Текст книги "Купол (СИ)"
Автор книги: Тайниковский
Соавторы: Андрей Вершинин
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Глава 3
Торговалась Пелагея так, что Шатров на втором часу переговоров всерьёз пожалел, что его не учили этому в академии.
Накануне в сумерках к околице подъехали двое саней с полицаями и пятеро немцев. Шпак дал две очереди поверх голов. Те развернулись и ушли на станцию. Теперь знали: деревня занята. Следующие придут с боем. Патроны лежали в лесу, в потерянных тюках. Где именно – видели бабы, мальчишки и дед-пастух. Все они говорили с Пелагеей.
– Один купол. Целый, без дыр.
– Два. Одного мне на всех баб не хватит, у меня их в деревне сорок три, и у каждой по дочке.
– Товарищ хозяйка, у меня бойцы спят на полу в ваших же сенях. Это тоже чего-то стоит.
– Стоит, – согласилась Пелагея. – Только вы у меня в сенях спите, а не я у вас. И курицу унтерову вы съели, а она, между прочим, была моя.
Пыжов сидел над вещмешком и изредка кивал Пелагее. Шатров отдал полтора купола. Вдобавок выговорил самогон для раненых.
Пелагея расстелила кусок обоев изнанкой вверх, взяла карандаш. Нарисовала Гридино, дорогу на станцию, ручей, овраг, Малое Кочетово и гарь. Крестиками отметила тюки, кружками – уже подобранные полицаями. Осталось семь крестиков. Два в Долгом овраге: там снег по грудь. Ещё один у гари, рядом с дорогой. За ним полицай поехал, но «выпил и не доехал».
– Вот этот сегодня возьмут, – сказала Пелагея, постучав карандашом по крестику у гари. – Проспится и возьмёт.
Над картой склонились все, кто был в избе. Среди прочих к столу протиснулся худой младший сержант в очках, одна дужка которых была примотана к оправе ниткой, и сразу, не спрашивая, стал мерить расстояния пальцем по краю обоев.
– От Гридина до гари три двести. Если масштаб у Пелагеи Ивановны постоянный, в чём я не уверен. До Долгого оврага по прямой пять, по дороге семь с половиной. Если с санями, то лучше по дороге, будет быстрее на двадцать минут, несмотря на лишние два с половиной километра.
– Кто такой? – спросил Шатров.
– Младший сержант Кулешов. Миномётчик, батальонная батарея. Расчёт мой потерялся. – Кулешов снял очки, подышал на стекло и надел обратно, стекло тут же затянуло инеем от двери. – И миномёт тоже потерялся. Он где-то тут, в трёх мешках: ствол, двунога и плита отдельно. Я видел, как их выбрасывали. Мой ствол с номером, я его узнаю.
– Он у нас профессор, – сказал из-за его спины кто-то. – С мехмата, с третьего курса. Он в уме таблицы стрельбы считает.
– Я не профессор, – сказал Кулешов устало. – Я студент. Профессор у нас был Колмогоров.
Очки Кулешова держались на нитке. Запасных не было. Шатров оглядел карту: сначала найти миномёт.
Команды он раздал быстро. Стрижов с пятью лыжниками идёт в Долгий овраг и сидит на двух тюках, пока не подъедут сани. Сам Шатров с Бэтээром, Пыжовым, Кулешовым и тройкой бойцов едет к гари, пока полицай не проспался. Сапёр Жаров, рыжий, конопатый, с вещмешком, из которого пахло чем-то горьковатым, вызвался ехать с ним, хотя его никто не звал.
– У меня тол, товарищ лейтенант, – объяснил Жаров, сияя. – Четыре шашки. Я их с собой прыгал, в мешке. Если будет, куда их положить, я положу.
– А если не будет?
– Будет. Всегда бывает.
Последним подошёл Тимка Ершов, которого Пыжов вывел из амбара без валенок. Теперь на нём были валенки покойного полицая, на два размера больше. Тимка намотал по три портянки, переваливался с ноги на ногу. За сутки съел больше любых двух бойцов – Пыжов уже посчитал.
