Текст книги "Купол (СИ)"
Автор книги: Тайниковский
Соавторы: Андрей Вершинин
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)
– Котёл не утопим, – ответил Пыжов. – Котёл под расписку.
* * *
Через гать шли всю ночь. Прохор впереди, щупал шестом. Потом Бэтээр, который гать помнил и шёл по ней спокойно. Потом подвода с котлом. Гнедко дважды проваливался задними ногами, и дважды его вытаскивали на руках.
К острову подошли в половине третьего, когда небо над болотом уже серело.
Лука Ефимыч стоял у края гривы с фонарём, прикрытым ладонью. Рядом стоял Бурцев на костыле, вырезанном из берёзы.
– Ну, – сказал Лука. – Пришли.
– Пришли, Лука Ефимыч.
– Я Шуре говорил, – он посмотрел на Бэтээра, на подводу и на котёл. – Котёл-то откуда?
– Немцы подарили.
– Хорошие немцы.
Из темноты прибежала Нюрка. Босиком, в длинной рубахе. Ткнулась в Шуру, обхватила её руками и не отпускала.
Аркадий Львович вышел последним. В пенсне, в чёрном пальто, несмотря на июнь. Посмотрел на Шатрова поверх стёкол.
– Тридцать восемь, – сказал он. – Двое умерли на пятый день, от сепсиса. Я ничего не мог сделать. Остальные живы. Вы им должны были вернуться через неделю, лейтенант. Прошло восемнадцать дней.
– Простите, Аркадий Львович.
– Я не вам это говорю. Я им это говорил каждый день. Что вы вернётесь.
Шура уже ушла к шалашам. Её голос слышался оттуда, громкий, сердитый, как всегда. Кто-то из лежачих засмеялся.
* * *
Перед рассветом Шатров прошёл к северному краю острова.
Там, за полторы версты воды и кочек, на берегу горели костры. Четыре. Чуть дальше пятый. Ветер приносил запах дыма и, если прислушаться, собачий лай.
Пыжов подошёл, встал рядом. Котёл он уже отмыл и поставил у шалашей.
– Опять кольцо, товарищ лейтенант.
– Опять, старшина.
– Маленькое.
– Зато на нём никто, кроме нас, не сидит. Генералов нет. Штаба нет. Самолётов нет.
– А что есть?
– Котёл, – сказал Шатров. – И тридцать одна мина.
Пыжов подумал.
– Тогда нормально, – ответил он. – С котлом жить можно.
Глава 27
Лука Ефимыч рисовал болото палкой на земле, у костра, и рисовал его так уверенно, будто вырос на нём, хотя вырос он в Сокольниках, в шестидесяти верстах, и на Мшарском был до войны два раза, за журавлиными яйцами.
– Вот Лосиный, – сказал Лука и провёл длинный овал. – Вот гать, она с северо-востока, от вырубки. Шесть вёрст от Заболотья, и немец про неё не знает. Вот Заболотье, – он ткнул палкой в угол. – А между ним и нами плёс, чистая вода. По плёсу на лодке можно. Это ты, лейтенант, запомни.
– Запомнил.
– А тут, по краям плёса, мох. – Лука нарисовал кружки. – Кто по мху пойдёт, тот пойдёт. А кто в окно ступит, тот уже не выйдет. Окна мохом затянуты, сверху не отличишь. Корова ступит – и нет коровы. Урядник ступил – и нет урядника.
– А это что? – Шатров показал на маленький кружок к западу от овала.
– Гнилой остров. Сухой, с полверсты. Только там вода плохая, тухлая, и комары как воробьи. Никто не живёт.
Прохор, сидевший рядом, кивнул.
– А идти туда от Заболотья как раз мимо окон, – ответил он. – Если не знать, как.
Шатров смотрел на рисунок. Кулешов, сидевший на корточках за его плечом, тоже смотрел, и Шатров слышал, как Серафим шёпотом считает.
– Серафим, до плёса сколько?
– Если Лука Ефимыч рисовал в масштабе, а он рисовал в масштабе, хотя и не знает этого, – до ближнего края плёса восемьсот метров. До середины тысяча двести. Ветер с юга, это плюс.
– А до Гнилого?
– Тысяча четыреста. На пределе. Но можно.
