Текст книги "Купол (СИ)"
Автор книги: Тайниковский
Соавторы: Андрей Вершинин
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Десант. Купол.
Глава 1
– Товарищ гвардии подполковник, а правда, что вы после тысячи стали считать заново?
Лейтенант Ильин, самый молодой на борту, сидел через проход и ждал ответа.
Основной и запасной парашюты стягивали Шатрову грудь. Он поправил лямку. Сорок девять лет, тяжёлая челюсть, дважды сломанный нос. Через одиннадцать дней – пенсия. Сегодня – последний прыжок.
– Правда, – ответил Шатров. – После тысячи счёт теряет воспитательное значение. Я теперь считаю, сколько осталось. Остался один, вот этот, так что сиди смирно и не порти мне статистику.
– А после пенсии что будете делать?
– Пчёл заведу. Говорят, успокаивает.
– Вы же их боитесь, – усмехнулся с соседнего сиденья капитан Руденко, его бывший ротный, а теперь сам комбат.
– Боюсь. Хочу посмотреть, кто кого перевоспитает.
Ил-76 гудел ровно. В грузовой кабине пахло керосином, резиной и мокрыми берцами. Шатров допил кофе из термоса ещё час назад: на Иванове-Северном подняли в четыре утра, при минус двенадцати.
Двадцать седьмое января, вторник. Вторая попытка за неделю: прошлую отменили по ветру. Молодые с тех пор только и говорили о прыжке. Шатров тоже начинал с этого – в Рязани, в девяносто пятом.
Потом въехал на броне в Грозный. Лейтенант, на год старше Ильина. Там считал уже не прыжки: патроны, солярку, сухие портянки.
На пенсионной комиссии о последующих командировках не спрашивали. Шатров сам их не вспоминал.
Батальон он сдал три года назад. С тех пор служил в штабе дивизии, на боевой подготовке. Последний прыжок выбил у комдива под честное слово: больше не попросит. Хотел прыгнуть с молодыми из своего бывшего батальона.
Загорелся жёлтый. Выпускающий, прапорщик Гуцул, пошёл по кабине. Дёргал карабины, проверял крепления. В третий раз.
– Ну что, подполковник, не передумали? Ещё можно с экипажем назад, вам как пенсионеру положено.
– Гуцул, я тебя в девятом году из болота за шиворот вытащил.
– Вот я и говорю: долг платежом.
– А правда, из болота? – шёпотом спросил Ильин.
– Правда. Он туда за клюквой прыгнул, с парашютом, чтоб быстрее. Спроси потом, как собирал.
Рампа поползла вниз. В кабину ударил холодный воздух. В восьмистах метрах внизу – площадка, пятна ельника, машины на краю. Шатров встал третьим в своём потоке. Перед срезом оглянулся на молодых.
– Пошёл! Пошёл, родные!
Поток воздуха развернул его. Дёрнул стабилизатор, раскрылся основной. Шатров поднял голову. Стропа перетянула купол пополам. Его повело вбок, закрутило.
Перехлёст. Шатров потянул стропы, пытаясь сбросить. Ещё раз. Земля приближалась слишком быстро. На четырёхстах он рванул кольцо запасного. Тот вышел в стропы основного и намотался на них.
– Ну, спасибо, – сказал Шатров вслух непонятно кому.
Внизу крутилось белое поле, за ним чёрная ёлка, опять поле, машины, чей-то крошечный оранжевый флажок. Он успел подумать, что статистику, выходит, испортил сам, и что Ильину теперь рассказывать про это всю жизнь.
А ещё надо было выпить второй кофе…
* * *
Потом стало темно, тихо и так холодно, что заболели зубы.
Сверху гудели поршневые моторы. Низкий гул, совсем не реактивный свист «ила». Такой Шатров слышал в кинохронике: четырёхмоторные самолёты с гофрированными боками над Тушином.
Он висел под круглым белым куполом. Целым. Сквозь ткань просвечивала луна. Лямки врезались под мышки и в пах, жёстче, чем на Д-10. Воздух обжигал лицо, ресницы слипались. Минус тридцать. Возможно, ниже.
При таком морозе у них отменяли всё, кроме караула.
– Так, – сказал Шатров. – Интересно.