– Я с вами. Я, товарищ лейтенант, там всё знаю. Меня мимо той гари на санях везли, – добавил он с видом человека, который точно не уступит.
* * *
Полицай проспался раньше, чем Шатров надеялся.
У гари стояли сани, запряжённые парой лошадей. Двое мужиков тащили к ним зелёный мешок. Третий сидел с винтовкой на коленях, смотрел на дорогу. Шатров оставил Бэтээра за ельником, в двухстах метрах. Пошли пешком, в обход. Когда вышли из леса, мужики уже погрузили тюк. Сидевший вскинул винтовку, увидел автоматы и положил её обратно. Все трое подняли руки. Молодой заплакал.
– Отпустим, товарищ лейтенант? – спросил Пыжов негромко.
– Отпустим. Без саней, без лошадей, без валенок. – Шатров кивнул на молодого. – До Гридина дойдут, там бабы им объяснят, где они были не правы. Бабы объяснят лучше меня.
В мешке – диски к ППШ, цинки с винтовочными патронами, ящик гранат и запалы. Пыжов заглянул внутрь.
– Ну вот.
Забрали обеих лошадей и сани. Пыжов подвёл их к Бэтээру и взялся за упряжь.
Через час добрались до Долгого оврага. Стрижов ждал у двух мешков. Кулешов вскрыл первый, снял рукавицу и проверил номер ствола. Очки запотели. Во втором была двунога. Плиты не хватало.
– Чай из трубы пить будем? – предложил Шпак.
Кулешов посмотрел на него. Шпак отошёл.
– Третий мешок. Он падал сразу за вторым, я видел. Метров восемьсот к северу, если ветер был, как я думаю. А ветер был.
Метров через восемьсот к северу, на краю болотца, торчал из снега зелёный угол мешка, а по болотцу, с другой стороны, прямо к нему шли сани. Трое саней. На передних сидели немцы, человек пять, в белых накидках поверх шинелей, на задних полицаи. Шли они не спеша, по-хозяйски, и до мешка им было метров четыреста. Шатрову с его санями было триста, но через глубокий снег, в котором Бэтээр проваливался по брюхо, и это означало, что немцы будут там первыми. Стрижов уже снимал с плеча автомат.
– Сержант, на лыжах до мешка сколько?
– Минута, товарищ лейтенант. Меньше.
– Бери двоих. Ложись за мешком и держи. Не атаковать, держать. Мы подойдём.
Стрижов с двумя лыжниками рванул к мешку. Немецкие сани остановились. Один солдат привстал, показывая на них. Лыжники уже ложились в снег.
Стрижов открыл огонь по передним саням. Немцы спрыгнули, залегли и ответили. Полицаи побежали с задних саней. Лошадь рванула вбок, опрокинула сани и потащила по болотцу. Шатров заходил справа, перебежками по глубокому снегу. После каждой останавливался перевести дыхание. Бэтээр шёл за Пыжовым.
Жаров в бою не участвовал.
Пока все стреляли, Жаров сидел за санями на корточках и что-то вязал из шнура и шашек, высунув язык от усердия. Немцы к тому времени, оставив на болоте троих, отошли к лесу и оттуда продолжали постреливать, давая понять, что далеко уходить не собираются.
В это время к Шатрову подполз Жаров.
– Товарищ лейтенант, а давайте им мешок оставим.
– Какой ещё мешок, Жаров?
– Любой пустой. Мы плиту заберём, а мешок набьём снегом и оставим. Они же за ним вернутся, им же интересно, чего там. А я под мешок два бабаха положу. – Жаров подумал и уточнил: – Один бабах. Два жалко.
Так и сделали.
Кулешов прижал плиту к груди и понёс к саням. Пустой мешок набили снегом, завязали, оставили на прежнем месте. Жаров работал под ним три минуты. Остальные прикрывали. Отходили по одному. Тимка – последним.
