Текст книги "Голодные игры: Контракт Уика (СИ)"

Автор книги: Stonegriffin

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Цезарь пару раз пытался вытянуть из них «скрытые таланты», делая вид, что ищет повод для шутки, и находил его – то в неожиданной сухости Китнисс, то в спокойном, почти ироничном тоне Пита. Зал смеялся, реагировал, но уже не так шумно, скорее внимательно, словно зрители не хотели упустить ни одной детали.

Постепенно разговор сам собой подошёл к концу. Цезарь подвёл итог красиво, с присущей ему театральной теплотой, поблагодарил их, встал, пожал руки и ещё раз обвёл взглядом зал, будто предлагая всем запомнить эту пару именно такой – не как будущих участников бойни, а как людей, у которых есть прошлое и, возможно, будущее.

За кулисами свет стал мягче, шум – глуше, а усталость навалилась почти сразу, стоило только покинуть сцену. Пит шёл рядом с Китнисс молча, давая ей пространство переварить произошедшее. В машине, которая везла их обратно в апартаменты, они оба смотрели в окна, где огни Капитолия проносились мимо, отражаясь в стекле размытыми полосами.

Интервью закончилось.

И теперь, когда слова были сказаны, а образы – сформированы, оставалось только ждать, какие из них приживутся в умах зрителей.

Вечером апартаменты притихли. Эйфория после интервью окончательно сошла на нет, оставив после себя вязкую усталость и напряжённое ожидание. Пит сидел на краю дивана, сцепив пальцы, и смотрел, как Хэймитч наливает себе ещё один стакан. На этот раз он не тянул время – ни язвительных замечаний, ни привычной ленцы. Лицо у него было собранным, почти жёстким.

– Ладно, – сказал он, обводя взглядом Пита и Китнисс. – Давайте поговорим о том, как вы выйдете на арену по-настоящему.

Он опёрся на стол, наклонившись вперёд.

– Ландшафт неизвестен. Климат – тоже. Это может быть лес, пустыня, болото, снег. Может быть жара, от которой мозги закипают, или холод, который медленно убивает. До последней секунды вы этого не узнаете, так что строить конкретные планы бессмысленно.

Пит отметил про себя, как спокойно звучит его голос. Это было хуже, чем крик.

– Но, – продолжил Хэймитч, – есть вещи, которые не меняются. Всегда. Вы очнётесь вокруг основного лагеря. Все – на одинаковом расстоянии от центра. Никто не ближе и не дальше. И в центре будет Рог изобилия.

Он сделал паузу, будто давая им время представить это.

– Там – больше всего припасов. Оружие, еда, инструменты, иногда медикаменты. И там же – больше всего людей. Самых быстрых, самых сильных и самых отчаянных. Первые минуты – самые смертоносные за всё время Игр.

Китнисс чуть заметно напряглась. Пит краем глаза уловил это и остался неподвижен.

– Важно понимать, – сказал Хэймитч, – что снаряжение будет не только в центре. Часть вещей всегда размещают на отдалении. Меньше, проще, но шанс выжить с ними выше, если вы не собираетесь играть в героев.

Он посмотрел прямо на Пита.

– Если ты не уверен, что можешь добраться до центра и уйти оттуда живым – не лезь. Ни за что. Лучше пустые руки и дыхание в груди, чем нож под рёбра.

Потом перевёл взгляд на Китнисс.

– Ты – стрелок. Тебе важнее дистанция и обзор, а не эффектный старт. Помни об этом, даже если вокруг будет хаос.

Хэймитч выпрямился и сделал глоток.

– Первое правило: не замирайте. Стоять на месте – значит стать мишенью. Второе: не ввязывайтесь в драку в первые минуты, если это не вопрос жизни и смерти. Третье: следите друг за другом, но не ценой собственной головы. Командная работа – это плюс, пока она не превращается в обузу.

Он усмехнулся, но без привычного веселья.