Голос был чужой – высокий, с хрипотцой. Шатров огляделся. Внизу лес, заснеженные поляны. Далеко слева – дорога или река. Он повернул голову.
Вдоль курса самолёта опускались парашюты, редкой цепочкой на несколько километров. Дальние уже скрывались за лесом. Ближайший висел метрах в пятистах.
Большая высота. Одиночный заход. Людей растянуло километров на пять.
И кто так выбрасывает⁈ Ходи потом собирай людей по лесам неделю.
Шатров ощупал грудь. Запасного не было. Вместо него – автомат с диском и дырчатым кожухом ствола. ППШ. Такие стояли в витрине рязанского музея.
Он сжал пальцы в меховых рукавицах. Суставы не ломило. Колени не болели. Спина, сорванная в Гудермесе, тоже молчала. Лямки сидели на непривычно узких плечах.
Лес приближался. Шатров потянул передние стропы. Купол сместился к поляне, метров на двадцать. Перед землёй он свёл ноги, согнул колени. Ушёл в снег по пояс. Купол осел рядом.
Ветра не было. Шатров погасил купол и взялся за подвесную.
Замки обмёрзли. В рукавицах их не взять; без рукавиц пальцы за полминуты потеряли чувствительность. Шатров повозился с грудной перемычкой и выругался.
Нож нашёлся на поясе, короткий, с наборной рукоятью. Он перерезал ножные обхваты и перемычку, вылез из лямок, сел в снег и засунул руки под мышки.
Он осмотрел одежду. Ватные штаны, телогрейка, брезентовый комбинезон. Кожаный лётный шлем на меху, подшитые валенки. Чужое тело. Молодое.
Старый парашют, поршневой самолёт, ППШ. Шатров полез в нагрудный карман гимнастёрки.
Нащупал что-то твёрдое, выковырял двумя пальцами и раскрыл под луной. Удостоверение личности начальствующего состава РККА, лейтенант Метелин Евгений Павлович, двадцатого года рождения.
На фотографии – курносый парень с оттопыренными ушами.
– Женя, значит, – сказал Шатров фотографии. – Ну, здравствуй, Женя. Уши у тебя, конечно…
В планшете на боку была карта, задубевшая от мороза, и он разложил её прямо на снегу. Луны хватало, чтобы прочесть крупное: Вязьма наверху справа, железная дорога на Смоленск, россыпь деревень и карандашный кружок, обведённый дважды, с подписью от руки. Озеречня.
Вяземский десант. Январь сорок второго. Четвёртый воздушно-десантный корпус, восьмая бригада. Шатров преподавал эту операцию. Старый полковник Ярцев в училище повторял: «Героизм – это когда кто-то до него напортачил».
Немцы бомбили аэродромы под Калугой. Самолётов не хватало. Бригаду выбрасывали по частям, ночью, с большой высоты. Разброс – больше двадцати километров. Передовой батальон сел в метель у Таборов, за восемнадцать километров от цели. Больше половины грузов потеряли: лыжи, патроны, еду, рации. Людей собирали неделями.
Потом Белов, партизаны, полгода в немецком тылу и прорыв в июне. Корпус вышел. Вышли не все, и цифру тех, кто не вышел, Шатров помнил.
До июня надо дожить. Собрать своих, вооружить, вывести. Докладывать наверх о будущем? Там решат, что лейтенант контужен. Шатров сложил карту.
Пальцы отогрелись и заболели. Он встал, провалился по пояс, выбрался. Купол белел на поляне. Надо убрать, пока кто-нибудь не пришёл. Шатров взялся за край ткани – и замер.
Из-за леса донёсся скрип полозьев. Сани шли с запада, от дороги. Всхрапнула лошадь. Мужской голос сказал:
– Н-но, Малыш. Тут он, тут, я видал. Не боись, не укусит.
Шатров снял ППШ с ремня, затем повесил обратно. Выстрел услышат за несколько километров. Он достал нож, отрезал полтора метра стропы, намотал концы на рукавицы и отступил к ельнику. Встал за толстой елью в стороне от своего следа.
Сани остановились на краю поляны.