Уже у самых саней, когда все были почти в сборе, он оглянулся и увидел, что из опрокинутых немецких саней, которые лошадь затащила на середину болотца, вывалился мешок. Мешок был холщовый, серый, и из прорехи в нём сыпались на снег сухари. Много сухарей, светлых, ржаных, звонких от мороза.
– Сухари! – крикнул Тимка. – Товарищ старшина, там сухари!
– Назад, – сказал Пыжов. – Тимка, назад, дурак, стоять!
Тимка бежал к опрокинутым саням, переваливаясь в больших валенках. Из леса продолжали стрелять. Он добрался до мешка.
Тимка наклонился, начал запихивать сухари в прореху. Хлопнул выстрел. Он осел на мешок, завалился набок. Пыжов вытащил его под огнём, вместе с сухарями. В санях старшина молчал. Никто не спрашивал. Через двадцать минут со стороны болотца донёсся взрыв. Жаров обернулся.
– Бабах.
Радоваться этому никто не стал, и Жаров, сказав своё, отвернулся и до самого Гридина смотрел на лошадиный хвост.
* * *
Вечером Пыжов разложил трофеи на столе и лавках. Патроны – в общий запас. Гранаты – по две на человека. Шпаку – диски. Жора поцеловал каждый в холодный бок: у них на Богатяновке так встречали моряков из рейса.
Остатки тола Пыжов убрал под свою лавку. Жаров уставился на него. Старшина выдержал взгляд и взялся за еду. Поднял первую банку. Бойцы с кружками кипятка притихли, раненые повернули головы.
– Шмальцфляйш, – сказал он. – Свиная тушёнка, немецкая. Жир, мясо, соль. Есть можно холодным, на морозе не стынет, в котелке не пригорает. Звание – генерал.
Вокруг захохотали. Пыжов не смутился, поставил банку на почётное место, во главе стола, и поднял вторую, узкую, с жёлтой этикеткой.
– Ливерная колбаса, в банке. Мягкая, мажется, на сухарь самое то. Но сытости в ней, как в поцелуе, раз и нету. Полковник, не выше. – Третья банка, наша, с синей этикеткой, была встречена одобрительным гулом. – Тушёнка советская, говяжья. Честная. Звание – майор. Но с перспективой.
– А это что? – спросил Жора, тыча пальцем в плоскую коробку с немецкой надписью, из которой выглядывало нечто жёлто-коричневое, твёрдое.
Пыжов взял коробку, понюхал, отломил кусочек и долго жевал, двигая челюстью из стороны в сторону.
– Эрзац-мёд, – сказал он. – Из свёклы и из обмана. Звание – рядовой. – Он подумал и уточнил: – Разжалован в рядовые за попытку выдать себя за мёд.
Спор о званиях продолжался ещё полчаса. Жора требовал для ливерной колбасы генерал-майора, ссылаясь на то, что в Ростове такую колбасу ели только на Пасху, и был обвинён Пыжовым в местничестве.
Кулешов пытался ввести в рейтинг калорийность и был назван буржуазным элементом. Стрижов заявил, что лучшая еда на свете – шоколад и что если у немцев есть шоколад, то он, Стрижов, лично добудет его для отряда и потребует звание маршала. Шура, проходя с кружкой горячей воды к раненым, сказала, что если кто-то из них ещё раз сядет на пол в мокрых портянках, она их всех разжалует лично и безо всякого рейтинга.
Шатров сидел у печки, ел шмальцфляйш на ржаном сухаре из того самого мешка и слушал. Этот мешок принёс Пыжов. Сухари из него он выдал всем, по три на брата, а ещё одну горсть, ни на кого не глядя, завязал в отдельную тряпицу и убрал в свой вещмешок, на самое дно. Зачем, он не объяснил, а Шатров не спросил. Про Тимку за ужином не говорили, но Тимкину кружку Пелагея так и оставила стоять на краю стола, и никто её оттуда не взял.