– И последнее. Не думайте, что центр – единственный шанс. Многие выигрывали, даже не приближаясь к Рогу изобилия. И многие умирали там, уверенные, что без него им не выжить.

Наступила тишина. Пит чувствовал, как слова оседают где-то внутри, складываясь в тяжёлую, но ясную картину. Это был не план – скорее набор якорей, за которые можно было ухватиться в первые секунды паники.

– Сначала нужно выжить, – сказал Хэймитч, отставляя стакан. – Дальше – только вы. И ваши головы. Берегите их.

Наступило неловкое молчание. Китнисс нарушила тишину первой. Она сидела, поджав ноги, и смотрела куда-то в пол, словно собиралась с силами.

– Хэймитч… – её голос прозвучал тише обычного. – В конце ведь должен выжить только один.

Она подняла глаза – посмотрела прямо, волнуясь.

– Но нас двое. Что нам делать, если… если дойдёт до этого?

В комнате повисло напряжение, густое, почти осязаемое. Пит не повернул головы, но чувствовал, как этот вопрос ударил и по нему – коротко, точно, без предупреждения.

Хэймитч не ответил сразу. Он потер переносицу, будто отгоняя усталость, и только потом заговорил:

– До «этого» ещё нужно дожить, – сказал он сухо. – Большинство не доходит и до первой ночи. Так что не забегайте вперёд.

Китнисс сжала губы, но не отвела взгляда.

– Если окажетесь рядом, – продолжил он уже спокойнее, – помогайте друг другу. Делитесь информацией, прикрывайте спины, принимайте решения вместе. Два человека, которые действуют как одно целое, живут дольше, чем одиночки. Это простая математика.

Он посмотрел на них обоих, по очереди.

– Если же вас раскидает далеко… – Хэймитч пожал плечами. – Тогда каждый сам за себя. Без истерик и геройства. Выживает тот, кто думает, а не тот, кто пытается быть правильным.

Китнисс выдохнула, словно ей дали не ответ, а временную передышку.

– То есть… – начала она.

– То есть, – перебил Хэймитч, – сейчас ваша задача не в том, чтобы решить, кто останется последним. А в том, чтобы увеличить шансы на то, что у вас вообще будет выбор.

Пит наконец повернулся к Китнисс. Их взгляды встретились – коротко, но этого было достаточно. В её глазах всё ещё был страх, но теперь к нему примешивалась решимость. Он ничего не сказал, лишь едва заметно кивнул, как будто подтверждая: если будем рядом – не отпущу.

Хэймитч хмыкнул, наблюдая за этим.

– Вот и хорошо, – бросил он. – Значит, хоть кто-то здесь слушает.

Глава 13

День перед оглашением оценок оказался странно пустым – как пауза, взятая слишком долго, чтобы быть случайной. Ни тренировок, ни инструктажей, ни срочных примерок. Даже коридоры башни трибутов казались тише обычного, будто сам Капитолий решил дать им передышку перед тем, как снова сжать кольцо.

Пит проснулся рано, по привычке, и несколько минут просто лежал, глядя в потолок. Свет за окном был мягким, почти домашним, и от этого становилось не по себе. Слишком спокойно. Такие утра не существовали в двенадцатом дистрикте – там каждый рассвет означал работу, холод или голод. Здесь же тишина была ухоженной, выверенной, как декорация.

Он спустился на кухню первым. Машины уже приготовили завтрак – слишком щедрый, слишком красивый, чтобы сразу к нему прикасаться. Пит налил себе воды и сел за стол, наблюдая, как по стеклу медленно ползёт солнечный блик. Мысли не спешили складываться во что-то цельное, и он позволил им быть разрозненными.

Китнисс появилась позже. Она была без привычного напряжения в плечах, в простой одежде, с растрёпанными волосами. Они обменялись коротким кивком – без слов, но с молчаливым пониманием. Сегодня не требовалось играть роли.

