Текст книги "Купол (СИ)"
Автор книги: Тайниковский
Соавторы: Андрей Вершинин
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Глава 7
– Один купол, – сказала Пелагея, раскладывая на столе парашютный шёлк. – Это у меня сорок кофточек, если кроить с умом. Или двадцать, если бабы кроят сами. А бабы кроят сами.
– И что из этого следует, Пелагея Ивановна? – спросил Пыжов.
– А то следует, старшина, что курс у меня сегодня двадцать яиц за клин. Не тридцать. Я вам на прошлой неделе давала тридцать, так то до Масленицы было. На Масленицу яйцо дорогое, на блины идёт.
Пыжов почесал затылок. Шатров сидел у окна с кружкой трофейного кофе и слушал торг. Пелагея держала шёлк в сундуке. Выдавала по клину, по два, брала яйца, масло, валенки, носки и самогон.
Курс Пелагея меняла каждый день. К четвергу масленичной недели в соседних деревнях бабы уже надевали шёлковые кофточки поверх тулупов и выходили к колодцу. Шатров услышал об этом, отставил кружку. Купола теперь увидит любой полицай. В избу внесли блины.
Блины пекли у Пелагеи и ещё в двух избах, носили горячими стопками. Немецкую муку и датское масло Пыжов выдал под личную ответственность. Коробки пересчитал дважды.
К блинам подали настоящий мёд, спрятанный от немцев ещё в ноябре. Эрзац-мёд оставили на краю стола. Бойцы ели молча, тянулись за добавкой.
Жора съел двенадцать блинов: «В Ростове это на разогрев». Стрижов остановился на девяти, объявил, что спортсмену больше нельзя, и взял ещё три. Кулешов складывал блины вчетверо. Лёня сидел у печки с забинтованными кистями. Шура кормила его и ругалась: опять станет греть батареи голыми руками – сама отрежет, без наркоза.
– Ш-шура. Я ж для д-дела.
– Для дела у тебя голова есть. А руки для рации. Без рук рация не нужна, ешь давай.
Лёня ел. Батареи, отогретые на его груди, всё-таки ожили на четвёртый день, и рация, найденная в тюке, заговорила. Лёня поймал Москву, и отряд целый вечер сидел в избе у Пелагеи вокруг приёмника и слушал сводку, в которой не было ни слова ни про Гридино, ни про станцию, ни про них, а было про Калининский фронт, и все слушали, не шелохнувшись.
С бригадой связаться не удалось. Бригада молчала, или слушала на другой волне, или у неё тоже замёрзли батареи.
Гармонь взяли у Фроловых. Играл Алик Горелов, второй номер Шпака, тихий, с оспинами на лице, из Касимова. После Сеньки Жора неделю не подпускал его к пулемёту. Горелов таскал диски, не спорил. Теперь Шпак сидел рядом и слушал «Катюшу», «Синий платочек» и касимовский наигрыш. Бабы подпевали.
Сивоконь пришёл на гармонь из соседней деревни, где стоял эскадрон, пришёл пешком, в начищенных сапогах и с кубанкой набекрень. Постоял у порога, оглядел избу, нашёл глазами Шуру и направился к ней через всю избу прямо.
– Разрешите пригласить, товарищ санинструктор.
– Не разрешаю, – сказала Шура, не поднимая головы от Лёниных бинтов. – У меня раненый.
– Раненый подождёт. Раненый вон блинами обложен.
– А ты, старший сержант, если такой здоровый, дров принеси. Пелагея Ивановна третий раз просит.
Сивоконь постоял, подумал, пошёл и принёс дров. Шура на него не посмотрела. Он принёс ещё. Шура сказала «спасибо» таким тоном, каким говорят «вольно», и Сивоконь ушёл сидеть на лавку к Стрижову, и они вдвоём, конник и лыжник, до вечера мрачно пили самогон и поносили санитарную службу.
На третьем стакане Стрижов признался, что никогда не видел Шуру танцующей. На четвёртом Сивоконь пообещал: до конца зимы она с ним потанцует, или он не кубанец. Шатров допил кофе. Обещание запомнил.