Кулешов сидел в углу на полу, на расстеленной шинели, и собирал миномёт. Он собирал его, наверное, уже в пятый раз, потому что ничего другого делать не мог и не хотел. Он протёр ствол изнутри паклей, подогнал к плите, приладил двуногу, поднял прицел к глазам, поставил, снял, протёр ещё раз.
Кулешов поправлял очки большим пальцем, оставлял на стёклах чёрные отпечатки. Миномёт собирал точно, без суеты. Потом поднялся, запутался в шинели, ударился головой о полати. На мехмате его звали Серафимом Шестикрылым: вечно задевал дверные косяки. В батарее звали по имени-отчеству. Кулешов с первого выстрела клал мину, куда обещал.
Рядом с миномётом стоял ящик мин.
Двадцать семь штук. Кулешов пересчитывал их каждые полчаса.
– Серафим, – сказал Шатров, подсев к нему. – Сколько надо, чтобы поставить его на огневую и открыть огонь?
– Четыре минуты, – сказал Кулешов, не поднимая головы. – Если плита на твёрдом. Здесь снег, плита будет садиться. Надо подложить брёвна или утоптать до льда. Тогда шесть минут, товарищ лейтенант. И пристрелочных нужно две. Минимум. На двадцать семь мин это много.
– А если пристреляться заранее? По ориентирам, пока тихо?
Кулешов поднял голову.
– Тогда ноль пристрелочных. – Кулешов снял очки и забыл их надеть. – Тогда сразу на поражение. Я могу рассчитать данные на все подходы к деревне по карте Пелагеи Ивановны, если вы мне дадите нормальный рубеж и человека с рулеткой. Или с верёвкой. Верёвку я разобью на метры.
– Верёвки у нас метров триста. Стропы. Бери сколько надо.
Дверь хлопнула, и в избу, окутанный паром, вошёл Стрижов. Он ходил на лыжах по следам с тремя бойцами и вернулся затемно, с инеем на усах и молчаливый. Он прошёл через избу к печке, стянул рукавицы, долго грел руки над плитой и только потом сказал, негромко, чтобы слышал один Шатров:
– Они всё читают, товарищ лейтенант. Я ходил по нашим следам, от гари и от оврага. Немцы там были после нас, на трёх санях. Мешок Бабаха взорвали, двое у них там остались, зато все наши следы они прошли. До самой деревни. Они теперь знают, сколько нас, и что с нами миномёт, и что сани у нас одни с лошадью, а вторые с мелкими. – Он помолчал и добавил: – На станции сегодня машины. Я видел фары. Штук пять.
Шатров посмотрел в окно. Там, за стеклом, в густой синей темноте, лежал склон бугра, по которому они въезжали в Гридино, пологий, ровный, открытый на восемьсот метров, до самого леса. Хорошее поле, чтобы наступать. Скверное, чтобы обороняться, если нечем.
– Серафим, – сказал он, не оборачиваясь. – Сколько времени тебе надо на расчёты?
– К утру, – ответил Кулешов из угла.
– Хорошо. Пыжов, сколько в деревне вёдер?
Глава 4
Лёня Вишняков раскачал колокол гридинской церкви с третьей попытки. Тот молчал с тридцать седьмого года.
Язык примёрз к бронзе. Лёня повис на верёвке, дёрнул. Сверху стукнуло, посыпался снег. Дёрнул ещё – язык отошёл, но до края не достал. На третий раз колокол ударил. С берёз взлетели вороны. Бабы у колодца перекрестились.
Лёня высунулся из проёма, улыбнулся Шатрову.
– Т-т-товарищ л-лейтенант! П-п-п…
– Работает, вижу. Теперь давай, как договорились. Третий ориентир.
Лёня исчез в проёме, и колокол ударил три раза, чисто, с ровными промежутками. У миномёта, который стоял за Пелагеиным двором на утоптанной до льда площадке, Кулешов поднял голову, сверился с записями на обоях и сказал: «Три, берёза с развилкой, прицел такой-то».