После завтрака Эффи объявила, что «официальных мероприятий не запланировано», и произнесла это с таким видом, будто сама не до конца верила в подобную роскошь. Хэймитч только усмехнулся и тут же исчез у себя, пообещав «не делать глупостей» – формулировка, которая в его исполнении могла означать что угодно.

День растянулся на мелочи. Они смотрели старые записи Игр – не анализируя, не обсуждая стратегию, а скорее машинально, как смотрят на огонь. Иногда выключали экран и просто сидели в тишине. Китнисс выходила на балкон, долго стояла там, щурясь на искусственно чистое небо. Пит несколько раз ловил себя на том, что мысленно возвращается в пекарню: к теплу печей, к запаху теста, к простым движениям рук, которые знали своё дело и не требовали выбора между жизнью и смертью.

После обеда они почти не разговаривали. Не из-за ссоры – наоборот, потому что слова казались лишними. Всё важное уже было сказано в предыдущие дни. Всё страшное – ещё впереди.

В какой-то момент Пит понял, что этот день и есть прощание. Не громкое, не торжественное, а тихое – с возможностью запомнить, как выглядит спокойствие. Как ощущается время, которое никуда не торопится. Каково это – просто быть рядом, не изображая ничего для камер.

К вечеру они собрались в гостиной – все четверо, выстроившись полукругом перед большим экраном, который мягко светился в ожидании трансляции.

Пит устроился на краю дивана, положив локти на колени. Китнисс сидела рядом, прямая, собранная, как перед выстрелом. Эффи суетилась с пультом, то и дело поглядывая на часы, а Хэймитч… Хэймитч выглядел почти подозрительно нормально.

Пит отметил это сразу.

Он был трезв. Более того – бодр. Вместо бутылки в его руке была простая керамическая кружка, из которой тянуло крепким кофе.

– Не могу поверить, – не удержалась Эффи, смерив его взглядом. – Ты уверен, что не ошибся с выбором напитка?

– Абсолютно, – хмыкнул Хэймитч. – Не каждый день показывают оценки. Хочу всё запомнить. Вдруг это мой последний повод для гордости.

– Уж постарайся не испортить момент своим цинизмом, – фыркнула она, нажимая кнопку.

– Ты же знаешь, милая, – отозвался он лениво, – цинизм – это мой способ выражать любовь.

Эффи закатила глаза, но Пит заметил, что уголки её губ всё-таки дрогнули.

Экран вспыхнул мягким золотистым светом, и в гостиной сразу стало тесно – не физически, а по ощущению. Пит устроился чуть в стороне, опершись плечом о спинку дивана. Китнисс сидела прямо, слишком прямо, сцепив пальцы на коленях. Эффи подалась вперёд, как зритель в первом ряду театра, а Хэймитч, вопреки обыкновению, не развалился в кресле, а сидел собранно, с кружкой кофе в руках, внимательно глядя в экран. Заставка, знакомая до тошноты, музыка – торжественная, почти хищная. Ведущие с сияющими улыбками начали разбор трибутов, один за другим. Цифры вспыхивали, исчезали, сопровождались комментариями, восторженными или снисходительными.

Ведущие начали с короткого вступления – бодрого, почти праздничного. Они напомнили, что оценки отражают не только показанные навыки, но и общее впечатление: харизму, потенциал, способность заинтересовать спонсоров. Пит слушал вполуха. Он не пытался угадать свой результат – это было бы бесполезно. Вместо этого он следил за отражением экрана в стекле: за тем, как Китнисс сжимает пальцы, как Эффи замирает каждый раз, когда звучит имя, как Хэймитч делает глоток кофе ровно в моменты наибольшего напряжения. Цифры шли по возрастающей, трибут за трибутом, дистрикт за дистриктом. Пит отметил, как Китнисс перестала моргать, когда дошли до одиннадцатого дистрикта.

– Двенадцатый дистрикт, – произнёс голос с экрана, делая короткую паузу, – в этом году преподнёс… сюрприз.

