Текст книги "Голодные игры: Контракт Уика (СИ)"

Автор книги: Stonegriffin

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Он кивнул. Медленно. Потому что спорить с этим было бессмысленно.

– Мы не были близки, – продолжила она, глядя куда-то мимо него, – но ты всегда был… тихим. Мягким. Ты улыбался, даже когда было тяжело. А сегодня… – она подняла на него взгляд, – сегодня ты выглядел так, будто всегда знал, что делать. Будто тебе это… привычно.

Пит почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, что этот разговор будет. Знал, что он неизбежен. И всё равно не был готов к тому, насколько прямо она это скажет.

– Я не могу объяснить это так, чтобы ты поверила, – честно сказал он после паузы. – И если начну, это будет звучать как ложь или безумие.

Китнисс нахмурилась.

– Тогда скажи хоть что-нибудь, – тихо сказала она. – Потому что мне страшно.

Он подошёл ближе, но не слишком, оставляя между ними пространство. Потом мягко, почти незаметно сменил направление разговора – так, как умел делать это всегда, ещё до всех изменений.

– Ты помнишь хлеб? – спросил он вдруг.

Она моргнула, явно не ожидая этого.

– Что?

– Хлеб, – повторил он. – Из пекарни. В тот год, когда у тебя всё было совсем плохо.

Китнисс замерла. Потом медленно опустилась на край кресла.

– Помню, – сказала она тише. – Я думала… думала, что это просто неудачная партия.

Пит слабо усмехнулся.

– Я делал их такими специально. Сжигал сверху почти до угля, но следил, чтобы внутри они оставались целыми. Тогда мне разрешали их выбрасывать – мол, испорчены. Меня ругали за это. Орали. Иногда наказывали.

Он пожал плечами.

– Но ты ела. Значит, оно того стоило.

Китнисс смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них медленно, почти болезненно проступало понимание.

– Это был ты… – прошептала она. – Всегда ты.

– Я никогда не был только тем, кем казался, – сказал Пит спокойно. – Просто раньше мне не приходилось это показывать.

Она долго молчала, потом вытерла ладонью глаза – сердито, почти зло, будто злилась на себя за слабость.

– Ты помог мне выжить, – сказала она. – Тогда. И сейчас.

Пит кивнул.

– Значит, давай сосредоточимся на этом, – мягко ответил он. – А не на том, кем я стал.

Она посмотрела на него уже иначе – всё ещё настороженно, но с тем самым доверием, которое не требуют и не объясняют, а просто принимают.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но ты мне ещё расскажешь. Когда-нибудь.

– Когда-нибудь, – согласился Пит.

И в этот момент тишина между ними стала легче – не потому, что вопросы исчезли, а потому, что между ними снова было что-то общее, что пережило и голод, и страх, и слишком резкие перемены.

Глава 9

Подготовка к церемонии началась без пафосного объявления – просто однажды утром двери их апартаментов распахнулись, и в пространство, ещё недавно казавшееся почти уютным, ворвался вихрь запахов, тканей, голосов и чужой энергии. Пит успел лишь поднять взгляд от окна, когда понял: это и есть стилисты. Те самые люди, которым предстояло превратить двух подростков из самого бедного дистрикта в зрелище для всего Панема.

Стилисты ворвались в их жизнь не как специалисты, а как стихийное бедствие – разноцветное, громкое и абсолютно уверенное в собственной правоте. Пит успел лишь отступить на шаг, прежде чем пространство апартаментов перестало принадлежать ему и Китнисс и превратилось в мастерскую, сцену и лабораторию одновременно.

Главным был Цинна – и Пит отметил это почти сразу, хотя тот говорил меньше остальных. Высокий, сдержанный, одетый проще, чем принято в Капитолии, он двигался медленно и смотрел так, будто видел не только то, что есть, но и то, чем это может стать. Его голос был спокойным, почти тихим, и именно поэтому к нему прислушивались все остальные. Он не размахивал руками, не повышал тон, но стоило ему сказать: «Нет, это лишнее», – как идея мгновенно умирала. В Цинне не было капитолийской истеричности; в нём чувствовалась внутренняя дисциплина, и Пит, сам того не желая, отметил это как нечто родственное.

– Не делайте из них карикатуру, – сказал Цинна, впервые обратившись напрямую, когда остальные уже предлагали добавить ещё света, ещё блеска, ещё движения. – Они не символ. Они люди. И именно это должно быть видно.

Рядом с ним почти постоянно мелькала Флавия – женщина с короткими, ярко-жёлтыми волосами и заразительным смехом, которая говорила быстро и эмоционально, словно боялась, что её не успеют услышать. Она была искренне влюблена в процесс, восторгалась Китнисс почти детски и постоянно пыталась прикоснуться – поправить прядь, разгладить ткань, словно проверяя, реальны ли они.

