Текст книги "Голодные игры: Контракт Уика (СИ)"

Автор книги: Stonegriffin

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 10

Утро пришло слишком быстро.

Пит понял это по тишине – той особой, капитолийской, когда город ещё не шумит, но уже не спит, и где-то за стеклом медленно пульсирует свет реклам и транспортных артерий. Все собрались почти молча: Китнисс застёгивала костюм с сосредоточенным лицом, Эффи суетилась, проверяя каждую деталь, а Хэймитч сидел в кресле, держа в руках стакан с чем-то подозрительно бодрящим для такого часа.

Эффи Тринкет хлопнула в ладоши, как дирижёр перед первым аккордом.

– Так, мои дорогие! – бодро сказала она. – Время. Машины уже внизу, график плотный, опоздания категорически не предусмотрены. Улыбки – включены, осанка – идеальная, дыхание – ровное!

– А если я забуду дышать? – пробормотал Хэймитч, поднимаясь. Он выглядел подозрительно собранным.

– Тогда, – отрезала Эффи, – делай это хотя бы красиво.

Все вышли в коридор, лифт мягко унёс всю группу вниз, и каждый этаж будто отрывал от привычной реальности ещё один слой. Внизу уже ждали миротворцы, ровные, безликие, и чёрные машины с затемнёнными стёклами.

Дорога заняла немного времени, но ощущалась длиннее, чем была на самом деле. Капитолий за окнами просыпался окончательно: улицы перекрыты, платформы украшены, люди в ярких одеждах стекались к маршруту шествия. Это не было праздником в обычном смысле – скорее тщательно срежиссированным спектаклем, где каждый знал своё место.

Машина остановилась у массивного здания из стекла и металла – одного из тех, что не имеют названия, потому что имя им не нужно. Оно существовало ради функции. Ради сегодняшнего дня.

Внутри было прохладно и просторно. Высокие потолки, гул голосов, запах металла, косметики и электричества. Здесь собирались все трибуты: разноцветные костюмы, напряжённые лица, демонстративные улыбки. Добровольцы держались группами, переговаривались, оглядывались, оценивая – как на старте большого спортивного события.

Эффи тут же преобразилась – суета исчезла, движения стали выверенными.

– Двенадцатый, за мной, – сказала она тоном человека, привыкшего, чтобы его слушались. – Проверка через десять минут. После – платформы. Помните: вы не идёте, вы представляете.

Хэймитч задержался на шаг позади, бросил на Пита и Китнисс быстрый взгляд.

– Сейчас вы – не вы, – тихо сказал он. – Сейчас вы – идея. Сделайте так, чтобы им захотелось в неё поверить.

Где-то впереди зашевелились механизмы, загорелся сигнальный свет, и стало ясно: обратного пути уже нет. Через несколько минут двери откроются, музыка ударит в полную силу, и Капитолий увидит трибутов такими, какими они позволят себя увидеть.

Помещение стилистов находилось совсем рядом с залом ожидания платформ, но по ощущению это был уже другой мир – тише, мягче, приглушённее, будто сюда специально не пускали тревогу. Воздух пах тёплым металлом, косметикой и чем-то сладковато-химическим, а свет был выстроен так, чтобы не оставлять резких теней: здесь не должно было быть ничего случайного.

Стилисты окружили трибутов почти сразу, но без суеты – их движения были отточенными, профессиональными, напоминающими работу механизма, который давно знает свою задачу. Кто-то поправлял швы, кто-то проводил по ткани маленьким устройством, от которого костюм на мгновение оживал, словно реагируя на прикосновение. Другие занялись гримом: тёплые ладони, кисти, мягкие мазки, едва заметные штрихи, подчёркивающие скулы, линию глаз, делая лица более чёткими, сценическими, но не чужими.

Пит наблюдал за этим как бы со стороны, отмечая, как Китнисс постепенно меняется – не теряя себя, но приобретая ту самую, почти мифическую собранность, которая заставляла людей смотреть дольше, чем они собирались изначально. Она молчала, сосредоточенная, лишь иногда бросая короткие взгляды в зеркало, словно проверяя не отражение, а готовность.