Пит почувствовал, как что-то внутри него сжалось.

– Пит Мелларк.

Кадры сменяли друг друга быстро: тренировочный зал, уверенные движения; тот самый момент с табличкой – дерзкий, почти вызывающий; обрывки стычки, где он уже не отступал; затем – сцена интервью, свет, улыбки, спокойный голос.

– Совокупность факторов, – продолжал ведущий, – редкая уверенность, продуманная стратегия, сильный публичный образ…

Цифры вспыхнули на экране.

12.

На мгновение в комнате стало абсолютно тихо.

Эффи ахнула первой.

– Двенадцать! – она всплеснула руками, словно это была её личная победа. – Полный балл! Пит, это… это великолепно!

Китнисс резко повернулась к нему. В её взгляде смешались удивление и что-то ещё – острое, почти испуганное осознание.

Хэймитч лишь тихо присвистнул.

– Ну надо же, – сказал он, делая ещё один глоток кофе. – А я говорил, что этот парень умеет производить впечатление.

Пит почувствовал странную пустоту вместо ожидаемой радости. Не эйфорию – ясность. Двенадцать баллов означали не только уважение. Они означали внимание. Слишком много внимания.

Он встретился взглядом с Китнисс и едва заметно пожал плечами, словно говоря: мы знали, что так будет.

Экран продолжал говорить, комментаторы разливались в похвалах, но Пит уже почти не слышал слов. В голове звучала только одна мысль – теперь за каждым его шагом будут следить.

Тем временем, на экране появилась Китнисс – сначала архивный кадр из дистрикта: площадь, напряжённая тишина, имя, сорвавшееся с губ Эффи, и мгновенное движение вперёд. Ведущие напомнили, что она вызвалась добровольцем – редкость, почти вызов самой системе. Камера задержалась на этом моменте дольше, чем требовалось, будто подчёркивая: это было не импульсивное движение, а выбор, который зрители до сих пор обсуждают.

Дальше – нарезка из тренировочного центра. Лук в её руках, спокойная, почти отстранённая точность. Комментарий одного из аналитиков:

– Она не просто хорошо стреляет. Она ведёт себя так, будто делает это всю жизнь. И, судя по всему, так оно и есть.

Затем – кадры, от которых в комнате стало заметно тише: стеклянная преграда, резкий удар, приколоченная стрелой пластина с выцарапанным словом «Внимание». Ведущие напомнили, что этот инцидент стал поворотным моментом:

– Именно тогда публика и спонсоры перестали воспринимать трибутов из двенадцатого как статистов. Они заставили о себе говорить. Причём сделали это вдвоём.

На экране мелькнуло, как Китнисс поднимает лук рядом с Питом, как они выходят вперёд, не прячась, не оправдываясь. Один из ведущих заметил, что в тот момент она выглядела не как напуганная участница, а как человек, готовый принять последствия.

– И, конечно, – продолжили они, – нельзя не упомянуть стычку с трибутами из четвёртого дистрикта. Пока её напарник контролировал ситуацию физически, она сохраняла холодную голову. Ни истерики, ни паники. Только расчёт и наблюдение.

Последним показали фрагменты интервью: Китнисс на сцене, неловкая, резкая в словах, но подкупающе честная. Ведущие подчеркнули, что именно эта неотполированная искренность сыграла ей на руку.

– Она не пыталась понравиться. И именно поэтому понравилась.

Пауза затянулась ровно на секунду дольше, чем нужно. Потом на экране вспыхнули цифры.

11.

Эффи резко выдохнула, прижав ладони к груди.

– Одиннадцать! – почти пропела она. – Это… это великолепно!

Хэймитч лишь кивнул, не сводя глаз с экрана.

– Почти максимум, – сухо заметил он. – И более чем достаточно, чтобы её запомнили.

Эффи заговорила не сразу. Экран уже погас, в гостиной воцарилась тишина, и именно в этой паузе стало ясно, что она собирается сказать нечто совсем не по протоколу.