– Посмотри на неё, – шептала она Питу, не слишком заботясь о том, слышит ли Китнисс. – В ней столько напряжения, что его можно резать ножом. Это прекрасно.

Третьей была Октавия – высокая, тонкая, с холодным взглядом и идеально выверенными жестами. Она почти не улыбалась и говорила редко, но если говорила – то точно по делу. Именно она следила за деталями: чтобы швы не тянули, чтобы свет ложился правильно, чтобы ни одна мелочь не выбивалась из общего замысла. Пит поймал себя на мысли, что если бы Цинна был стратегом, то Октавия – инженером.

– Ты сутулишься, – сказала она ему без упрёка, скорее как констатацию. – Не от страха. По привычке. Исправь.

Он исправил.

Последним был Венийя – высокий, худощавый, с вытянутым лицом и манерой говорить так, будто каждое слово – часть шутки, понятной только ему. Он отвечал за причёску и внешний лоск, и при этом постоянно отпускал колкие комментарии, балансируя между иронией и насмешкой.

– Если уж им суждено умереть, – сказал он однажды, ловко работая над волосами Пита, – пусть хотя бы войдут в историю красиво.

Китнисс на это резко обернулась.

– Мы ещё живы, – сказала она холодно.

Венийя моргнул, потом усмехнулся, но уже мягче.

– Именно поэтому я стараюсь, дорогая.

Пит в основном наблюдал. Он смотрел, как эти люди – странные, эксцентричные, порой раздражающие – вкладывают в свою работу нечто большее, чем просто профессионализм. Для кого-то это была карьера, для кого-то – искусство, для кого-то – способ чувствовать себя нужным. Он замечал, как Цинна иногда задерживает взгляд на Китнисс дольше положенного, как Флавия старается её рассмешить, как Октавия хмурится, когда кто-то говорит о шансах на победу слишком легко.

– Они смотрят на нас как на проект, – тихо сказала Китнисс Питу во время одной из пауз, когда стилисты спорили между собой.

Подготовка костюмов неожиданно превратилась не просто в череду примерок, а в странный, местами напряжённый, местами почти комичный спектакль, в котором Эффи, Хэймитч и Китнисс играли роли, от которых сами были не в восторге, но отказаться от них не могли.

Эффи Тринкет воспринимала процесс как священный ритуал. Она буквально светилась, когда стилисты выкладывали эскизы, обсуждали ткани и световые акценты, и каждый раз, когда Китнисс начинала выглядеть слишком скептически, Эффи тут же оказывалась рядом, мягко, но настойчиво разворачивая её лицом к зеркалу.

– Дорогая, – говорила она певуче, поправляя несуществующую складку на плече Китнисс, – ты должна понимать: это не просто одежда. Это первое, что увидит Капитолий. Это твой голос, пока ты ещё молчишь.

Китнисс сжимала губы, явно борясь с желанием отступить на шаг.

– Я не хочу быть красивой, – резко сказала она в какой-то момент. – Я хочу выжить.

Эффи замерла. На долю секунды её привычная улыбка дрогнула, но она быстро взяла себя в руки.

– Именно поэтому ты должна быть заметной, – ответила она уже тише, почти серьёзно. – Красота здесь – это инструмент. Такой же, как лук. Просто другой.

Хэймитч большую часть времени сидел в стороне, развалившись в кресле, с неизменным стаканом в руке, наблюдая за всем происходящим с выражением усталого цинизма. Он не вмешивался до тех пор, пока разговоры не начинали уходить слишком далеко в область символизма и пафоса.

– Вы тут можете хоть в огонь их завернуть, – лениво бросил он, когда стилисты в очередной раз заговорили о «метафоре возрождения», – но если Капитолий их не запомнит, всё это – пустая трата ткани.

Эффи тут же вспыхнула.

– Хэймитч! Это высокое искусство!

– Это реклама, – спокойно парировал он. – И чем она проще, тем лучше работает.

Китнисс украдкой посмотрела на него, словно ища подтверждения своим сомнениям.

– Значит, я должна притворяться тем, кем не являюсь? – спросила она.

Хэймитч пожал плечами.

– Нет. Ты должна показать ровно то, что в тебе есть. Просто под правильным светом.

В этот момент Цинна попросил Китнисс выйти в центр комнаты. Костюм уже почти был готов, и когда она встала под направленный свет, даже Хэймитч слегка выпрямился в кресле. Образ не делал её мягче или безопаснее – наоборот, он подчёркивал напряжение, скрытую силу, ту самую внутреннюю готовность защищаться и нападать.

– Вот, – сказал Хэймитч после короткой паузы. – С этим можно работать.

Эффи выдохнула с явным облегчением, словно только сейчас получила негласное одобрение.