Лохматая лошадь выдохнула пар. С саней слез мужик в тулупе и треухе, с винтовкой за спиной. Подошёл к куполу, наклонился, растёр ткань между пальцами.
– Целенький, – сказал он лошади с нежностью. – Гляди, Малыш, ни дырочки. Этот, стало быть, Матрёне на кофточки, а за самого господин унтер соли даст, пуд, как обещано. А то и корову. – Он выпрямился и огляделся, и голос у него стал ласковый и громкий. – Эй, сынок! Живой? Выходи, не бойся, свои мы! Партизаны! Замёрзнешь тут, дурень, выходи!
Шатров стоял за елью и смотрел, как партизан, повернувшись к лесу спиной, прислонил винтовку к саням, достал из-за пазухи нож и принялся резать стропы, сматывая шёлк в тугой рулон.
На левом рукаве тулупа, когда он нагибался, белела повязка.
– Всё одно далеко не уйдёшь, – говорил человек в сторону тропы, не прекращая работы. – Я ж по следу найду, ты по снегу-то как сохатый ломился. А найду сердитый, хуже выйдет. Выходи, милый, я тебя к фельдшеру свезу, в Гридино. Там тепло, там тебе чаю…
Мужик резал стропы. Шатров вышел из-за ели и пошёл по его следу, под скрип ножа и шелест ткани. Последние шаги сделал вдоль саней, в тени лошади. Та покосилась на него, переступила.
– Здорово, отец, – сказал Шатров.
Человек в тулупе обернулся, увидел в двух шагах дырчатый кожух автомата и сам, аккуратно, без напоминания, опустил нож в снег.
– Сынок, – сказал он, улыбаясь. – Нашёлся! А я уж думал, пропал. Свои мы, свои…
– Слышал уже, партизаны. Повязку на рукаве вы для красоты носите или от моли?
Мужик перестал улыбаться. Лет пятьдесят, обмороженные скулы, маленькие глаза. Скосил взгляд на винтовку.
– Так это ж… для виду. Чтоб немцы не цеплялись.
– Понимаю, маскировка. А в санях у вас что для виду?
– В санях-то? Солома одна…
В санях, на соломе, под рогожей, лежали два туго скатанных купола, пара подшитых валенок и второй ППШ. На ремне автомата темнело пятно, которое на морозе было чёрным.
– Нашёл я, – быстро сказал мужик. – На дороге нашёл, ей-богу. Лежало.
– С валенками вместе лежало? Хозяин, видно, торопился, разулся на бегу. Ты мне, отец, одно скажи, и разойдёмся. Много в Гридине немцев?
– Да какие немцы! Нету их, откуда тут…
– Отец. У меня мало времени и много патронов.
Мужик посмотрел на ППШ.
– Тридцать, может, с унтером. В школе стоят. – Он облизнул губы, которые тут же прихватило морозом. – Ваших туда возят. Кого мы найдём, того и возят. Четверых с вечера свезли, в амбар при школе. Утром, говорят, за ними с Вязьмы машина придёт. Или не придёт, унтер сказал, может, на месте управятся, возить далеко…
– На месте, значит. – Шатров вспомнил сноску мелким шрифтом про четверых пленных, которых утром повесили.
Она была без фамилий…
– А за каждого соли пуд? – спросил он.
– За живого пуд. За мёртвого полпуда, – мужик вдруг заговорил быстро и почти обиженно: – А ты не гляди так, сынок! У меня трое по лавкам, мне кормить! Вы сегодня прилетели, завтра улетели, а нам тут жить, при них!
Мужик продолжал жаловаться и сдвигался к саням, к винтовке. Отпустить – к утру приведёт немцев. Связать и бросить – замёрзнет. Стрелять нельзя: услышат в Гридине.
– Повернись, отец. Руки за голову. Свяжу тебя, полежишь, утром найдут.
Мужик поднял руки, повернулся – и кинулся к винтовке. Шатров захлестнул стропу ему на горло, рванул назад, подбил колено. Оба рухнули у полозьев. Мужик скрёб рукавицами по стропе, пытался дотянуться до лица. Шатров держал и считал. Лошадь переступила, всхрапнула.
На шестидесяти трёх тело под ним обмякло. Он досчитал до ста двадцати, для верности, ослабил стропу и сел в снег.