* * *
Немцы пришли утром двадцать восьмого, как и ждали.
Шесть лодок вышли из камыша у Заболотья и пошли по плёсу. В каждой по шесть-семь человек, двое на шестах. Лодки были плоскодонные, рыбацкие, собранные по всему Днепру. Немцы сидели в них неловко, держали винтовки над водой.
По краю плёса, по мху, шли пешие. Человек сорок. Полицаи в чёрных шинелях, с длинными жердями. Впереди шёл мужик в картузе и показывал дорогу.
– Нашёл, значит, проводника, – произнес Прохор, глядя в бинокль, который ему дал Шатров. – Это Ерофеев. Объездчик лесной, из Высокого. Болото он знает. Только не всё.
– Какую часть он не знает?
– Ту, где окна.
Над Гнилым островом поднимался дым. Три костра, жирные, с сырым лапником. Их разожгли ещё затемно Лёня и две санитарки, Маня Лыкова и Пуговка, которые ушли туда ночью по пояс в воде, а утром вернулись, синие от холода и Шура ругала их полчаса, хотя сама же их и отпустила.
Лодки шли на дым. Пешие шли на дым.
– Видит он нас? – спросила Шура. Она стояла за спиной у Шатрова, вытирая руки тряпкой.
– Он видит дым. Дым над Гнилым. А здесь дыма нет.
– А если он не дурак?
– Он не дурак. Поэтому он пошлёт людей и туда, и сюда. Но сначала туда.
* * *
Кулешов сидел в окопе на северном краю гривы, у трёх кривых сосен, и ждал. Миномёт стоял рядом, уже наведённый. Тридцать одна мина лежала в ящиках под лапником. Он не трогал их и не смотрел на них, он смотрел на плёс.
Лодки вышли на середину.
– Серафим.
– Ещё рано, товарищ лейтенант. Пусть дойдут до коряги.
Посреди плёса торчала из воды чёрная коряга, похожая на поднятую руку. Кулешов промерил до неё расстояние ещё вчера, по звуку: Лёня стучал там камнем о камень, а Кулешов считал. Тысяча сто семьдесят метров. Плюс-минус десять.
Первая лодка поравнялась с корягой.
– Сейчас.
Мина ушла с глухим хлопком. Шатров считал секунды. На двадцать первой у коряги встал белый столб воды, выше человеческого роста.
Недолёт. Метров двадцать.
Кулешов подкрутил винт и опустил вторую мину в ствол, не дожидаясь, пока опадёт вода. Вторая легла между лодками. Третья – в лодку.
Она перевернулась. Люди забарахтались в воде, хватались за борта соседних лодок, и соседние лодки кренились и черпали воду. Немцы стреляли в сторону острова, наугад, пули шлёпали по воде, не долетая.
– Четвёртую, – сказал Кулешов сам себе и опустил четвёртую.
* * *
Пешие тем временем шли по мху к Гнилому острову. Ерофеев вёл их быстро, уверенно, и Шатров в бинокль видел, как полицаи, растянувшись цепью, перепрыгивают с кочки на кочку.
Потом за спинами пеших упала мина. Кулешов перенёс огонь.
Мина упала далеко, метрах в ста, в мох, и разорвалась глухо, разбросав грязь. Вреда она никому не причинила. Но цепь шарахнулась вправо.
– Туда нельзя, – произнес Прохор тихо, будто они могли его услышать. – Туда нельзя, дурни.
Первый полицай провалился почти сразу. Ушёл по пояс, по грудь. Двое кинулись к нему с жердями, и один из них провалился тоже. Цепь остановилась. Кто-то закричал, высоко и тонко, и крик этот был слышен на острове, через полторы версты.
Ерофеев стоял на кочке и махал руками. Потом повернулся и побежал обратно, к Заболотью, один, по своей тропе. За ним побежали остальные. Двоих, которые ушли в окно, никто не вытащил.
Кулешов выпустил ещё две мины по лодкам и снял руку со ствола.
– Семь, товарищ лейтенант. Осталось двадцать четыре. Больше не надо. Они уходят.
Он был прав. Лодки уходили. Их осталось четыре. Одна шла тяжело, низко, и с неё вычерпывали воду касками.