Цинна вошёл тихо, без театральности, но пространство будто подстроилось под него само. В отличие от остальных капитолийцев, внешне он был как всегда сдержан, почти аскетичен: простая тёмная одежда, отсутствие вычурных деталей, спокойный взгляд человека, который привык думать наперёд. Он подошёл ближе, внимательно осмотрел ребят – не как товар, а как замысел, который наконец обрёл форму.

– Почти готово, – сказал он негромко, и стилисты отступили на шаг, давая ему пространство. – Теперь главное – слушайте внимательно.

Он дождался, пока на него посмотрят оба.

– Ваши костюмы будут выглядеть как пламя, – продолжил Цинна. – Не просто эффект, а движение, всполохи, живой огонь. Это не иллюзия в привычном смысле: ткань нагревается. Не обжигающе, но ощутимо. Вы это почувствуете.

Китнисс нахмурилась.

– Насколько ощутимо?

Уголок его губ едва заметно дрогнул – не улыбка, скорее знак понимания.

– Достаточно, чтобы тело захотело отреагировать, – ответил он честно. – И именно поэтому главное правило – не паниковать. Не дёргаться, не пытаться сбросить костюм, не показывать страх. Огонь должен выглядеть продолжением вас, а не чем-то, что вы терпите.

Он сделал паузу, позволяя словам улечься.

– Если вы замрёте – вы проиграете. Если будете бороться с эффектом – тоже. Двигайтесь спокойно. Медленно. Синхронно. Пусть зрители думают, что это вы управляете пламенем, а не наоборот.

Пит кивнул, внутренне отмечая каждую деталь. Нагрев, импульс, контроль тела – всё это было не ново, просто контекст другой. Китнисс глубоко вдохнула и выдохнула, явно примеряя ощущения заранее.

– И ещё, – добавил Цинна, глядя уже прямо на них обоих. – Сегодня вы не просто трибуты. Сегодня вы символ. Люди запомнят не правила, не механику, а чувство, которое вы у них вызовете. Сделайте так, чтобы оно было сильным.

Он отступил назад, стилисты снова приблизились, внося последние штрихи, и где-то за стеной послышался гул – сигнал, что время почти вышло. Костюм на мне был тёплым, едва заметно пульсирующим, словно под кожей действительно тлел огонь.

Платформа, на которую их вывели, напоминала не столько часть праздника, сколько стартовую точку перед прыжком в пустоту. Металл под ногами был холодным и гладким, а сам круг – идеально выверенным, будто кто-то годами рассчитывал именно этот радиус, именно эту высоту, именно тот момент, когда сердце начинает биться чуть быстрее, чем нужно. Вокруг уже стояли платформы других дистриктов, выстроенные полукругом, и Пит краем зрения отмечал движение, силуэты, вспышки огня, меха, металла, воды – каждая пара старалась выглядеть как можно громче, как можно заметнее.

Их поставили последними, по номеру дистрикта.

Это ощущалось почти физически – как будто им сознательно дали паузу, позволили напряжению нарасти, вытянуться до предела. Костюм на Пите был тёплым, нагрев усиливался медленно, равномерно, словно под кожей разгорался костёр, который пока ещё не показывал зубы, но уже предупреждал о себе. Он стоял прямо, руки опущены, плечи расслаблены, дыхание ровное – не потому, что не волновался, а потому, что привык не позволять телу выдавать то, что происходит внутри.

Китнисс рядом была совсем другой. Он чувствовал это даже без взгляда – по едва заметному напряжению в её позе, по тому, как она чуть чаще обычного переносила вес с ноги на ногу, по слишком аккуратному, выверенному вдоху, который всегда выдаёт попытку держать себя в руках. Она повернула голову к нему, быстро, будто боялась, что если задержится, то сорвётся.

– Пит… – начала она и тут же замолчала, словно не зная, какие слова вообще могут быть уместны в этот момент. – Если я… если костюм…

Он посмотрел на неё спокойно, без спешки, и этот взгляд был куда убедительнее любых фраз. Его рука чуть сдвинулась, не касаясь, но оказываясь достаточно близко, чтобы она это заметила.