Руки дрожали. Шатров подышал в воротник. Через минуту смог убрать стропу и подняться.
– Ну, Малыш, – сказал он лошади. – Хозяин твой, выходит, уволился. По собственному желанию, так сказать. Давай знакомиться.
Тяжеловоз стоял над ним: широкая грудь, толстые ноги, ледяные шарики в щётках над копытами. Брабансон или помесь. Такого хватит на сани с ранеными, едой и патронами. Только овса надо много.
– Малыш, – повторил Шатров с сомнением. – Не, брат. Тебя так звали, когда ты под стол пешком ходил, а сейчас ты у нас бронетранспортёр. Бэтээр. Будешь Бэтээр, понял?
Конь обнюхал рукавицу и прихватил её губами.
Шатров отнял рукавицу. В холщовом мешке нашёл промёрзший каравай и шмат сала. Хлеб отдал коню. Сало убрал себе.
Он снял с мёртвого тулуп, надел поверх комбинезона.
– Апгрейд.
Поправил воротник. Взял трёхлинейку и патронташ. Повязку сложил, сунул за пазуху: пригодится для маскировки. Треух оставил.
В санях нашлись четверть самогона и полмешка овса. Шатров взвесил мешок: хватит на два дня. Сэкономить – на три.
– Полбака, – сказал он Бэтээру. – Армию, брат, убивает не бой, а пустой бак. Запомни. Ты у нас теперь главный по логистике.
Бэтээр запоминать не стал, он доедал каравай.
Шатров оттащил мёртвого под ели, завалил снегом. Скатал свой купол, бросил в сани к двум другим. Шёлк здесь меняли на еду. Пригодится.
След саней уходил к дороге на Гридино. Тридцать немцев в школе, четверо наших в амбаре. До утра часов семь.
Одному не взять. Шатров повернулся на северо-восток. Там опускались парашюты: ближайший в пятистах метрах, за ним ещё три, дальше – над лесом. Люди сейчас возятся с замками, ищут друг друга. Полицаи тоже ищут.
– Бэтээр, – сказал Шатров, забираясь в сани и нашаривая вожжи, ледяные и негнущиеся. – Слушай боевую задачу. Идём на северо-восток, собираем личный состав, по пути никого не едим. Вопросы есть?
Бэтээр тронул. Сани дёрнулись, полозья заскрипели. Над ельником впереди поднялась зелёная ракета. Кто-то уже собирал своих.
Шатров засёк направление по луне, поправил на груди автомат, который ещё час назад принадлежал лейтенанту Метелину, а теперь им обоим, и повёл сани через поляну, туда, где уже погасла ракета и снова стало темно.
Глава 2
Первого своего Шатров нашёл через сорок минут, и тот был мёртвый.
Купол зацепился за верхние ветки берёзы. Под деревом, в стропах, сидел человек, привалившись к стволу. Шатров остановил Бэтээра, спрыгнул и подошёл.
Светлобровый парень, без шапки. Шлем валялся рядом. Рукавицы лежали на колене, одна на другой. Правая рука застыла на замке грудной перемычки. Одна сторона отщёлкнута, вторая закрыта.
В кармане – красноармейская книжка. Звягин Николай Фёдорович, двадцать второго года рождения, рядовой. Шатров убрал её за пазуху. Срезал подвесную, снял купол, забрал автомат, диски и две гранаты. Мёрзлую землю нож не брал. Он накрыл лицо Звягина шлемом.
– Прости, Коля. Замки у вас дрянь, вот что.
Бэтээр ткнулся ему мордой в плечо. Шатров погладил его по шее и вернулся к саням.
Метров через семьсот, у ручья, из-под ёлки на него наставили винтовку.
– Стой! Кто идёт?
Шатров ответил длинным матом. Так ругался в Рязани старшина Мыкола Тарасович.
Из-под ёлки вылезли двое. Улыбались. Пароль оба забыли, зато Шатрова приняли за своего. Через час в санях сидели шестеро, двое с вывихнутыми ногами. Шатров шёл рядом, вёл Бэтээра под уздцы, не давая повернуть к деревне.
