяйка с утра ушла к соседке и не возвращалась. Деревня стояла на северном краю Мшарского болота. Дальше, сколько видно в окно, тянулись кочки, осока, редкие кривые сосны и бурая вода.
Фельдшер наложил повязку, подвесил руку на косынку и ушёл. Хорн сел к столу, на котором лежала карта.
– Читайте, Кесслер.
Он развернул телеграмму из штаба армии.
– «Группа Белова ликвидирована. Остатки прорвались на юго-восток в ночь на двадцать четвёртое. Операция „Ганновер“ завершена. Части переходят к очистке района от мелких банд». Подпись.
– Ликвидирована, – повторил Хорн. – Прорвались. Обе вещи в одной строке. В штабе армии хорошие поэты.
– Что нам приказано?
– Очистка района от мелких банд, – Хорн постучал карандашом по карте. – Вот наша мелкая банда.
Карандаш стоял посреди зелёного пятна болота, у маленького овала с надписью от руки: «Лосиный».
* * *
Про остров Хорну рассказал старик из соседней деревни. Старика привели вчера: ходил на болото за клюквой ещё в октябре и видел дым. Клюквы с октября не стало, а про дым он помнил и рассказывал охотно, за пачку соли.
Сорок раненых. Может, больше. Женщины. Врач. Дорогобужская больница ушла туда в конце мая, это знали все деревни на тридцать вёрст.
– Метель ушёл с корпусом, – произнес Кесслер. – Пленные из арьергарда говорят, высотку держали десантники. Высотку бросили утром. Все ушли.
– Пленные видели, как он ушёл?
– Видели, как уходили.
– Это не одно и то же, – Хорн подвинул карту к себе здоровой рукой. – Он не уйдёт. На острове лежат люди, которых он вёз из Дорогобужа. Он им что-то обещал. Я не знаю что, но он всегда держит слово. Это его единственная слабость, и она очень удобная.
– Значит, мы ждём?
– Мы ждём здесь. Нужны лодки, плоскодонки, сколько найдёте по Днепру. Собаки из Смоленска. И человек, который знает гать.
– Гать знают партизаны Лопатина. Ни один не пойдёт.
– Тогда человек, который знает болото. Бывают такие. Лесники, охотники, старые бабы, которые ходят за клюквой. Найдите.
Кесслер записал. Хорн встал, подошёл к окну. Левый рукав куртки болтался пустым, правый был зашит. Он машинально потрогал шов.
Пуля прилетела с тропы в ельнике, сразу, без паузы. Тот, кто стрелял, увидел блеск и не стал думать. Хорн уважал это больше любой меткости.
– Он придёт с юга, – сказал Хорн. – Ночью. По гати. Мы встретим его на острове.
* * *
Сорок километров по лесу, где неделю назад стоял корпус, а теперь не стоял никто, Шатров рассчитывал пройти за двое суток.
К концу первой ночи стало ясно, что за двое не выйдет. Санитарки шли, пока шли, а потом садились и вставали уже с трудом. Тоня Рыбакова не садилась вовсе, и Шатров следил за ней внимательнее, чем за остальными.
Пыжов вёл Бэтээра. На вьюке сидели две самые слабые, Катя Кошкина и маленькая Лида из Сычёвки, которую в эшелоне звали Пуговкой.
– Товарищ лейтенант, – произнес Пыжов на рассвете. – Я вам как старшина говорю. Если до вечера никто ничего не съест, завтра нести будем не раненых, а санитарок.
– Что у нас осталось, старшина?
– Берёза. Её много.
– А в мешке?
Пыжов посмотрел на него долго, как на интенданта, который просит лишнее.
– В мешке не еда, товарищ лейтенант. Это вы сами говорили.
– Помню.
Кулешов шёл замыкающим и считал шаги. Привычка с зимы: шаги, азимут, расстояние в уме. Лёня шагал рядом с рацией за спиной. Рация молчала. Включать её было не для кого.