Пелагея подсела к нему на лавку у печи, когда гармонь ушла в сени, а за ней ушла половина избы.
– А ты сам-то чей будешь, командир? Откуда?
– Издалека, Пелагея Ивановна.
– Все вы издалека. – Она оправила на коленях передник. – Мать-то есть?
– Есть. Где-то есть. – Шатров подумал о женщине, которую никогда не видел и которая пекла пироги курносому лопоухому мальчику. – Напишу ей, как почта заработает.
– Напиши. Мать, она ведь каждый день ждёт, а не по праздникам. – Пелагея помолчала, глядя на полати, где под лоскутным одеялом сопели двое, Нюрка и Митька, внуки, которых ей оставила в сорок первом невестка, ушедшая рыть окопы под Вязьму и не вернувшаяся. – Мой-то Васёк тоже вот не пишет. С июля. Ну да у вас, у военных, почта своя, мне не понять. Ты поспи, командир. Вон глаза какие красные, как у кролика.
Он пошёл спать и долго лежал на лавке в сенях, слушая, как Пелагея гремит у печи ухватами и шёпотом ругает кошку.
* * *
В пятницу из Кузьминского прибежала девчонка и сказала, что взяли троих.
Кузьминское – большое село в девяти километрах. Земская больница, волостная полиция, человек двадцать. Пыжов послал туда троих с шёлком: купить валенки. Пелагее передали, что там продают настоящие, катаные.
Федот Кривцов, ездовой, и двое недавно прибившихся десантников. Шли без оружия, в крестьянских тулупах, с шёлком под полой. Полицаи взяли всех троих в избе торговки. Девчонка сказала: пришли сразу туда, знали, кого искать.
– Их в холодной держат, – сказала девчонка, дуя на обмороженные пальцы. – В подвале, под управой. Полицаи в воскресенье гуляют, Масленицу, у начальника, у Ерохина. А в понедельник, сказали, за ними немцы приедут. Которые в белом. Тётка Пелагея, а правда, что немцы за них корову дают?
Пыжов стоял у печи. Снял шапку, помял и снова надел.
– Моя вина, товарищ лейтенант. За валенками я их посылал. Мне и отвечать.
– Отвечать будешь потом, старшина. Сейчас думать будем. – Шатров повернулся к девчонке. – Кто у них там начальник, этот Ерохин? Откуда взялся?
– Ерохин? Он раньше в Кузьминском в сельпо заведовал, – сказала Пелагея вместо девчонки. – Воровал так, что его и при советской власти хотели посадить, да не успели. Теперь, говорят, немцы ему за каждого вашего двойную плату дают. А за этих троих ему кто-то из новых немцев лично обещал. Хромую Настю, которой шёлк продавали, он сам к себе приводил, спрашивал, кто в кофточках ходит. В кофточках! – Пелагея стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. – Вот, значит, по чему они ищут. По кофточкам.
Шатров посмотрел на шёлк на столе. Офицер с Крита осмотрел убитого на станции, затем появились приказы сдавать купола. Теперь Ерохин ищет кофточки. Цепочка дошла до их торговцев.
Шатров отодвинул шёлк, потянул к себе карту.
Пелагея взялась собирать со стола кружки.
– Ряженые, – сказала она. – На Масленицу по сёлам всегда ряженые ходят. Медведь, коза, цыган, баба с лопатой. Полицаи и сами до смерти ряженых любят, им скучно. Я к Ерохину каждый год на Масленицу ходила с самогоном, он у меня покупает, у него своего нет, у него руки кривые. И в этот год пойду. А вы со мной. Ряжеными.
– Нет. Вас не возьму.
– А без меня, товарищ командир, вас на порог не пустят. – Пелагея даже не обернулась. – Меня там каждая собака знает, а вас, слава богу, никто. Лица сажей вымажете, вывернете тулупы, кто вас там узнает. Автоматы под тулупы. Я вас сама наряжу.
В субботу к вечеру Пелагея нарядила их в своей избе. Шпаку – красный платок, юбку поверх ватных штанов, серьгу из проволоки. Жора посмотрелся в осколок зеркала:
– На Богатяновке за такое зарезали бы. Из зависти.