Колокол ударил пять раз.
– Пять, копна у ручья, – сказал Кулешов.
Шатров стоял между колокольней и миномётом, проверял, слышат ли друг друга. Телефона не было. В найденной рации замёрзло питание. Лёня второй день носил батареи за пазухой, пока без толку.
С колокольни не докричишься. Лёня ещё и заикался: «огонь» выговаривал секунд пять. Зато морзянку выстукивал без запинки. С колоколом справился тоже.
Кулешов за ночь разбил весь склон на двенадцать ориентиров, промерил до каждого расстояние стропами, разбитыми на метры, и рассчитал данные. Номер ориентира – число ударов. Один удар после паузы – огонь. Два после паузы – перенос на пятьдесят вперёд. Остальное Кулешов обещал держать в голове.
– У нас в Ростове, – сказал Жора Шпак, задрав голову на колокольню, – дьякон так же в церкви звонил, когда милиция шла. Там жили на Богатяновке ребята, у них это сигнал был.
– Ты, Жора, про Ростов хоть раз можешь правду сказать? – спросил Стрижов.
– Я только правду и говорю. Это Ростов такой, что правда там на враньё похожа.
За ночь Шатров дважды обошёл позиции – в полночь и в четыре. Проверил сектора, запасные диски, пути отхода. На околице задержался, глядя на склон.
Метелин в самолёте рассказывал про мамины пироги. Надо узнать, откуда он родом, прежде чем спросят самого Шатрова. В Озеречне собиралась бригада. Там тоже не спали, считали патроны.
В прошлой жизни осталась дочь. Двадцать три года. За двадцать лет видел её раз десять, всегда в штатском. С её матерью развёлся, когда дочь ещё не ходила.
Потом с колокольни спустился Лёня, по нужде, и попросил закурить, и заикался так долго, что Шатров отдал ему кисет целиком, чтобы не мучиться. Потом пошёл снег, мелкий, сухой, и Шатров вернулся в избу, так и не додумав про дочь.
Две ночи бабы носили воду. Шатров попросил Пелагею. Она взяла коромысло, два ведра и пошла к околице. Остальные потянулись следом.
Черпали из трёх колодцев и проруби. Передавали вёдра по цепочке, заливали удобный подъём в деревню. При морозе под тридцать вода замерзала слоями. К рассвету первого февраля полтораста метров склона покрылись льдом.
Под утро пошёл лёгкий снег и припорошил его сверху тонко, по щиколотку. Шатров, проверяя, спустился по склону сам и на полпути сел на задницу и съехал до самого низа, под хохот часовых. Снизу он поднимался двадцать минут, на четвереньках, цепляясь ножом.
– Годится, – сказал он, поднявшись. – Пыжов, запиши бабам благодарность.
– Куда записать, товарищ лейтенант?
– В сердце, старшина. Бумаги у нас нет.
Пыжов записал в сердце и выдал каждой бабе по сухарю из своего неприкосновенного запаса, о существовании которого до той минуты знал только он сам.
* * *
Немцы пришли в десятом часу, с запада, от станции, и пришли всерьёз.
Сначала на опушке, в восьмистах метрах, появились сани, много саней, штук двенадцать, и с них посыпались фигурки в белых накидках. Потом фигурки развернулись в цепь, две цепи, одна за другой, и цепи пошли по полю к бугру.
Шатров смотрел на них из-за плетня на околице и считал. Выходило человек сто, может, чуть больше. Два пулемёта. На санях, отставших у опушки, короткое и толстое, наверняка ротный миномёт. Рота с усилением. Против двадцати девяти человек, из которых шестеро лежали в избе у Пелагеи, и против патронов, которых, если считать честно, было по три диска на автомат и по две обоймы на винтовку.
– Жора, – сказал Шатров. – Ты сегодня жадный. Понял? Ни одной очереди больше пяти патронов.
– Товарищ лейтенант, я ж ростовский. Мы жадные только до чужого.
– Сегодня всё чужое. Сегодня немецкое.