Шура шла впереди, за Шатровым. За ремень вьюка она больше не держалась.
* * *
Немцев учуяли раньше, чем увидели. Тянуло дымом и горохом.
Шатров поднял руку. Колонна легла.
Бивак корпуса стоял в овраге у ручья: шалаши из лапника, кострища, конские кости. Неделю назад здесь ночевал полк. Теперь у ручья стояла подвода, запряжённая парой лошадей, и вокруг неё ходили немцы.
Шатров насчитал восемь. Пожилые, в расстёгнутых кителях. Трофейная команда. Двое собирали брошенные винтовки и складывали на подводу, как дрова. Один сидел на ящике и курил. Остальные стояли у походного котла на колёсах и ждали, пока повар разольёт.
– Ефрейтор при котле, – шепнул Пыжов. – Это не солдат, товарищ лейтенант. Это кухня.
– Кухня с винтовками.
– Винтовки у них в козлах. У воды.
Шатров и сам видел. Пять карабинов стояли в козлах у ручья, шагах в двадцати от котла. Автомат был один, у того, что курил на ящике.
– Серафим. Где мины?
– Одиннадцать, товарищ лейтенант. Плита и ствол у Бэтээра на вьюке.
– Не надо мин. Котёл разобьёшь.
Кулешов кивнул. Он и сам не хотел разбивать котёл.
План был короткий. Пыжов с Лёней уходят вдоль ручья к козлам. Шатров берёт курящего. Кулешов и Шура держат подводу, чтобы лошади не понесли. Санитарки лежат и не встают, что бы ни было.
– Тоня, это и тебе.
Тоня кивнула и не легла. Шатров посмотрел на неё и покачал головой.
Она легла.
* * *
Всё заняло меньше минуты.
Курящий поднял голову, когда Шатров уже вышел из кустов. Потянулся к автомату и не дотянулся. Шатров ударил его прикладом и наступил на автомат.
– Хенде хох! Алле!
Повар выронил черпак. Двое у подводы подняли руки сразу, с винтовками в руках, и бросили винтовки, только когда Пыжов дал очередь поверх голов. Один рванулся к козлам. Лёня встал у него на дороге с наганом, и немец остановился, будто налетел на стену.
Двое ушли. Бросились в ручей, перешли его по пояс и скрылись в ольшанике. Шатров выстрелил им вслед и не попал.
– Догнать, товарищ лейтенант?
– Не надо. Пусть бегут. Через час будут в деревне, через три тут будет рота. За три часа мы уйдём.
Немцев посадили спиной к подводе. Шестеро. Пожилые, обозники, у одного на кителе медаль за зимнюю кампанию, которую сами немцы называли «мороженым мясом». Смотрели в землю.
Пыжов уже стоял у котла.
* * *
– Гороховый, – сказал Пыжов, нюхая черпак. – С салом. Немецкий армейский концентрат, сорок первого года. Звание ему, товарищ лейтенант, я бы дал капитана. За то, что горячий, – майора.
– Раздавай.
– Сперва Шура.
Шура подошла к котлу, заглянула в него, взяла у Пыжова черпак и сама налила первую кружку. Отдала Кате Кошкиной.
– Пить по глотку. Кто проглотит сразу, тот у меня будет лежать с животом до острова. А на руках я никого не понесу. Мне некогда.
Санитарки пили по глотку. Шатров видел, как у Тони дрожит кружка. Она держала её обеими руками и пила медленно, глядя в суп.
На подводе нашлись мешок овса, ящик галет, банки с маргарином и бидон с водой. Под рогожей лежали два ящика. Кулешов поднял крышку и замер.
– Мины, товарищ лейтенант. Восемьдесят один миллиметр. Немецкие. Двадцать штук.
– Лезут?
– В наш ствол? – Кулешов почти обиделся. – С зимы лезут. Восемьдесят один в восемьдесят два всегда лезет. Обратно – нет.
– Тогда грузи.
– Уже гружу.