– Видишь? – сказала она Китнисс, уже мягче. – Мы не меняем тебя. Мы просто помогаем другим увидеть тебя такой, какая ты есть.

Китнисс ничего не ответила, но Пит, наблюдая со стороны, заметил, как её плечи чуть расслабились. Она всё ещё ненавидела саму идею быть выставленной напоказ, но начинала понимать правила игры – и, что важнее, принимать помощь, даже если та приходила в обёртке из блеска, ткани и слишком громких слов.

А Хэймитч, сделав глоток, уже смотрел на них обоих с тем самым выражением, которое Пит научился распознавать: осторожная, почти суеверная надежда, которую он не позволял себе озвучить вслух.

Вечером, когда стилисты наконец ушли, унеся с собой рулоны ткани, планшеты с эскизами и ощущение того, что апартаменты пережили локальный ураган, в комнатах стало неожиданно тихо. Свет стал мягче, воздух – спокойнее, и только теперь появилось ощущение, что день действительно подходит к концу.

Эффи первой нарушила тишину. Она аккуратно уселась за стол, выпрямив спину так, будто даже в отсутствие публики не позволяла себе расслабляться полностью, и разложила перед собой тонкую папку с заметками.

– Итак, – сказала она деловито, сцепив пальцы. – Церемония открытия. Самое первое ваше официальное появление как трибутов. Всё будет идти строго по порядку, без импровизаций, и я прошу вас это запомнить.

Хэймитч тем временем устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу и держа стакан так, словно это был его единственный якорь в реальности.

– Импровизация – это плохо, – протянул он. – Особенно когда вокруг камеры, деньги и люди, которые мечтают, чтобы вы оступились.

Эффи бросила на него быстрый, предупреждающий взгляд, но продолжила:

– Вы будете выезжать на платформе вместе, медленно, по центральной аллее. Музыка, свет, камеры – всё синхронизировано. Вам не нужно говорить ничего. Только смотреть, двигаться и… – она сделала паузу, – производить впечатление.

– Вот тут я и вмешаюсь, – лениво сказал Хэймитч, подаваясь вперёд. – Смотреть – не значит пялиться. Стоять – не значит застыть. И уж точно не значит ёрзать, как на допросе.

Китнисс нахмурилась.

– Я не умею—

– Знаю, – перебил он. – Поэтому слушай. Плечи расправлены, подбородок чуть выше привычного. Не гордо, а уверенно. Ты не просишь внимания – ты его принимаешь.

Эффи шумно вздохнула.

– Хэймитч, пожалуйста, не запугивай её.

– Я не запугиваю, – пожал он плечами. – Я объясняю, как не выглядеть жертвой.

– Они и так жертвы, – резко ответила Эффи, тут же осёкшись. Она помолчала секунду и уже тише добавила: – Но они не должны это показывать.

Хэймитч хмыкнул.

– Видишь? Мы почти согласны.

Пит наблюдал за ними, отмечая, как естественно они перебивают друг друга, как спорят не всерьёз, а по привычке, словно этот диалог повторялся из года в год, менялись только лица напротив.

– Дальше, – продолжила Эффи, листая записи. – После вас – следующий дистрикт. Всего двадцать четыре платформы. Движение займёт ровно столько, сколько нужно для трансляции. Ни шага в сторону, ни резких жестов.

– Особенно не машите как идиоты, – добавил Хэймитч. – Один чёткий жест. Медленный. Осмысленный. Лучше меньше, чем больше.

Эффи тут же вскинулась:

– Вовсе не идиоты! Это праздник!

– Это бойня в красивой обёртке, – спокойно ответил он. – И зрители это знают. Просто делают вид, что нет.

Они обменялись взглядами – коротким, усталым, но каким-то удивительно согласованным.

– Ладно, – сказала Эффи, примирительно. – Главное – вы вместе. Дистрикт Двенадцать напоминает о себе. Вы держитесь уверенно, спокойно, и, ради всего хорошего, не делайте ничего неожиданного.

Хэймитч усмехнулся и посмотрел на Пита.

– Слышишь? Это про тебя.

Пит едва заметно улыбнулся.

– Я понял.

Эффи закрыла папку и, на мгновение забыв о своей роли, устало опустила плечи.

– Мы делаем всё, что можем, – сказала она мягко. – Дальше многое будет зависеть от вас.

Хэймитч кивнул, делая глоток.

– И от того, насколько хорошо вы умеете выглядеть живыми, когда вокруг все ждут вашей смерти.

Повисла тишина. Не тяжёлая – честная.

А потом Эффи фыркнула:

– Ну и романтик же ты, Хэймитч.

– Ты меня любишь, – ответил он беззлобно.

– Только по долгу службы, – парировала она.