Цепи дошли до подножия бугра.
Передняя цепь пошла вверх. Один поскользнулся, упал, съехал вниз и сбил соседа. Ещё двое рухнули. Немец встал на колено, попытался ползти. Под снегом был гладкий лёд; сапоги с гвоздями не держали. Цепь остановилась, люди сбились в кучи.
– Лёня! – крикнул Шатров, не оборачиваясь. – Четыре!
Четыре удара. Пауза. Один. За дворами хлопнул миномёт. Мина разорвалась у сломанной ели, посреди сбившихся немцев. Кулешов сверился с данными на обоях, поправил прицел.
Колокол бил снова и снова. Шпак ругался, обрывая очереди на пяти патронах. С опушки отвечал немецкий пулемёт: щепа летела от плетня, Шатров прижимался к земле. Стрижов перебегал вдоль околицы, менял позицию. Между избами начали рваться мины. Бабы выглядывали из-за углов. Пелагея с коромыслом загоняла их обратно. Немцы трижды шли на бугор. Падали, скользили вниз, снова собирались у подножия.
Один раз они всё-таки вылезли. Слева, где огороды крайних изб спускались к склону уступами, бабы льда не лили, потому что там стояли плетни и таскать вёдра через плетни было неудобно. Туда-то, прижимаясь к плетням, выбралось человек пятнадцать.
Пыжов заметил их первым. Заорал, бросил гранату через плетень. Ещё двое бросили следом. Шатров прибежал под разрывы и немецкие крики. Из дыма выскочил рослый немец с винтовкой, без каски. Уши почернели от мороза.
Немец поскользнулся на утоптанной тропе, упал на колено. Шатров дал очередь. За ним выскочил второй, третий. Он стрелял, пока проём не опустел. За плетнями затихло. Уцелевшие скатывались вниз. Пыжов сидел в снегу, держался за плечо и ругался.
– Зацепило, старшина?
– Ерунда, товарищ лейтенант. Шинель порвали, гады. Новая была, с сентября.
На третьей атаке они наконец сообразили и пустили часть людей в обход, справа, по дороге, где склон был положе и где бабы льда не лили, потому что по этой дороге сами ходили за водой к ручью. Шатров видел это: на дороге показались трое саней, на передних стоял пулемёт, и за санями шли человек тридцать по накатанной колее, быстро, в затылок друг другу. Дорога выходила к деревне у мостика через ручей, в трёхстах метрах от последней избы.
– Жаров! – Шатров обернулся и нашёл сапёра глазами. – Мостик помнишь?
Жаров кивнул. Ещё позавчера Пыжов вернул ему тол. Сапёр дважды сходил к мостику. Теперь достал из-за пазухи провод, намотанный на палку, и присел.
– Когда первые сани на мостике будут, – сказал он деловито, ни к кому не обращаясь. – Вот когда будут. Ещё. Ещё немножко. Ну?
Первые сани въехали на мостик.
Жаров замкнул провод. Под мостиком рвануло. Взлетели доски, оглобля, ящик и пулемёт. Уцелевшая лошадь рванула назад, сминая колонну. Немцы попадали в сугробы по обочинам и залегли.
– Бабах, – Жаров произнёс это почти с нежностью и обернулся к Шатрову, ожидая похвалы.
– Молодец, Кирилл. Орден выпишу, как только найду, из чего.
Сенька Кудрявцев нёс Шпаку последний снаряжённый диск. Пригнулся, шагнул к пулемёту. Пуля с опушки попала ему в висок.
Сенька упал на Жору, диск – в снег. Шпак выбрался из-под тела. Посмотрел на Сеньку. Подхватил диск, вставил в пулемёт и дал по опушке длинную очередь, на полдиска.
Шатров ему ничего не сказал.
К четырём немцы прекратили атаки. На склоне лежали убитые. Уцелевшие отошли к опушке. Их миномёт замолчал. Кулешов оставил четыре мины на крайний случай.