Она выпрямилась, машинально одёрнула жакет – жест привычный, почти автоматический, – но руки всё равно дрожали. Эффи заметила это и тут же сцепила пальцы, словно пытаясь удержать себя в привычной, аккуратной форме.

– Ну что ж… – начала она с той самой светлой, отрепетированной интонации, которая обычно звучала у неё перед поездами, церемониями и официальными улыбками. Но голос предательски сорвался уже на втором слове. Она кашлянула и попробовала снова. – Я просто хотела… сказать вам кое-что. Пока ещё есть время.

Она посмотрела сначала на Китнисс, потом на Пита. Не оценивающе, не как куратор – а как человек, который вдруг понял, что эти двое стали для него чем-то большим, чем просто «трибута из двенадцатого».

– Я знаю, – быстро продолжила она, словно боялась передумать, – я знаю, что всегда говорю слишком много, и, возможно, не о том. Про манеры, про внешний вид, про то, как важно держать осанку и улыбаться… – Эффи выдавила слабую улыбку. – И, поверьте, я всё ещё считаю, что осанка имеет значение.

Она вздохнула, глубоко, неровно.

– Но за всё это время… – она обвела жестом комнату, словно включая в это «время» и поезд, и примерочные, и вечера перед экраном, – вы стали для меня не просто обязанностью. Вы… – она запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы слишком откровенно. – Вы стали мне дороги.

Эффи сглотнула. Её взгляд на мгновение ушёл в сторону, будто она пыталась не думать о том, что будет дальше. О том, что она прекрасно знала, чем всё это обычно заканчивается.

– Я не питаю иллюзий, – сказала она тише. – Я понимаю, как всё устроено. Понимаю, что… – голос дрогнул сильнее, и она уже не стала это скрывать, – что как минимум один из вас не вернётся. А если вернётся второй… – она покачала головой, – он уже никогда не будет тем, кем был раньше.

Для Эффи это признание было почти подвигом. Всю жизнь она училась не смотреть слишком глубоко, не задавать лишних вопросов, не позволять себе думать о цене праздника. Но сейчас это не получалось. Слишком близко. Слишком лично.

– И всё же… – она расправила плечи, словно собирая последние силы, – если уж кому-то и под силу бросить вызов этим шансам, то это вам. Вы – невероятные. Оба. По-своему, но именно поэтому – такая сильная команда.

Она улыбнулась сквозь слёзы – искренне, без привычного лоска.

– Я горжусь вами, – сказала Эффи почти шёпотом. – Правда. И… – она нервно рассмеялась, вытирая щёку тыльной стороной ладони, – простите, я обещала себе не плакать. Это так… непрофессионально.

Слёзы всё равно покатились. Она не стала их сдерживать.

– Удачи вам, – наконец произнесла она. – Самой-самой настоящей удачи. Вы уже сделали больше, чем от вас кто-либо ожидал. Вы – молодцы.

Эффи шагнула к двери, потом обернулась в последний раз, словно хотела ещё что-то добавить, но слов уже не осталось. Она лишь кивнула – резко, почти по-деловому, – и вышла.

Дверь закрылась мягко, без хлопка.

Хэймитч дождался, пока за Эффи закроется дверь. Некоторое время он молчал, словно собирался с мыслями, а может – просто решал, стоит ли вообще что-то говорить. Он стоял, слегка сутулясь, опираясь плечом о стену, и Пит впервые за всё время заметил, насколько он выглядит уставшим. Не пьяным, не небрежным – именно выжженным изнутри.

В руках у него всё ещё была кружка с кофе. Он посмотрел на неё так, будто ожидал увидеть там что-то покрепче, хмыкнул и поставил на стол.

– Ладно, – сказал он наконец. – Теперь моя очередь быть тем самым «реалистом», который портит всем настроение.

Он поднял глаза на Пита и Китнисс. Взгляд был тяжёлый, мутный, словно за ним стояло слишком много воспоминаний, которые никогда не удаётся до конца утопить – ни в алкоголе, ни во сне.