Над Гнилым островом всё ещё стоял дым. Немецкие пулемёты с берега били по нему длинными очередями, до самого полудня, хотя там никого не было и стрелять было не в кого.
* * *
Вечером Пыжов разливал в немецком котле уху. Её сварили из рыбы, которую выкинуло миной на мелководье у коряги. Лёня и Прохор вытаскивали её в сумерках шестом с сеткой. Рыбы набралось почти полведра: щуки, окуни, два линя.
– Это, товарищ лейтенант, – произнес Пыжов. – Первая рыба, которую нам немцы наловили своими руками. А главное – нашими минами.
– Немецкими.
– Тем более.
Раненые ели лёжа, с ложек, которые им подносили санитарки. Аркадий Львович ел стоя, у своего шалаша, аккуратно вынимая кости и складывая их на лист лопуха.
– Если так будет каждый день, лейтенант, я протяну до осени.
– Каждый день не будет, Аркадий Львович.
– Знаю, – доктор вынул ещё одну кость. – Я и до вас знал, что не будет. Но приятно было услышать.
* * *
Ночью собаки взяли след.
Шатров услышал их в третьем часу: лай шёл не с севера, а с северо-востока, от вырубки, где начиналась гать. Лай был азартный, с подвыванием. Так лают, когда след свежий.
Прохор вскочил первым.
– Это мой след, – произнес он. – Я на вырубку семнадцать ночей ходил. Натоптал, как к тёще.
– Гать они найдут?
– Найдут. Если собаки по ней пойдут.
– Значит, надо, чтобы она кончилась раньше, чем они дойдут.
Прохор понял сразу. На третьем повороте гать шла через самое глубокое место, через чёрную воду без дна, по брёвнам, которые Лопатинские мужики клали в два наката ещё зимой. Если снять верхние брёвна и сдвинуть нижние, гать останется, но пройти по ней будет нельзя.
– Это часа на два работы, лейтенант. Втроём.
– Бери Лёню и Бурцева.
– Бурцев с костылём.
– Бурцев будет держать фонарь и смотреть, а вы с Лёней будете таскать.
* * *
Они ушли. Шатров поставил Кулешова с миномётом на северо-восточном краю и сам пересчитал оставшиеся мины. Двадцать четыре. Если немцы пойдут по гати, гать они пройдут до третьего поворота часа за полтора.
Лёня с Бурцевым вернулись на рассвете, мокрые, по шею в грязи.
Прохора с ними не было.
– Мы сняли, – сказал Лёня. Он говорил шёпотом, и шёпотом не заикался. – Все верхние. Нижние сдвинули. Прохор пошёл последним. Проверить, что ничего не осталось. И тут собаки. И фонарь с того края.
– Он что?
– Он пошёл им навстречу, товарищ лейтенант. По оставшимся брёвнам. Сказал: «Пусть думают, что дорога туда». Он их увёл влево, к старой вешке, где окно. Мы слышали, как стреляли. Долго стреляли. Потом перестали.
Бурцев сидел на земле, держа костыль на коленях.
– Я ему фонарь светил, – сказал Бурцев. – Он оглянулся один раз. И рукой махнул: уходите.
* * *
Утром немцы вышли на гать.
Шатров видел их с края острова: цепочка серых фигур на фоне осоки. Шли медленно, щупали дорогу. Две собаки бежали впереди на длинных поводках.
У третьего поворота цепочка встала. Дальше брёвен не было. Чёрная вода, мох, кочки, а за ними, в трёхстах метрах, сухая грива острова.
Кулешов выпустил три мины. Две легли в воду рядом с гатью, одна – на нее саму. Немцы залегли на брёвнах, кто-то сорвался в воду и полез обратно. Собаки визжали.
Потом немцы ушли, назад, к вырубке. Без собак: одну убило, другую, раненую, тащили на руках.
– Двадцать одна, – сказал Кулешов.
На старой вешке у окна, влево от гати, висела на ветке рыжая шапка. Издалека её было видно хорошо. Ближе никто не подходил.
* * *
Хорн смотрел на остров с берега у Заболотья. Бинокль держал правой рукой, левая висела на косынке.