В сумерках часть саней ушла к станции. Кулешов пришёл на околицу и доложил: у ближних саней кричали о пушке. Немецкий он знал по статьям Гильберта.
– «Холт ди Пак», – сказал Кулешов. – Привезите пушку. Противотанковую, наверное, других у них тут нет. Утром будут бить по избам прямой наводкой.
– Ну, значит, до утра мы здесь не сидим, – сказал Шатров и тяжело вздохнул.
* * *
На разбор собрались у Пелагеиной печки. Шатров сел с кружкой кипятка. Четыре вопроса: чего хотели, что вышло, почему не вышло, что делать завтра. В его батальоне к ним давно привыкли.
– Ну, по порядку. Что хотели?
– До темноты удержаться, – сказал Стрижов. – Удержались. Товарищ лейтенант, а можно я скажу, как я на правом фланге…
– Нельзя, сержант. Ты скажешь то, что мы и так видели. Что вышло не так?
– Сеньку убили.
Жора сказал это в печку, не повышая голоса, и все замолчали. Жора сидел на полу, на корточках, у самой заслонки, и смотрел в щель на огонь. Лицо у него было чёрное от пороховой копоти, и копоть на щеках была прочерчена двумя светлыми полосами, которые он не вытер и, наверное, даже не заметил.
– Сеньку убили. Почему?
– Потому что высокий был. – Жора помолчал. – Потому что я его за диском послал, а надо было самому.
– Нет, Жора. Потому что диски лежали не у пулемёта, а в десяти шагах от него, в ровике, чтобы не накрыло одной миной всё сразу. Это я так приказал. И Сенька за ними бегал как надо. На войне так бывает, когда всё сделано как надо. – Шатров отхлебнул кипятку. – Завтра ровик роем ближе и глубже, и ход к нему в полный рост. Ещё что?
– Колокол. – Кулешов из угла поправил очки. – Колокол работал отлично, но два раза Лёня бил быстрее, чем я успевал взять новые данные. Нужен сигнал «подожди». Два удара подряд, быстро.
– Лёня, запомнил?
– З-з-з…
– Запомнил, – перевёл Стрижов.
– Лёд, – сказала Пелагея, не оборачиваясь от печи, где помешивала в чугуне похлёбку. – Лёд надо было ещё и на дорогу лить. У мостика. Я говорила бабам, а они побоялись, что сами потом за водой не пройдут.
– Это вы, Пелагея Ивановна, в следующий раз им скажите, что за водой ходить будет некому, если немец пройдёт, – сказал Жаров. – А мостик я и так взорвал. – Он подумал и добавил с обидой, как-то вбок, в сторону Пыжова: – Если б мне тол раньше отдали, я бы два мостика взорвал.
– Тут одного мостика, – отрезал Пыжов. – На всю деревню не было.
Засмеялись. Жора тоже коротко усмехнулся, глядя в огонь. Шатров поставил кружку.
Утром привезут пушку. Уходить ночью, в лес. Девять раненых: шестерых возьмёт Бэтээр, троих – две лошадки. Тогда поклажу некуда класть. А с ними миномёт, четыре мины, патроны, еда, купола. Лыжи у семерых. Остальные пойдут по пояс в снегу. Погоня на санях догонит к полудню.
– Пелагея Ивановна, – сказал Шатров. – В деревне лошади есть?
– Откуда, товарищ командир. Немец всех свёл ещё в ноябре. Одна кобыла у Фроловых, так ей девятнадцать лет, её немец и то не взял.
– А сани в деревне остались?
– Сани есть. Сани немцу не нужны, у него машины. – Пелагея обернулась, вытерла руки о передник. – Лошадей нет. А по дороге на станцию каждое утро немец обоз гоняет. Санный, с нашими мужиками в ездовых. Мужиков из Сокольников согнали, и лошадей тоже сокольнических. Вот там лошади есть. Сытые. Да вы кушайте, товарищи, картошка стынет.



