– Я не буду желать вам удачи, – продолжил он ровно. – Этим тут и так все занимаются. Удача – штука капризная. Сегодня она с вами, завтра – уже нет. А вот выживание… – он сделал паузу, подбирая слово, – это работа.

Хэймитч провёл рукой по лицу, словно стирая с него усталость, но жест вышел нервным, резким.

– Я знаю, как это выглядит со стороны, – сказал он. – Говорят, победа на Играх – это шанс. Билет. Новая жизнь. – Он коротко усмехнулся. – Чушь.

Он не стал вдаваться в подробности, но этого и не требовалось. По тому, как он говорил, по тому, как избегал прямого взгляда, было ясно: цена его собственной победы была слишком высокой. Настолько, что расплачиваться за неё он продолжал до сих пор – каждую ночь, каждый раз, когда тянулся за бутылкой.

– На арене, – продолжил он, – нет места эмоциям. Жалости. Сомнениям. Не думайте о том, кто перед вами и сколько ему лет. Не думайте о том, как он туда попал. Если начнёте – вы уже мертвы.

Он посмотрел на Китнисс особенно внимательно, словно проверяя, дошли ли слова.

– Там нет дружбы, – жёстко добавил он. – Нет взаимопомощи. Есть только вы… и все остальные. И чем быстрее вы это примете, тем выше шанс, что доживёте до следующего дня.

На мгновение Хэймитч замолчал. В этой паузе Питу вдруг отчётливо почудилось, что перед ним стоит человек, которого каждую ночь раз за разом возвращают туда, на арену. Который снова и снова проживает одно и то же – крики, кровь, решения, принятые за доли секунды и стоившие кому-то жизни.

– Я не горжусь тем, что сделал, чтобы выжить, – сказал Хэймитч тише. – Но я выжил. И если вам придётся сделать то же самое… – он пожал плечами, – значит, так и будет.

Он глубоко вдохнул, словно собираясь с силами для последнего.

– Если кто-то из вас вернётся, – произнёс он, глядя то на одного, то на другого, – мы обязательно поговорим. Тогда. Я расскажу о своих Играх подробнее. О том, что было до и после. О том, почему я стал таким.

Он криво усмехнулся – без юмора.

– А пока… делайте всё, чтобы этот разговор вообще стал возможен.

Хэймитч взял кружку, сделал глоток уже остывшего кофе и, не прощаясь, направился к выходу. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными – шаги человека, который давно махнул на себя рукой, но всё ещё упрямо тянет за собой тех, у кого есть шанс пройти дальше, чем он сам.

* * *

Ночь перед Играми в Трибутарном Центре всегда была особенной – не торжественной и не страшной внешне, а тягучей, плотной, как воздух перед грозой. Трибутов разводили по отдельным комнатам – стерильным, тихим, почти гостиничным капсулам безопасности, в которых было всё необходимое и при этом не было ничего лишнего. Мягкий свет, ровные стены, постель с безупречно заправленным покрывалом. Последний островок порядка перед тем, как порядок перестанет существовать вовсе.

Где-то за этими стенами кто-то не мог уснуть, ворочался, считал трещины на потолке, вспоминал лица родных или, наоборот, старался не вспоминать ничего. Кто-то плакал в подушку, кто-то сидел, уставившись в одну точку, снова и снова прокручивая завтрашние первые секунды у Рога изобилия. Эта ночь обычно ломала даже тех, кто днём держался уверенно и громко.

Когда дверь за ним закрылась и замок мягко щёлкнул, он оглядел комнату без интереса и без тревоги – скорее по привычке, чем из необходимости. Проверил углы, отметил расположение мебели, окно, вентиляцию. Не как человек, которому здесь предстоит умереть, а как тот, кто просто временно находится в незнакомом помещении.