Стрижов был козой: вывернутый тулуп, рога из берёзовых сучьев, борода из пакли. Кулешов, самый высокий, стал журавлём. Ему надели на голову длинный деревянный клюв, и клюв закрывал его очки, так что Кулешов не видел ничего, кроме собственных валенок. Жаров был медведем, в тулупе покойного полицая, вывернутом наизнанку. Он рычал так натурально, что Бэтээр, стоявший у крыльца, шарахнулся и потом полчаса не подпускал его к саням.
Шатрову Пелагея повязала платок, дала хлебную лопату и юбку.
– Масленица с лопатой только в Гридине бывает. У нас всё не как у людей.
Шура посмотрела на командира, засмеялась, села на лавку. Шатров впервые слышал её смех.
– Товарищ лейтенант, – сказала она, вытирая слёзы. – Вы ж баба как баба. Только бритая плохо.
– Это немецкая мода. У них все бабы бритые. Называется «гламур».
* * *
В воскресенье в Кузьминское приехали в девятом часу, на двух санях, с гармонью и с визгом.
Визжала, правда, одна Пелагея, но за четверых. Горелов наяривал на гармони «Барыню», Жаров в санях рычал, коза блеяла голосом Стрижова, и в тёмном селе, где полицейская управа светилась всеми окнами, эту музыку было слышно за версту. У крыльца управы стоял часовой, пьяный. Он узнал Пелагею, заорал «тётка Пелагея приехала!», и из дверей высыпали полицаи, человек пять, тоже пьяные, в распахнутых шинелях, с кружками. Ряженых встретили хохотом и повели в дом.
Внутри было жарко, накурено, пахло самогоном, луком и мокрыми овчинами. За длинным столом сидело человек пятнадцать, и во главе стола сидел Ерохин, толстый, красный, в немецком кителе поверх вышитой рубахи. Рядом с ним сидел человек, которого Шатров не ждал. Немец. Не офицер, унтер. Белый маскировочный балахон был сброшен на спинку стула. На немце серо-зелёная куртка непривычного покроя, мешковатая, с широкими карманами на груди, какой Шатров у немецкой пехоты не видел.
Перед немцем стояла полная кружка. Он не улыбался, разглядывал ряженых. Шатров узнал куртку: такую носили немецкие парашютисты. Такие были на фотографии с Крита.
Горелов играл, Пелагея ставила бутыли. Шатров приплясывал с лопатой, продвигался вдоль стены к лестнице. Немец опустил руку под стол, к автомату на коленях. Смотрел на ноги. У всех ряженых – одинаковые серые валенки, чёрные подошвы прошиты в два ряда. В Кузьминском таких не катали.
Шатров ударил немца ребром лопаты в лицо. Немец опрокинулся со стулом, автомат загремел по полу. Шпак сорвал юбку и тулуп, вскинул ППШ. Стрижов и Жаров открыли огонь от двери. Полицаи бросились под стол, к окнам. Один побежал к винтовкам в углу – очередь сбила его. Ерохин сидел с блином в руке и открытым ртом. Стрижов выстрелил ему в грудь.
Немец поднялся с разбитым лицом и бросился к окну. У него на пути стоял Кулешов. Деревянный клюв закрывал очки. Немец врезался в него; оба вылетели в снег вместе с рамой. Шатров выскочил на крыльцо. Кулешов барахтался под окном, срывал клюв. Из темноты донёсся быстрый скрип шагов. Немец ушёл.
– Упустил, – сказал Кулешов, поднимаясь. Клюв у него болтался на одной верёвочке, очки чудом уцелели. – Товарищ лейтенант, простите. Я не видел ничего.
– Ты его в окно вынес, Серафим. Для журавля это подвиг.
Троих вывели из подвала через десять минут. Федот Кривцов был избит, но стоял на ногах и первым делом спросил, взяли ли валенки. Двое других были плохи, их несли. Пыжов, увидев Кривцова, подошёл к нему, постоял, потом обнял его так, что Кривцов охнул, и отпустил, и сказал, не глядя:
– Валенки, Федот, я сам куплю. Больше никого не пошлю.