Над Гнилым островом уже не дымило. Над Лосиным дымило немного, из одного места, видимо, кухня. Кухня, которую он сам подарил им, вместе с минами, у ручья под горловиной. Повар потом показал ему записку. Кесслер перевёл. Хорн смеялся впервые за неделю.
– Потери? – спросил он, не опуская бинокля.
– Шестеро утонули с лодкой, герр гауптман. Четверо убиты миной. Двое полицаев в болоте. Вчера у гати трое раненых, одна собака. Проводник партизан убит.
– Сколько у них мин?
– Повар говорит, было двадцать в ящиках. Плюс свои.
– Он стреляет экономно. Значит, считает. Значит, осталось меньше, чем ему хочется. – Хорн опустил бинокль. – Гать он разобрал. Ерофеев к окнам больше не пойдёт. На лодках по плёсу – под миномётом. Кесслер, этот остров нельзя взять.
– Значит, уходим?
– Нет. Значит, мы его не берём, – Хорн убрал бинокль. – Посты по всему краю, через каждые пятьсот метров. Ночью ракеты. Ни один человек не выходит с острова и не входит на остров.
– Сколько ждать, герр гауптман?
– У них сорок раненых и ни одной деревни. Подождём, – Хорн посмотрел на небо, светлое, без облаков, и на осоку, которая на солнце уже начинала желтеть по краям. – И потом, скоро июль. В июле болото сохнет. А то, что сохнет, хорошо горит.
Глава 28
Овёс кончился на четвёртый день, галеты на пятый, маргарин на шестой. На седьмой Пыжов вышел к костру с тетрадью и полчаса сидел над ней молча.
– Пишете, старшина? – спросил Кулешов.
– Перевожу личный состав на подножный корм. С присвоением званий.
– Это как?
Пыжов перевернул тетрадь к нему.
– Щавель – рядовой. Его много, и толку с него мало, но в строю стоит. Крапива – ефрейтор, потому что жжётся, а ефрейтор всегда жжётся. Рогоз, корень, – сержант. Сытный, но достать трудно, лезть в воду по пояс, – Пыжов подумал. – Лягушка – французский генерал. Говорят, французы их едят. Сам не пробовал. Не знаю, за что их там генералами держат.
– А земляника?
– Земляника – детям. Ей звания не положено. Земляника вне строя.
Земляника на гриве действительно пошла, мелкая, на солнечном склоне у южного края. Нюрка с Митькой собирали её с утра в берестяной кузовок, который им сплёл Лука, и приносили Шуре, а она раздавала тяжёлым, по ягоде, как лекарство.
* * *
Лягушек Пыжов наловил к вечеру два котелка.
Он ловил их сам, в старице на восточном краю гривы, где вода стояла тёплая и зелёная. Сидел на кочке без сапог, с засученными штанами, и бил лягушек веткой, точно и без злости. Санитарки смотрели издали и морщились. Подойти никто не решался.
Потом Пыжов вымыл их, ободрал, нанизал задние лапки на прутья и обжарил над углями.
– Ну, – сказал он, протягивая первый прут Шатрову. – Генеральское.
Шатров съел. Лапки были как курица, только мельче и с привкусом тины.
– Ну как, товарищ лейтенант?
– Генерал, старшина. Только французский. Небоевой.
– Я так и думал, – Пыжов снял с углей второй прут. – Шура! Возьмёшь тяжёлым?
Шура подошла, взяла прут, понюхала, откусила.
– Возьму, – сказала она. – Только не говори им, что это. Скажи, что курица.
– А если спросят, откуда курица на болоте?
– Скажи, немцы подарили. Им теперь всё немцы дарят.
* * *
Немцы стояли по берегу. Ночью над осокой взлетали ракеты, белые, медленные, и висели, и гасли, и тут же с другого поста взлетала следующая. По плёсу днём не выйти: стоило лодке Прохора, единственной на острове, отойти от камыша, с берега начинал бить пулемёт.
Лука Ефимыч наплёл из ивняка вершей, четыре штуки, и ставил их ночью в протоках на южной стороне, куда пулемёты не доставали. В верши шла мелочь, ерши, плотва с палец. На семьдесят с лишним человек это было всё равно что ничего. Но это было что-то.