– Дыши, – сказал он тихо, почти беззвучно, так, чтобы слышала только она. – Не смотри вниз. И не смотри на них. Смотри вперёд.

Она сглотнула, кивнула, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то детское, уязвимое, совсем не то, что ждут увидеть зрители. Пит не стал добавлять ничего лишнего – он знал, что иногда молчание поддерживает лучше, чем любые слова. Он просто остался рядом, устойчивым, как точка опоры, за которую можно зацепиться, даже если кажется, что пол уходит из-под ног.

Гул усилился. Где-то впереди, за массивными створками, уже бушевал дневной свет Капитолия, слепящий, насыщенный, живущий по своим правилам. Механизм пришёл в движение, и платформа под ними едва заметно дрогнула.

Створки начали разъезжаться медленно, с почти торжественной неторопливостью, и в этот миг жар костюма стал ощутимее, словно откликаясь на приближение публики. Свет хлынул внутрь резко, без предупреждения, заливая всё вокруг, стирая тени, превращая их в силуэты на фоне ослепительного дня.

Их платформа тронулась.

Медленно, величественно, подчёркнуто неспешно они выехали вперёд – последними, давая толпе время замереть, рассмотреть, осознать. Пламя на костюмах ожило, вспыхнуло, заиграло движением, и Пит почувствовал, как тепло под кожей становится частью образа, частью роли, от которой теперь нельзя отказаться.

Перед ними был Капитолий – шумный, сияющий, жадный до зрелищ.

Звук ударил первым.

Не музыка – рёв. Тысячи голосов, сливающихся в единую волну, которая накатывала физически, давила на барабанные перепонки, вибрировала в груди. Пит ощутил это всем телом, хотя лицо оставалось спокойным, почти безучастным. Он знал эту технику – когда шум становится фоном, когда ты перестаёшь на него реагировать и начинаешь использовать.

Толпа выстроилась вдоль всего маршрута – плотными рядами, многоярусными трибунами, балконами, с которых свисали гирлянды и транспаранты. Лица были яркими, раскрашенными, искажёнными восторгом и предвкушением. Кто-то махал руками, кто-то кричал имена, кто-то просто смотрел, открыв рот, словно перед ними проезжали не подростки, а божества.

Платформа двигалась ровно, без рывков, и каждый метр этого пути ощущался как растянутая секунда. Впереди уже ехали другие дистрикты – кто-то активно махал толпе, кто-то застыл в эффектных позах, кто-то пытался перекричать музыку. Добровольцы из Первого и Второго держались с той особой уверенностью, которая не нуждалась в жестах – они просто были, и этого хватало.

Костюм Пита стал горячее. Не обжигающе, но достаточно, чтобы тело инстинктивно захотело отстраниться, сжаться, защититься. Он не позволил этому случиться. Вместо этого расправил плечи чуть шире, поднял подбородок на миллиметр выше и позволил пламени стать частью себя, а не угрозой.

Рядом Китнисс дышала чаще, чем нужно. Он слышал это – короткие, отрывистые вдохи, которые она старалась скрыть. Её руки были сжаты в кулаки, костяшки побелели. Пит не смотрел на неё напрямую, но периферийным зрением отслеживал каждое движение.

– Руку, – тихо сказал он, почти не шевеля губами.

Она не поняла сразу.

– Что?

– Дай мне руку, – повторил он спокойно. – Сейчас.

Китнисс на мгновение замерла, потом медленно разжала пальцы и протянула ладонь. Пит взял её – не резко, не демонстративно, а естественно, словно это было решено заранее. Их пальцы переплелись, и он почувствовал, как дрожь в её руке постепенно стихает. Пит медленно, с той же неспешностью, с которой двигалась платформа, поднял их сомкнутые руки. Не высоко – всего до уровня пояса, но этого хватило, чтобы жест стал виден. Это не было пафосным приветствием. Это была демонстрация связи. Единства. Мы из одного места. Мы здесь вдвоём.

Толпа взорвалась.