Обратно ехали молча. Пелагея вела передние сани. У околицы их ждал бородатый человек на лыжах, в драном полушубке, с немецким автоматом. Поднял руку, оглядел ряженых. На платке Шатрова задержал взгляд.
– Кто тут у вас десантом командует? Мне лейтенант Метелин нужен.
– Ну, я Метелин.
Бородатый оглядел его с платка до валенок, помолчал и, решив, видимо, ни о чём не спрашивать, заговорил:
– От Дедушки я. Дедушка велел передать: волость ваша теперь без полиции, дорога на Дорогобуж открыта. Утром мы город берём. Два отряда, наш и «Ураган». Немцев там двести человек, в комендатуре засели крепко. Дедушка просит: у вас, говорят, миномёт есть и люди, которые с неба. Приходите. Город будет наш, и больница в нём, и печки на всех.
Шатров стянул платок, отдал Пелагее. В Гридине по избам лежали девять его раненых. А в Дорогобуже была больница.
Глава 8
Кулешов поставил миномёт за углом собора. Снег доходил ему до колен. Первая мина разорвалась в мешках у входа в комендатуру. Стреляли немецкими, захваченными на станции.
Город брали с рассвета. Партизаны Дедушки перешли Днепр по льду и ударили с востока. На окраинах затрещали винтовки. Через полчаса немцы побежали: одни на смоленскую дорогу, другие к центру.
Комендатура стояла на горе, у собора. Двухэтажный кирпичный райисполком: мешки в окнах первого этажа, два пулемёта по углам, проволока перед крыльцом. Внутри собралось около шестидесяти немцев. Шатров вывел отряд с юга, по оврагу, и остановил за собором. До комендатуры сто метров открытой площади. Оба пулемёта держали её под огнём.
За собором виднелся Днепр – метров сорок шириной, санная дорога поперёк льда. У берегов чернели полыньи. За рекой дымились трубы слобод.
Далеко ниже по течению Днепр разливался на километр. Осенью сорок третьего там выбросят другие бригады – вразброс, прямо на немецкие дивизии. Ярцев разбирал ту операцию вполголоса. В аудитории тогда не шептались.
До сорок третьего ещё дожить надо. Шатров вернулся к биноклю.
– Серафим, окна. Угловые. Сколько мин?
– Мин теперь сколько хотите, товарищ лейтенант, – говорил Кулешов, не отрываясь от прицела. – Но это кирпич. Миной я в окно попаду, но не с каждого раза. Стены полметра, их миной не взять. И крыша железная, мина может отскочить.
– Отскочит, значит, поскачет по крыше. Немцам внутри будет весело.
Шпак лёг у каменной ограды и бил по угловым окнам короткими. Горелов подавал диски.
– Алик, ещё коробку.
Горелов подхватил её, чуть не выронил. После Сеньки Жора впервые назвал его по имени.
Из-за дома напротив выскочили десять партизан. С винтовками, с криком «ура». Пулемёты ударили накрест. Пятеро остались на площади, остальные отскочили за дом. Шатров стиснул бинокль.
На лыжах подбежал Ефим Лопатин, бородач от Дедушки. Присел за оградой, перевёл дыхание.
– В подвале у них наши. Городские. Человек сорок, и бабы есть, и старики. Позавчера забрали, за партизан. Если начнём дом жечь или миной долбить, их первых и завалит.
– Ну вот, Серафим, – сказал Шатров. – По дому не бьём. Только по окнам, и только в верхний этаж.
Кулешов глянул на него поверх очков и ничего не сказал, только поменял прицел.
Шатров осмотрел соседние здания. Справа к комендатуре примыкал деревянный дом с мезонином. Окна выбиты, внутри пусто. Слева, через проезд, – каменный лабаз. У дома и комендатуры общая крыша. На втором этаже можно пробить стену. В Грозном так обходили простреливаемые улицы.
– Жаров. Тол у тебя есть?
– Немецкий, – сказал Жаров с достоинством. – Жёлтенький. Пыжов выдал, со станции. Шесть шашек. Под расписку.