На острове было семьдесят четыре человека. Тридцать восемь лежачих. Доктор. Шура и девятнадцать санитарок, десять старых и девять вернувшихся. Лука. Нюрка и Митька. Бурцев и ещё семеро ходячих, которых оставили, потому что ходили они плохо. Шатров, Пыжов, Кулешов, Лёня. Бэтээр, Гнедко и Ласточка, которым приходилось хуже всех, потому что на гриве росла одна осока, а осоку они ели плохо.
– Лошадей надо кормить, – сказал Лука. – Или резать.
– Резать не будем, Лука Ефимыч.
– Я знаю, что не будем. Я говорю, что надо. А там решай.
* * *
На восьмой день умер Гусев.
Он был старшиной в стрелковом полку корпуса, раненый в ногу ещё в мае, и нога у него с тех пор не заживала. Аркадий Львович дважды чистил рану. Отрезать было нечем: пилу он оставил в Дорогобуже, когда грузили подводы, и простить себе этого не мог.
Гусев умер ночью, тихо, никого не позвав. Утром санитарка принесла ему воды и не смогла напоить.
К вечеру умер второй, рядовой Ткачук, мальчишка из второй волны, с осколком в животе. Он умирал долго и звал маму. Шура сидела с ним до конца и держала его за руку, и ничего не говорила, а когда он перестал звать, встала, вытерла руки о гимнастёрку и пошла к следующему.
Их похоронили на сухом бугре у южного края, рядом с двумя, которые умерли, пока Шатрова не было. Четыре холмика. Лука вырезал из берёзы четыре креста, хотя Гусев был партийный.
– Ему уже всё равно, – сказал Лука. – А мне так спокойнее.
* * *
После похорон Пыжов сел у шалаша, развязал мешок и долго в нём копался.
– Что ищете, старшина?
– Для Прохора, – Пыжов вынул банку ливерной, посмотрел, положил обратно. – Банки за ним нет, товарищ лейтенант. Он не наш был. Я его не знал, что он любил.
– Он махорку любил, – произнес Лука, сидевший рядом. – Всё у меня из-за уха таскал.
Пыжов подумал. Потом снял с себя кисет, в котором оставались три последние самокрутки, свёрнутые ещё на горловине. Положил кисет в мешок. Завязал.
– Это ваши последние, – сказал Шатров.
– Это теперь его, – Пыжов закинул мешок за спину. – Я бросаю, товарищ лейтенант. Давно хотел. Шура говорит, вредно.
* * *
Лёня подсел к Шатрову вечером, когда стемнело и на берегу снова пошли ракеты. Рацию он держал на коленях, бережно, как Нюрка свой кузовок.
– Т-товарищ лейтенант. Б-батарея садится.
– Сколько осталось?
– Один с-сеанс. Может, д-два, если к-коротко, – Лёня помолчал. – Я с-сегодня Москву поймал. Сводку.
– Что говорят?
– С-севастополь, – Лёня смотрел в темноту. – Наши ост-тавили Севастополь. Б-было двести пятьдесят дней.
Шатров кивнул. Он знал. Знал даже число: третье июля, ночь на четвёртое, последние катера, тысячи людей на мысе Херсонес, которых не вывезли. Знал и молчал.
– Т-товарищ лейтенант. Вы знали?
– Почему ты спрашиваешь?
– Вы не уд-дивились.
– Лёня, – Шатров повернулся к нему. – Я не удивляюсь с января. Ни разу. Ты заметил?
– З-заметил.
– Это не потому, что я знаю. Это потому, что я старый. Мне сорок девять лет, Лёня. В душе.
Лёня посмотрел на него, на двадцатиоднолетнее лицо лейтенанта Метелина, лопоухое, курносое, обгоревшее на солнце. И засмеялся, коротко, впервые за неделю.
– Н-немецкая поговорка?
– Немецкая. Означает: не задавай командиру вопросов на голодный желудок.
* * *
Шура нашла Шатрова позже, у трёх сосен, где он сидел один и смотрел на ракеты.
Она села рядом. Долго молчала. От неё пахло дымом, карболкой и болотной водой.
– Вы обещали мне сказать, – сказала она наконец. – Игнат. Вы с ним говорили. Я видела. Перед горловиной, у костра.
– Говорил.
– Что он сказал?
Шатров вспомнил: ночь у ручья, мясо серого буряковского коня, Сивоконь с палкой в углях.