Он сел на край кровати, снял обувь, аккуратно поставив её рядом, словно завтра утром ему действительно нужно будет куда-то спешить. В голове не роились мысли, не всплывали образы, не накатывали сомнения. Всё, что должно было быть обдумано, было обдумано раньше. Всё, что нельзя было изменить, не стоило тратить на это ночь.

Пит лёг, заложив руки за голову, и на несколько секунд уставился в потолок – не ища в нём ответов, не задавая вопросов. Завтра будет работа. Значит, сегодня нужен сон.

Тишина сомкнулась вокруг него мягко, почти заботливо. Дыхание выровнялось быстро, тело расслабилось так, будто это была не последняя ночь перед смертельной ареной, а обычный вечер перед ранним подъёмом. Без кошмаров. Без воспоминаний. Без страха.

Пит уснул спокойно и глубоко – как человек, который не обманывает себя надеждами, но и не позволяет страху отнять у него то, что ещё принадлежит ему по праву.

* * *

Утро началось без резкости – без сирен, без криков, без внезапного вторжения в сон. Пит проснулся почти одновременно с мягким сигналом, встроенным в стену, словно организм сам знал, что пора. Он открыл глаза сразу, без привычной инерции пробуждения, и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь не к чувствам, а к пространству вокруг: к ровному гулу вентиляции, к едва различимым шагам где-то за стенами, к тому особому, искусственному спокойствию, которое Капитолий умел создавать лучше всего.

Сегодня не было нужды притворяться, что это обычный день.

Он сел, опустив ноги на прохладный пол, и позволил себе короткую, почти механическую паузу – не для раздумий, а чтобы окончательно зафиксировать состояние тела. Сон сделал своё дело: мышцы были послушны, дыхание ровным, в голове – ясность, лишённая как эйфории, так и тревоги. Это утро не требовало от него эмоций, только готовности.

Дверь открылась бесшумно, и внутрь вошёл обслуживающий персонал – вежливый, нейтральный, словно он был не трибутом, а пассажиром раннего рейса. Ему предложили умыться, переодеться, провели краткий осмотр – формальный, быстрый, без лишних слов. Всё происходило с той выверенной аккуратностью, с какой Капитолий предпочитал оформлять даже насилие: чисто, спокойно, без спешки.

Завтрак ждал в соседнем помещении.

Стол был накрыт щедро, почти вызывающе – свежий хлеб с хрустящей коркой, фрукты, сыр, горячие блюда, от которых поднимался пар. Последний завтрак в Капитолии всегда был таким: избыточным, показным, словно сама система хотела напоследок напомнить, что она может быть щедрой, если захочет. Пит ел неторопливо, без жадности, но и без брезгливости, выбирая простую пищу – то, что давало энергию, а не тяжесть. Он не торопился и не тянул время, воспринимая еду ровно как то, чем она и была: топливом.

За столом было тихо. Никто не подгонял, не произносил напутственных речей, не пытался поймать момент для драматического прощания. Это молчание было частью ритуала.

Когда он закончил, посуда исчезла так же незаметно, как и появилась. Его провели дальше – по коридорам, которые становились всё более узкими и функциональными, где мягкие ткани и тёплый свет сменялись металлом, бетоном и холодной, направленной подсветкой. Здесь Капитолий переставал притворяться гостеприимным.

Лифт опускался долго, без рывков, почти плавно. Цифр не было – только ощущение глубины, нарастающее давление в ушах и осознание того, что они уходят под землю, под арену, под тот самый мир, который совсем скоро станет единственным.

Подземные помещения встретили его стерильной прохладой и запахом техники. Здесь всё было подчинено задаче: подготовить, разместить, доставить. Он видел других трибутов мельком – фрагменты лиц, силуэты, напряжённые плечи, слишком прямые спины. Кто-то избегал взглядов, кто-то, наоборот, смотрел вызывающе, будто пытался утвердить себя ещё до начала. Пит отмечал это машинально, без оценки, просто фиксируя.