Лыжника он услышал раньше, чем увидел. Сначала был шорох, частый и деловитый, потом из-за осинника выкатилась фигура в белом маскхалате и встала на лыжах так, что снег брызнул веером. Фигура держала автомат одной рукой, небрежно, стволом в землю.
– Здравия желаю, – сказала фигура. – Сержант Стрижов, разведвзвод. Это вы ракету видели? Это я пускал. Гляжу, сани, думаю: или полицай, или наши. Наши на санях не ездят, у наших ничего нету. Значит, полицай. А потом слышу, как вы с ребятами разговариваете, и думаю: нет, полицаи так не умеют.
– Лыжи где взял? – спросил Шатров.
– Свои. – Стрижов похлопал по лыже, проверяя крепление. – Товарищ лейтенант, я мастер спорта. Я знаю, как тюки ложатся. Прыгал последним, смотрел, куда наш тюк пошёл, и пошёл за ним. У меня весь взвод без лыж, а я на лыжах. Командир взвода ногу сломал, лежит под Малым Кочетовом, я его в шалаш из купола закатал, ракетницу у него взял. Больше ничего у него не было, кроме ракетницы и ноги.
Высокий, горбоносый, тонкие усики в инее. Стрижов держал автомат одной рукой, стоял свободно. Сам нашёл груз, потом взводного. Теперь собирал остальных.
– Сколько наших видел?
– Человек двадцать по нитке, если с теми, что у ручья. Им туда и шёл сказать, чтобы к ракете шли. – Стрижов помолчал и добавил без всякого хвастовства, просто: – Двоих видел мёртвых. Один на ёлке висит, не снять, высоко. Второй разбился, у него купол не раскрылся.
– Хорошо, сержант. Теперь слушай. Мне надо к четырём утра всех, кто живой, на этом месте, у ручья. Ты на лыжах один стоишь пятерых пеших. Иди вдоль нитки, дальше, чем был, и гони всех сюда. Раненых не таскай, раненых отмечай, я на санях заберу. Кто спросит, чей приказ, говори: лейтенант Метелин, дедлайн четыре ноль-ноль.
– Чего четыре ноль-ноль?
– Дедлайн. Немецкое слово. – Шатров сам удивился, как легко оно вышло. – Мёртвая линия, по-нашему. Кто за неё не успел, тот покойник.
Стрижов повторил «дедлайн», развернулся и ушёл в темноту. Шатров проводил его взглядом. К утру это слово разнесут по всей бригаде.
Шатров взял Бэтээра под уздцы и повёл дальше.
К ручью сходились всю ночь.
Шли по двое, по трое. Потом пришли сразу девять. Впереди – коренастый старшина с туго набитым вещмешком и вторым мешком в руке. Остановился перед Шатровым, отдал честь.
– Старшина Пыжов, вторая рота. Здравия желаю, товарищ лейтенант. Так это вы и есть? А то ребята говорят: лейтенант Метелин, лейтенант Метелин… Я уж думал, однофамилец.
– Отчего же однофамилец?
– Так вы ж в самолёте другой были. – Пыжов посмотрел на него внимательно, снизу вверх, прицениваясь. – Тихий. Про маму рассказывали, как пироги пекла. А тут, говорят, полицая удавили и лошадь реквизировали.
– В самолёте я был пассажир, старшина. На земле я командир. А что в мешке?
– В каком таком мешке?
– В том, который в руке.
Пыжов вздохнул и развязал мешок. Сухари, три банки мясных консервов, сахар, подкова. Подкову он сразу убрал: в хозяйстве пригодится. Шатров пересчитал банки. Ни у одного из остальных восьми еды не было. Спрашивать, откуда взялась, не стал.
К четырём у ручья собрались двадцать шесть человек. Пятеро раненых лежали в санях. Маленькая круглолицая санинструкторша Шура подняла со снега двоих бойцов, затем оттеснила Шатрова:
– На проходе встали, товарищ лейтенант.
* * *
– Вот, – сказал Шатров и провёл палкой по снегу последнюю черту. – Школа здесь, в середине, у церкви. Амбар при школе, сразу за ней. Немцы в школе, человек тридцать, с унтером. Часовой, скорее всего, один у школы и один на въезде: в такой мороз немцы держат снаружи сколько положено, не больше, и меняют их каждый час. У въезда пост знает этого коня. – Он кивнул на Бэтээра, который жевал овёс из торбы и на военный совет внимания не обращал. – Каждую ночь полицай на нём приезжал, привозил наших. Сегодня тоже приедет.