– Сказал, чтобы ты знала, что он не бросил. Что он был при деле. У него люди, эскадрон, капитан раненый. Кроме него их вывести некому.
– Я знаю. Я сама его прогнала.
– Ещё сказал: валенки чтоб берегла. Зимой пригодятся.
Шура засмеялась. Смех у неё вышел короткий и кривой.
– Дурак, – сказала она. – Зимой. Он думает, мы до зимы тут будем.
– А ты как думаешь?
Шура не ответила. Посидела, поднялась, отряхнула юбку.
– Валенки у доктора на подводе. В мешке. Я их не выкинула, – ответила она, глядя в сторону. – Если вы кому скажете, я вам голову оторву. Вы помните, что я обещала.
– Помню. Ты мне её уже два раза обещала.
– Ну вот. Третий раз оторву.
* * *
Утром на девятый день Нюрка прибежала к Шатрову, запыхавшись.
– Дядя лейтенант! Там немцы траву режут!
Шатров пошёл к северному краю. Взял бинокль.
На берегу, у Заболотья, работали люди. Немцев было немного, человек пять с винтовками. Косили бабы и старики. Косили не траву, косили камыш и осоку по самому краю болота, широкой полосой. Скошенное не убирали, оставляли сохнуть.
– Сено? – спросил Кулешов, который подошёл следом.
– Немцам сено ни к чему. У них лошадей мало.
– Тогда зачем?
Шатров опустил бинокль.
– Затем, Серафим, что сухой камыш горит лучше сырого. Через неделю он высохнет. А дальше ветер. Ветер у нас какой?
– С юга. Уже две недели.
– Сейчас с юга. А как переменится на северный, они подожгут. И пойдёт по болоту, по сухому мху, по торфу. Торф горит под землёй. Его не потушишь.
Кулешов снял очки, протёр их подолом гимнастёрки, надел снова.
– Это же… – Он замолчал. – Здесь же лежачие.
– Он знает, что здесь лежачие.
* * *
Вечером Шатров собрал у котла всех, кто мог думать. Пыжова, Кулешова, Лёню, Шуру, Луку, доктора. Бурцев пришёл сам, на костыле, и его никто не прогнал.
– Положение такое, – сказал Шатров. – Еды нет. Батареи нет. Через неделю, может, через две, немцы подожгут болото. Уходить нам с тридцатью шестью лежачими некуда и не на чем. Три лошади, одна подвода.
– Значит, сидим, – сказал Пыжов.
– Значит, сначала едим. Потом думаем, куда идти. Потом идём, – Шатров показал на север, на огни постов. – Еда там.
– В Заболотье? – Пыжов посмотрел на него с ужасом. – Товарищ лейтенант, там Хорн. Там у него штаб. Там у него всё.
– Вот именно. Там у него всё. Мука, соль, батареи, лошади. Лука Ефимыч, вы говорили, там колхозный амбар?
– Был амбар, – ответил Лука. – Немцы туда хлеб свозят. Со всех деревень, что по краю. Поставки.
– А туда как пройти, минуя посты?
Лука почесал бороду.
– Через Гнилой. А от Гнилого камышом, по старице. Я туда с Ванькой два раза ходил, пока вас не было. Выходит к берегу в двух верстах западнее деревни. Между постами. Там ольшаник. Немцы там не стоят, там мокро, они мокро не любят.
– Хорн ждёт, что мы будем прорываться, – сказал Шатров. – На юг или на восток. К своей деревне мы не пойдём. Зачем лезть волку в пасть.
– А мы полезем? – спросил Кулешов.
– Немецкая поговорка, – сказал Шатров. – Где спит волк, там не охотятся.
– Это не немецкая поговорка, товарищ лейтенант, – сказал Кулешов.
– Будет немецкая.
Доктор, всё это время молчавший, снял пенсне и протёр его платком.
– Лейтенант. Если вы пойдёте, принесите мне соли. И если найдёте, пилу. Любую. Хоть столярную. Я её прокипячу.
– Принесу, Аркадий Львович.
– Я не прошу вас обещать, – Доктор надел пенсне. – Я прошу принести.



