Рёв усилился, стал оглушающим, почти болезненным. Люди вскочили с мест, закричали, замахали ещё активнее. Кто-то бросал цветы, кто-то конфетти, и всё это медленно опускалось на платформу, на костюмы, на огонь, который продолжал играть вокруг них. Где-то впереди, на балконе, мелькнули вспышки камер – не официальных, а тех, что в руках у спонсоров. Пит уловил это движение краем глаза. Хорошо.

Пит не улыбался. Не кивал. Не махал. Он просто держал Китнисс за руку, смотрел вперёд и позволял им смотреть на себя. В этом жесте не было ничего показного – только связь, молчаливая и устойчивая, которую невозможно было проигнорировать. Он повернул голову, наконец позволив себе окинуть взглядом толпу. Его взгляд скользил по лицам, но не задерживался – он искал не людей, а закономерности. Где группы одеты одинаково – вероятно, кланы спонсоров. Где стоят дети с восторженными лицами – семьи, для которых Игры просто шоу. Где взрослые смотрят оценивающе, холодно – те, кто ставит деньги. Он мысленно отмечал, сортировал, откладывал.

Китнисс почувствовала изменение. Он ощутил это по тому, как её спина выпрямилась, как плечи расслабились, как дыхание стало ровнее. Она подняла голову выше и впервые с начала церемонии позволила себе посмотреть на толпу – не со страхом, а с тем самым достоинством, которое Цинна хотел от неё увидеть.

Они ехали медленно, величественно, и пламя вокруг них танцевало, отражаясь в тысячах глаз, в объективах камер, в экранах, транслирующих их образы на весь Панем. Жар костюма достиг пика, превратившись в ровное, давящее тепло, будто он стоял у раскалённой печи в отцовской пекарне. Только здесь не пахло хлебом – пахло парфюмом, потом толпы и озоном от фейерверков, которые начали рваться в небе. Искры падали, растворяясь в искусственном пламени их одежд, создавая иллюзию, будто огонь исходит от них самих.

Наверху, на центральной трибуне, Пит заметил силуэты – высокие фигуры в роскошных одеждах, люди, для которых эта церемония была не зрелищем, а инвестицией. Спонсоры. Распорядители Игр. Те, кто решает.

Один из них наклонился к соседу, что-то сказал, и оба посмотрели вниз – прямо на них. Пит не отвёл взгляд. Не вызывающе, не дерзко – просто признавая их присутствие, как равный признаёт равного.

Платформа продолжала движение, приближаясь к финальной точке – широкой площади перед Дворцом Президента, где все дистрикты должны были выстроиться полукругом для официального приветствия. Последний отрезок. Музыка, смешавшаяся с криками, била в уши физической волной – она стала громче, торжественнее, барабаны задали ритм, под который сердце невольно начинало биться в такт. Впереди уже останавливались первые платформы, трибуты сходили вниз, выстраивались в ряд.

Их очередь пришла последней.

Платформа замерла. Жар костюма начал медленно спадать, пламя стихало, превращаясь в тлеющие всполохи. Пит первым шагнул вниз, всё ещё держа Китнисс за руку, и только когда они оба встали на твёрдую землю площади, он медленно разжал пальцы.

Она бросила на него быстрый взгляд – благодарный, растерянный, но уже более спокойный.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Он кивнул, не отвечая словами.

Вокруг них выстраивались остальные трибуты. Добровольцы смотрели на них иначе – уже не с пренебрежением, а с вниманием, почти настороженным. Девушка из Четвёртого бросила короткий, злой взгляд. Парень из Второго просто оценивал, словно мысленно пересчитывая шансы.

Эффи материализовалась откуда-то сбоку, сияющая, взволнованная, едва сдерживающая эмоции.

– Вы были великолепны! – прошептала она восторженно. – Просто невероятны! Все смотрели только на вас!

Хэймитч стоял чуть поодаль, опираясь на перила, и смотрел на них с выражением, в котором смешались усталость и что-то похожее на гордость.

Когда их взгляды встретились, он едва заметно кивнул.

Хорошая работа.