Бойцы окружили схему. Обмороженные лица, иней на бровях. Один переминался, второй уже присел на корточки. Шатров велел ему встать.
– Товарищ лейтенант, – произнёс кто-то сзади. – А может, не надо в деревню? Уйдём лесом, к своим, к Озеречне. Там же бригада.
– Бригада там будет через неделю, – покачал головой Шатров. – Сейчас там снег и немцы. До Озеречни от нас километров двадцать, по такому снегу без лыж это сутки ходу, и к вечеру половина из вас будет сидеть под ёлками. В деревне печки. В деревне четверо наших в амбаре, которых утром повесят. И в деревне те, кто всю ночь нас по лесу ловит за пуд соли. Вопросы?
Никто не ответил. Бэтээр хрустел овсом.
Шатров надел тулуп и повязку. Стрижов и второй боец легли в сани, убрали автоматы под солому. Руки у «пленных» оставались свободными. Знакомый конь довезёт до поста; дальше Шатров займётся часовым. Пыжов с восемью пойдёт огородами к амбару. Шпак с пулемётом перекроет школьное крыльцо. Две тройки подойдут к окнам с гранатами. Сигнал – первый выстрел.
Ефрейтор Жора Шпак, маленький, чернявый, с пулемётом, который был ему по плечо, выслушал задачу, сплюнул и спросил:
– Товарищ лейтенант, а если он, гад, коня признает, а вас не признает?
– Ночью, в тулупе, на морозе? Я для него пять минут как родной.
– У нас в Ростове, на Богатяновке, – произнёс Жора, – один так же на базар приехал на тёщиной лошади. Лошадь все признали, а его нет. Так его тёщина же родня и побила, прямо в оглоблях.
– Шпак, – сухо произнёс Шатров. – Мы не на Богатяновке. Здесь родня стреляет.
Бойцы хмыкнули. Второй номер Шпака, Сенька Кудрявцев, спрятал улыбку в рукавицу.
К Гридину подъехали без двадцати шесть. Луна села. На пологом бугре темнели избы, из труб шёл дым. У крайней избы, под навесом, стояла бочка с углями. Часовой в бабьем платке поверх шинели притоптывал рядом. Услышав сани, повернулся.
– Ива-ан? – крикнул он. – Nochmal zwei? Gut, gut…
Шатров невнятно пробурчал в воротник тулупа, придержал Бэтээра у самой бочки и слез.
Часовой шагнул к саням посмотреть на пленных. Смотрел он недолго.
У школьного крыльца оказалось двое. Второй заметил бойцов под окнами и закричал. Шпак срезал его очередью, но из школы уже ответили. Тройки бросили гранаты. Рвануло, посыпались стёкла. Из двух окон ударили в темноту.
Шпак держал крыльцо и ругался. В правом крыле школы занялось пламя – зацепили печку или лампу. Через минуту начали рваться патроны. Немцы полезли из окон с другой стороны, под огонь второй тройки. Шатров залёг у плетня и бил короткими. В горящей школе трещал боекомплект, который они рассчитывали забрать.
Со стороны амбара ударили два выстрела, и через секунду Пыжов, невидимый в темноте, заорал на всю деревню голосом, для которого не нужна была никакая рация:
– Амбар наш! Четверо живые! Один без валенок!
Через пятнадцать минут стрелять перестали. Школа освещала деревню. У крайних изб Шатров заметил всадника в исподнем и сапогах. Тот обхватил шею неосёдланной лошади и ускакал к дороге. Стрижов дал две очереди. Всадник пригнулся, удержался.
– Догоню, – сказал Стрижов и уже разворачивал лыжи.
– Отставить. Лошадь по дороге быстрее тебя.
– Так он же голый! Он же через версту замёрзнет!
– Он замёрзнет через десять вёрст, – сказал Шатров. – А до гарнизона на станции ему, думаю, семь.