Его привели в отдельную зону ожидания – ту самую, где до старта оставались последние минуты. Здесь уже не было иллюзий. Только платформа, оборудование, гул механизмов над головой и ощущение пространства, которое вот-вот изменится.

Пит стоял спокойно, руки опущены вдоль тела, дыхание ровное. Он не искал Китнисс взглядом – не потому, что не хотел, а потому, что знал: если они окажутся рядом, он это увидит. Если нет – значит, так и должно быть.

Где-то наверху начиналось шоу. Здесь, внизу, начиналась работа.

Подготовка к запуску шла без суеты, но в этом спокойствии чувствовалась та особая плотность времени, когда каждая минута словно весит больше обычного. Пита провели дальше по коридору, который разветвлялся на одинаковые отсеки, и он отметил про себя, что здесь всё устроено так, чтобы трибуты перестали быть группой ещё до выхода на арену – каждый шаг, каждая дверь подчёркивали одиночество предстоящего пути.

Индивидуальная комната-капсула оказалась неожиданно компактной. Округлые стены, гладкие панели, приглушённый нейтральный свет, не дающий ни теней, ни уюта. Помещение напоминало одновременно и медицинский бокс, и технический отсек – место, где человека приводят в «рабочее состояние». Дверь за спиной закрылась мягко, почти заботливо, отсекая коридор и всё, что оставалось за его пределами.

Стилисты уже ждали.

Их движения были отточены до автоматизма, но при этом в них не было холодной отстранённости – скорее профессиональная сосредоточенность. Они почти не говорили, лишь изредка переглядывались, проверяя списки и показания на планшетах. Пит позволил им работать, стоя неподвижно, пока с него снимали последнюю «гражданскую» одежду и надевали стартовый костюм.

Костюм был функциональным до предела: плотная, но гибкая ткань, усиления на ключевых участках, минимализм без украшений. Он плотно облегал тело, не стесняя движений, и Пит сразу отметил, как легко в нём дышится и как удобно распределяется нагрузка. Никакой показной эстетики – только расчёт. Это ему нравилось.

Один из стилистов подошёл ближе и аккуратно закрепил на его запястье наручные часы-трекер. Устройство выглядело простым, почти аскетичным: тёмный экран, гладкий корпус, ремешок, который невозможно было снять без специального инструмента. Ему кратко объяснили функции – отображение времени, сердечного ритма, сигналы от организаторов, возможные предупреждения. Всё – спокойным, деловым тоном, без лишних слов, словно речь шла о стандартном спортивном мероприятии, а не о смертельной игре.

– Если экран погаснет, – добавил стилист, задержав взгляд чуть дольше положенного, – значит, вы больше не в игре.

Фраза прозвучала буднично, почти нейтрально, но Пит её запомнил.

Дальше – стартовая платформа.

Он шагнул на металлическую пластину в центре капсулы, и она слегка отозвалась под весом, фиксируя положение. На полу загорелся тонкий контур, обозначая границы – за них выходить было нельзя. Над головой что-то тихо щёлкнуло, и Пит понял, что платформа готова к подъёму.

Стилисты отступили на шаг, проверили последние параметры, и один из них, чуть поколебавшись, всё же сказал:

– Удачи.

Не громко, не пафосно, почти шёпотом – так, будто эти слова были предназначены не системе, а конкретному человеку.

Когда они вышли, Пит остался один.

Он стоял ровно, смотрел прямо перед собой и чувствовал, как под ногами медленно, почти незаметно активируются механизмы. В этот момент не было ни волнения, ни внутреннего монолога, ни попыток представить арену. Всё, что нужно было сделать, – сохранять контроль над телом и вниманием.

Запуск был близко.

И когда платформа начала подниматься, Пит встретил это движение так же спокойно, как встретил утро – без сомнений, без лишних мыслей, полностью готовый к тому, что ждало его наверху.

**для тех, кто хочет экшн быстрее – как только будет 400 лайков, будет бонусная глава)