– Бери Стрижова, бери четверых. Идёте в тот деревянный дом с мезонином, по оврагу, с тыла, чтобы вас не видели. На втором этаже там есть стена, общая с комендатурой. Делаешь в ней дыру. Не на улицу, Кирилл. В соседа. Понял?
Жаров кивнул и уже затягивал лямки вещмешка.
* * *
Жаров пробил стену. В проёме торчали кирпичи, красная пыль забила коридор. Стрижов пригнулся и пролез первым. Шатров – за ним.
На втором этаже пахло табаком, горелой бумагой и порохом. Немцы у окон стреляли по площади и собору. К коридору сидели спиной.
Шатров и Стрижов бросили по гранате в ближайшие двери. В угловой комнате пулемётчик обернулся, но подняться не успел. Грохнуло. Пулемёт замолчал.
Шатров встал сбоку от следующей двери, пнул её и бросил гранату. Переждал разрыв, вошёл с очередью. Стрижов проверил соседнюю комнату. У третьей двери он уже тоже не вставал в проём.
На лестнице ударили снизу. Оба залегли на площадке. Жаров подполз следом.
– Может, в полу дыру?
– В полу не надо, – сказал Шатров. – Под нами люди.
Первый этаж сдался сам.
По верёвкам и пожарной лестнице в окна полезли партизаны. С первого этажа закричали: сдаются. Кулешов подошёл к лестнице и по-немецки велел выходить по одному, без оружия. Вышли двадцать три человека. Партизаны обступили их, не опуская винтовок. Шатров приказал увести пленных с площади.
Подвал открыли последним.
Первыми оттуда вышли старики, щурясь на свет, потом бабы. Одна баба, с разбитым лицом, увидев на площади партизан, вдруг села прямо в снег и стала смеяться, долго, не останавливаясь, и её подняли и увели.
Когда выводили последних, пришёл Дедушка. Крепкий мужчина лет пятидесяти, бритый, в командирской шинели без знаков различия. На боку маузер в деревянной кобуре. Самый старший в отряде – отсюда прозвище. Он остановился перед Шатровым.
– Ты, значит, Метель, – сказал Дедушка, разглядывая Шатрова. – Про тебя уже по сёлам поют. Как ты полицая стропой, а волостного лопатой. Ну, спасибо, внучек. Мои бы тут до ночи лезли.
– Ваши и так полезли. Грудью, через площадь.
– А чем же им лезть, если другого не выучили? – Дедушка вздохнул и посмотрел на площадь, где партизаны подбирали своих. – Ты мне, лейтенант, людей не одолжишь на недельку? Учить. Чтоб не грудью.
– Одолжу, – сказал Шатров. – Если вы мне больницу одолжите.
Горелов лежал в двадцати шагах от собора, лицом в снег. Рядом коробка с дисками. Его убили, пока угловой пулемёт ещё бил по площади. Жора сидел рядом, держал ДП на коленях. Шатров постоял и вернулся к комендатуре.
* * *
В земской больнице пахло карболкой. Немцы держали здесь госпиталь, но утром вывезли своих раненых на трёх санях. Остались койки, бельё, инструменты, два ящика перевязочного и русский врач.
Врача звали Аркадий Львович. Под семьдесят, в пенсне на шнурке. За четыре месяца вылечил полторы сотни немцев. По ночам принимал в подвале окруженцев и городских – около сорока человек. Немцам говорил, что там тифозные. В подвал те не ходили.
– Мест у меня сорок, – сказал Аркадий Львович, провожая Шатрова и Шуру по палатам. – Если потесниться, шестьдесят. Карболка есть, спирт есть, бинтов на неделю, гипса нет. Хлороформа немного, немцы увезли почти весь, но немного есть. Сестёр две, обе городские, обе ничего не умеют, кроме как бояться. Но учатся. А у вас, я вижу, своя сестра есть, и это, простите меня, барышня, большое облегчение.
– Санинструктор, – сказала Шура.
– Санинструктор, – повторил Аркадий Львович с почтением. – Это даже лучше.
* * *
К вечеру Лука Ефимыч привёз девятерых из Гридина. В больницу поступили ещё одиннадцать раненых за день – своих и партизан. Носилки стояли в коридоре двумя рядами.