Но это было только начало. Церемония ещё не закончилась, а впереди было выступление Президента Сноу – человека, чьё слово весило больше, чем жизни всех стоящих здесь трибутов вместе взятых.

Президент Сноу появился не сразу, и в этом ожидании было что-то намеренное, почти ритуальное. Сначала музыка стихла до тихого, едва слышного гула, потом площадь залила торжественная мелодия – гимн Панема, который все знали с детства, но который здесь, в Капитолии, звучал иначе: не как песня, а как приговор, обёрнутый в позолоту.

Пит стоял в ряду с остальными трибутами, сохраняя нейтральное выражение лица, но внутренне анализируя каждую деталь происходящего. Толпа замерла – не из страха, а из привычного благоговения, выученного годами пропаганды. Камеры развернулись к центральному балкону Дворца, где за массивными колоннами уже готовилась появиться главная фигура этого государства.

Сноу вышел медленно, с той особой размеренностью, которая давала понять: он никуда не спешит, потому что время здесь принадлежит ему. Высокий, с идеально уложенными седыми волосами, в безупречном белом костюме, он выглядел скорее как патриарх древнего рода, чем как политик. Лицо его было спокойным, почти добрым, с лёгкой улыбкой, не достигающей глаз. Именно это несоответствие – внешняя мягкость и внутренняя сталь – делало его по-настоящему опасным.

Он подошёл к микрофону, сделал паузу, оглядывая площадь медленным, оценивающим взглядом. Камеры послушно следовали за каждым его движением, и Пит понимал: сейчас вся страна смотрит именно на это лицо, на эту улыбку, на эти руки, сложенные перед собой в жесте, который мог бы показаться отеческим, если бы не контекст.

– Граждане Панема, – начал Сноу, и голос его был тёплым, обволакивающим, таким, которому хотелось верить. – Сегодня мы вновь собрались здесь, чтобы отдать дань традиции, которая объединяет нас всех. Традиции, которая напоминает нам о нашем прошлом, о цене мира и о том, что мы никогда не должны забывать уроков истории.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

– Семьдесят четыре года назад наша страна была на грани гибели. Восстание, хаос, разрушение – всё это грозило уничтожить то, что мы строили веками. Но мы выстояли. Мы восстановили порядок. И мы установили правила, которые с тех пор оберегают нас от повторения тех тёмных дней.

Пит слушал внимательно, отмечая каждую интонацию, каждую паузу. Сноу не просто говорил – он создавал нарратив, упаковывая жестокость в обёртку необходимости, превращая Игры из наказания в акт коллективной памяти.

– Голодные игры, – продолжил Сноу, и в его голосе появилась нота торжественности, – это не просто испытание. Это жертва, которую приносят самые молодые и смелые представители каждого дистрикта. Жертва, которая напоминает всем нам: мир имеет цену, и мы готовы её платить.

Толпа зааплодировала – не громко, но достаточно, чтобы создать впечатление единодушия. Пит заметил, как некоторые трибуты напряглись, услышав слово "жертва". Китнисс рядом стояла неподвижно, но он чувствовал, как её челюсть сжалась.

Сноу повернулся, жестом приглашая камеры показать выстроившихся трибутов.

– Перед вами – двадцать четыре юных героя, – сказал он мягко. – Каждый из них был выбран своим дистриктом, чтобы представлять его честь и достоинство. Некоторые из них вернутся домой победителями. Другие… – он сделал паузу, и улыбка на его лице стала чуть печальнее, – другие станут частью нашей общей истории. Но все они войдут в память Панема как те, кто не побоялся встретиться лицом к лицу с испытанием.

Лжец, – подумал Пит холодно. – Все участники – лишь дети, не знающие другой жизни.

Но он не сказал ни слова, не изменил выражения лица. Он просто стоял, прямой и спокойный, зная, что любая реакция сейчас будет зафиксирована и использована.

Сноу снова обратился к трибутам, и его взгляд медленно скользнул по рядам, задерживаясь на ком-то дольше, на ком-то – лишь мгновение. Когда он дошёл до Дистрикта Двенадцать, Пит почувствовал это почти физически – холодное, оценивающее внимание, которое видело не подростков, а переменные в уравнении власти.