Лошади оказались справные, сытые, гнедой мерин и кобыла с белой проточиной. Бэтээр подошёл, обнюхал мерина и прижал уши. Мерин отступил на шаг.
– Ревнует, – сказал Пыжов. – Он и к броневику ревновал. Ничего. Привыкнет. Гнедко – пусть будет Гнедко. А кобыла – Ласточка.
– Почему Ласточка?
– Потому что первая птица, которую я в этом году видел, товарищ лейтенант. На горловине. Летала над нами, когда танк горел.
* * *
Пленных оставили у ручья связанными. Ремни от их же винтовок. Повар просил что-то, кивая на котёл.
– Что он хочет? – спросил Шатров.
Лёня знал немецкий лучше всех, из школы и с эфира.
– Г-говорит, котёл к-казённый. Его за котёл отдадут под суд.
– Скажи ему, что котёл мы берём под расписку.
Пыжов вырвал из своей тетради листок, написал что-то карандашом, сложил и сунул повару в нагрудный карман.
– Что написал, старшина?
– «Котёл изъят Красной Армией для нужд раненых. Претензии к товарищу Сталину». И подпись. Неразборчивая.
Котёл на колёсах прицепили к подводе. Ушли через двадцать минут, на юг, в чащу, и Бэтээр шёл впереди, отдельно от новых лошадей, не оглядываясь.
* * *
Дальше шли с подводой. Санитарки ехали по очереди, а ночью, на привале, Пыжов сварил в немецком котле овсяную кашу на маргарине. Каша вышла серая и клейкая. Ели все, и никто ничего не сказал про цвет.
Тоня подошла к Шатрову, когда остальные уснули. Села рядом на корень.
– Товарищ лейтенант. Где?
Шатров не стал спрашивать, что «где».
– У ручья, в двадцати километрах к северо-западу от горловины. Ельник. Ель старая, с раздвоенной макушкой. Пыжов вырезал на ней звезду.
– Быстро?
– Сразу. Он рассказывал смешное. Про Бэтээра и простыню.
Тоня посидела. Подобрала с земли еловую шишку, повертела.
– Он мне бочку обещал, – сказала она. – Поставить у избушки. Под дождевую воду. Чтобы мы волосы мыли.
– Я знаю.
– Я тоже знала, что не поставит. Я ему не сказала. Пускай, думала, обещает.
Она встала и ушла к санитаркам. Шатров остался сидеть.
* * *
К болоту вышли на исходе третьих суток, двадцать седьмого, в сумерках.
С северного края, от Заболотья, над осокой поднимались дымы. Шатров насчитал четыре. Посты. Немцы стояли по берегу и жгли костры, не прячась.
– Нас ждут, – произнес Кулешов.
– Нас ждут с севера, – Шатров повёл колонну по опушке, на восток, к старой вырубке, где перед уходом они договорились с Лопатинским проводником о встрече. – А мы придём с востока.
Проводника звали Прохор. Мужик лет сорока, с рыжей бородой и одним передним зубом. Его держали на острове для связи, и каждую ночь он выходил на вырубку и ждал до рассвета. Ждал уже семнадцатую ночь.
Прохор вышел из-за пня, когда Шатров тихо свистнул.
– Живые, – сказал Прохор. – А мы гадали. Лука говорил, придёшь. Доктор говорил, корпус тебя не отпустит. Шура где?
– Здесь.
– А остальные?
– Остальные вышли с корпусом. Кто дошёл.
Прохор посмотрел на колонну: девки, подвода, котёл, лошади. Ни о чём больше не спросил.
– Немцы третий день стоят, – произнес он. – По северному краю. Лодки возят с Днепра, на машинах. Собак слышно. Вчера в Заболотье кричали всю ночь, кого-то допрашивали.
– Гать знают?
– Гать знаем мы, – Прохор поднял шест. – Подводу проведу. Котёл тоже. Если котёл не утопите.



