Ефрейтор Бурцев, с перебитой ногой, раненный ещё на станции, лежал на носилках у самой двери и, когда Шатров проходил мимо, взял его за полу шинели.
– Товарищ лейтенант. Вы нас сюда насовсем?
– На время, Бурцев. Пока не встанете.
– А самолёт? – Бурцев говорил тихо, так, чтобы слышали только соседи, но соседи слышали и повернули головы. – Говорят, в бригаде площадку делают. У Озеречни. Самолёты будут садиться, раненых на Большую землю возить. Может, нас туда? Мы там полежим, в лесу, в шалашах, подождём. А тут город. Тут немцы вернутся, и мы тут, как в мышеловке. На койках.
Шатров присел к носилкам. Немцы вернутся, больницу искать не придётся. Но у Озеречни самолёты садятся редко, забирают по пять, по десять. Раненые в шалашах замёрзнут раньше своей очереди.
– Бурцев, – сказал он. – Послушай меня, и вы все послушайте. В лесу вы замёрзнете. Самолёт будет, я не спорю. Но самолёт один, а вас много, и в самолёт вас будут грузить по списку, а список будут составлять не тут. Тут печка, тут доктор, тут Шура. Лягте здесь. Вылечитесь, половина из вас через месяц встанет на ноги. А если не вывезут самолётом, – он помолчал и договорил, глядя Бурцеву в глаза, – выведу сам.
– Сами? – Бурцев смотрел на него снизу вверх. – Как это сами, товарищ лейтенант?
– Ногами. На санях. На руках, если надо. Я вас сюда положил, я вас отсюда и выведу. Слово.
Бурцев подумал, отпустил полу шинели и отвернулся к стене. Сосед его, партизан с простреленным плечом, сказал «ну, раз слово», и больше в тот вечер про самолёт никто не спрашивал.
Шура стояла в конце коридора, у окна, со стопкой свёрнутых бинтов в руках, и слышала всё. Когда Шатров проходил мимо, она не посторонилась.
– Вы зачем им это сказали, товарищ лейтенант?
– Затем, что так и будет.
– А если не будет? Если немец придёт, а корпус уйдёт? Мне Сивоконь рассказывал, как они по тылам ходят. Сегодня тут, завтра там. Вы уйдёте, а они тут лежать останутся?
– Я никуда без них не уйду, Шура.
– Вот и я не уйду, – сказала Шура и понесла бинты в палату.
Шатров постоял на крыльце, пока не перестало стучать в висках. Двадцать человек слышали его слово. В прошлой жизни он дважды обещал такое. Оба раза вывел. Оба раза потом долго расхлёбывал.
Вечером Пыжов нашёл под столом коменданта патефон в чемодане. Рядом – пластинки, две бутылки мозельского и коробка сигар. Вино и сигары старшина убрал в запас. Патефон вынес в большую комнату. Кулешов перебрал пластинки, прочитал первую этикетку.
– «Лили Марлен», – прочитал он. – Лале Андерсен. Это, кажется, песня про девушку у фонаря.
– Ставь девушку, – сказал Жора. – Про девушку можно.
Играл патефон до полуночи. Танцевали в большой комнате, где днём был немецкий кабинет, а теперь стояли только стол и сдвинутые к стенам стулья. Пришли партизаны, пришли городские девчата, которых кто-то позвал, пришли кавалеристы Буряка, которые подошли к городу к вечеру. Сивоконь, начищенный, пахнущий одеколоном, который он неизвестно где раздобыл, три раза подходил к Шуре и три раза получал отказ, и все три раза вежливо, с поклоном.
После третьего отказа Шура пересекла комнату и взяла за локоть Лёню. Тот стоял у стены с забинтованными руками.
– Я н-н-не…
Она потянула его на середину. Лёня краснел, наступал ей на валенки. Шура смеялась. Сивоконь остался у двери. Смотрел на них, мял кубанку.
Жора не танцевал. Он сидел в углу, на ящике, и чистил пулемёт, и рядом с ним на полу стояла гармонь Фроловых, и её никто не трогал.



