Их взгляды встретились.

Сноу не улыбнулся шире, не изменил позы, но что-то в его глазах на долю секунды стало острее, внимательнее. Пит не отвёл взгляд, не дрогнул, просто принял это внимание как данность, как принимал когда-то взгляды других профессионалов в баре «Континенталь» – без вызова, без страха, с холодным внутренним кивком. И я тебя вижу.

Президент продолжил речь, уже обращаясь ко всему Панему:

– Пусть эти Игры станут напоминанием о том, что единство нашей страны важнее любых разногласий. Пусть они покажут, что мы помним прошлое и готовы защищать будущее. И пусть лучшие из наших детей продемонстрируют всему миру, на что способен Панем!

Толпа взорвалась аплодисментами – громче, организованнее, почти механически. Музыка снова зазвучала торжественно, барабаны загремели, и церемония начала плавно переходить к своему завершению.

Сноу отступил от микрофона, но прежде чем уйти, он ещё раз окинул взглядом трибутов. На этот раз его внимание задержалось не только на Пите, но и на Китнисс – на их всё ещё близком расположении друг к другу, на том, как они стояли не просто рядом, а вместе.

Выражение его лица не изменилось, но Пит, знавший язык тела лучше многих, заметил едва уловимое напряжение в уголках рта, лёгкое сужение глаз. Это не было одобрением. Это было… любопытством. Настороженным, холодным любопытством человека, который привык контролировать каждую переменную и не любит сюрпризов.

Президент развернулся и ушёл внутрь Дворца, исчезая за массивными дверями так же плавно, как появился.

Музыка продолжала играть, трибутов начали уводить с площади – по очереди, организованно, под присмотром миротворцев и сопровождающих. Эффи материализовалась рядом, всё ещё сияющая, но с лёгкой тревогой в глазах.

– Быстрее, быстрее, – зашептала она торопливо. – Вас ждут машины. Нельзя задерживаться.

Эффи суетливо зацокала каблучками в сторону ожидающего транспорта, сияющая, будто только что выиграла все ставки Капитолия разом.

– Божечки! – выдохнула она, поправляя и без того идеальную прядь волос. – Вы были восхитительны! Этот жест с рукой! Это так… трогательно и сильно одновременно! Спонсоры это обожают! Хэймитч, ты видел?

Хэймитч, появившийся из тени, мрачно хмыкнул. Он был трезвее обычного, и его глаза внимательно изучали Пита.

– Видел, – буркнул он. – Теперь они будут ждать от вас красивого дуэта до самого конца. Надеюсь, вы к этому готовы.

– Мы готовы, – спокойно ответил Пит, встречая его взгляд. И в его голосе не было ни хвастовства, ни страха. Была констатация факта.

Только когда они оказались в прохладном салоне автомобиля, Китнисс наконец выдохнула – долго, устало, словно всё это время держала дыхание.

– Он смотрел на нас, – тихо сказала она. – Сноу. Он смотрел прямо на нас.

– Да, – спокойно ответил Пит. – Смотрел.

– Это плохо?

Он задумался на мгновение.

– Это значит, что мы больше не невидимы, – сказал он наконец. – А остальное… остальное покажет время.

Хэймитч шёл позади них, молчаливый и более трезвый, чем обычно. Когда они вышли к машинам, он остановился, оглянулся на площадь, где всё ещё продолжалось ликование, и тихо пробормотал себе под нос:

– Ну что ж… теперь вы официально интересны. Надеюсь, вы понимаете, что это означает.

Пит понимал. Слишком хорошо понимал.

Быть интересным в Капитолии означало быть на виду. А быть на виду означало, что каждый твой шаг теперь имеет значение – не только для выживания, но и для тех, кто смотрит сверху и решает, кому жить, а кому умереть.

Машины тронулись, увозя их обратно в апартаменты, а за окнами Капитолий продолжал праздновать, не замечая, что где-то среди этого блеска и шума двое подростков из самого бедного дистрикта только что стали чем-то большим, чем просто трибутами.