* * *
Изба, куда Шатрова привела хозяйка, была самая большая в деревне, с высоким крыльцом и резными наличниками, и в ней жил унтер-офицер. Жил, судя по всему, неплохо. На столе под вышитым полотенцем стояла початая бутылка шнапса и тарелка с нарезанным хлебом. А в печи, когда хозяйка отодвинула заслонку и ухватом вытянула чугун, оказалась курица с картошкой, томлённая с вечера на утро, горячая до сих пор, с таким запахом, что у всех, кто стоял в дверях, заходили кадыки.
– Господину унтеру к завтраку, – сказала хозяйка, ставя чугун на стол. – Велел, чтоб к семи горячее было. Так уж вы, товарищи, кушайте. Раз уж господин унтер нынче не придёт.
Хозяйку звали Пелагея. Под шестьдесят, длинное строгое лицо. Пока бойцы толпились в дверях, она пошла готовить место раненым.
Пелагея укладывала раненых на полати и лавки, грела воду. Шура успевала только подхватывать её распоряжения. Двое бойцов таскали чугуны и тряпки. Обмороженного Шура усадила на лавку, принесла из сеней снег и начала тереть побелевшие щёки.
– Отставить, – сказал Шатров. – Снегом не надо.
Шура подняла на него глаза.
– Это почему ещё не надо?
– Потому что снег рвёт кожу и остужает ещё больше. Тёплой водой, чуть тёплой, как для младенца. Потом сухую повязку. Растирать не надо ничем.
– Это вас где так учили, товарищ лейтенант?
– В госпитале. – Шатров вспомнил полевой курс, который читал им в Рязани пожилой медик-подполковник, всю жизнь проживший на Севере, и его присказку. – Есть такая немецкая поговорка: кто снегом трёт, тот без пальцев живёт.
– Немецкая? – Шура прищурилась. – А у немцев-то, небось, все пальцы на месте. Они вон по избам сидят.
Шура отставила снег и велела Пелагее разбавить воду. Через пять минут уже сама отчитывала бойца, который полез обмороженными руками к печи. Шатров отошёл.
Пыжов закончил обход трофеев. Из-под обвалившейся стены школы вытащил четыре винтовки, пулемёт с погнутым стволом и коробку патронов. Остальное сгорело. В сенях Пелагеи нашлась заначка унтера: ящик консервов, галеты, кофе и пять брикетов с немецкой надписью.
– Шмальцфляйш, – прочитал Пыжов по складам и понюхал банку, не открывая. – Это, товарищ лейтенант, я вам скажу, серьёзная вещь. Это свиное. С жиром. Я такое под Бобруйском у них брал, в июле. На морозе – генерал.
– А патронов сколько, старшина? Всего, на всех?
Пыжов перестал нюхать банку и назвал цифру. Шатров пересчитал. На десять минут боя. На пятнадцать – если Шпак будет экономить.
Он жадничать не умел.
– Вот так, значит, – произнёс Шатров. – А немец на лошади ускакал, и на станции он будет к обеду. К вечеру они нас тут пощупают, к утру придут всерьёз.
– Уходить надо, – сказал Пыжов, и это прозвучало не вопросом.
– С пятью лежачими? На одном коне? – Шатров глянул в окно, за которым в сером свете проступал заснеженный склон бугра, по которому они полтора часа назад поднимались к деревне. – Нет, старшина. Сначала патроны. Грузы бригады лежат по лесам, их никто не собрал. А раз не собрали мы, собирают они.
Пелагея, проходя мимо с чугуном, остановилась и поставила чугун на край стола.
– Грузы ваши, – сказала она. – Полицаи вторую ночь по лесам возят. Мешки такие, зелёные, на ремнях. Два дня возят в Гридино, а отсюда унтер на станцию гонит. Я вам скажу, где они лежат, какие ещё не свезли. Мне бабы всё рассказывают. – Она перевела глаза на сани под окном, в которых поверх соломы белели скатанные купола, и лицо у неё стало задумчивое и деловое. – А вот это что у вас, товарищ командир, в санях? Шёлк, никак?
Шатров посмотрел на сани, затем на Пелагею. Пыжов незаметно задвинул ногой под лавку ближайшую банку шмальцфляйша.



