Эффи вдруг замерла посреди комнаты, словно её что-то укололо изнутри, а потом резко вскинула голову.

– О нет. Нет-нет-нет… – пробормотала она, глядя на настенные часы, и тут же всплеснула руками. – Начинается!

– Если это снова про расписание, – устало протянул Хэймитч, – то уверяю тебя, я уже опоздал морально.

– Ток-шоу, Хэймитч! – возмущённо воскликнула Эффи, уже направляясь к панели управления. – Ток-шоу Цезаря Фликермана. Мы обязаны это посмотреть.

Китнисс недоверчиво нахмурилась.

– Зачем?

Эффи обернулась к ней с таким выражением лица, будто услышала святотатство.

– Затем, дорогая моя, что это – зеркало. Лучшее, самое честное и самое беспощадное зеркало Капитолия. По нему можно понять, как вас уже видят. Какой у вас имидж. Кто вы для публики: жертвы, тёмные лошадки или… – она загадочно понизила голос, – потенциальные фавориты.

Пит молча наблюдал, как Эффи возится с пультом. Она нажимала кнопки с почти детской сосредоточенностью, иногда хмурясь, иногда шепча что-то себе под нос, и наконец потолок тихо загудел. Из него плавно выдвинулся огромный экран – тонкий, без видимых креплений, будто материализовавшийся из воздуха. Свет в комнате автоматически приглушился, и апартаменты сразу потеряли ощущение уюта, превратившись в зрительный зал.

– Садимся, – скомандовала Эффи, устраиваясь на диване так, словно это был её личный театр.

Экран вспыхнул, и пространство заполнила яркая, почти агрессивно жизнерадостная заставка: золото, неон, вспышки света, динамичная музыка, от которой невозможно было не обратить внимание. Камера пронеслась над залом, полным аплодирующей публики, и остановилась на центральной фигуре.

Цезарь Фликерман появился в кадре так, будто всегда там и был. Высокий, безупречно ухоженный, с ослепительной улыбкой и волосами, окрашенными в насыщенный синий оттенок, он буквально излучал уверенность. Его костюм переливался под светом софитов, каждая деталь была продумана так, чтобы притягивать взгляд, а движения – отточены до автоматизма.

– Добрый вечер, добрый вечер, добрый вечер, Панем! – его голос был громким, чётким и тёплым одновременно, словно он обращался к каждому лично. – Как же прекрасно снова быть с вами в это волшебное время года!

Зал взорвался аплодисментами. Цезарь раскинул руки, принимая их, как старый друг, и слегка наклонил голову, будто благодарил публику за верность.

– Двадцать четыре юных героя, двадцать четыре судьбы, – продолжил он с тем самым интонационным балансом между восторгом и драмой, который Пит отметил сразу. – И уже сейчас вся страна гадает: кто из них покорит наши сердца?

Камера на мгновение показала нарезку с тренировочного центра, вспышки лиц, жестов, фрагменты конфликтов – и Пит с внутренней отстранённостью заметил, как мелькнули и они с Китнисс. Коротко. Но достаточно, чтобы запомнить.

Эффи подалась вперёд, сцепив пальцы.

– Вот видите? – прошептала она, почти благоговейно. – Вас уже включили в повествование.

Хэймитч хмыкнул, не отрывая взгляда от экрана.

– Поздравляю. Теперь вы – часть шоу.

Пит смотрел на Цезаря и думал, что тот опаснее многих людей с оружием. Потому что он умел делать главное – превращать страх в развлечение, а смерть в повод для аплодисментов. И если он улыбается тебе с экрана, значит, вся страна уже начала решать, каким ты должен быть.

Экран слегка сменил цветовую температуру, музыка стала мягче, а Цезарь, словно сбросив часть сценического напора, опёрся локтем о высокий стеклянный стол. Его поза изменилась – теперь он выглядел не как ведущий шоу, а как комментатор, готовящийся разобрать матч по кадрам.

Цезарь Фликерман улыбнулся шире, почти заговорщически.

– Ну что ж… – протянул он, понизив голос. – Давайте поговорим откровенно. Как друзья. Без фанфар. Без сценария. Просто – о том, что мы уже увидели.

На экране за его спиной появились первые голографические карточки.

– Начнём, конечно, с фаворитов, – продолжил он, и в интонации прозвучало знакомое всем спортивным болельщикам предвкушение. – Дистрикты Один и Два. Стабильность. Подготовка. Опыт. Сила, отточенная годами традиций.

Короткие кадры: уверенные движения, безупречная осанка, холодные взгляды. Аплодисменты из зала.

– Они делают всё правильно, – кивнул Цезарь. – Минимум эмоций, максимум эффективности. Такие трибуты редко ошибаются… – он сделал паузу и лукаво улыбнулся, – но иногда именно в этом и кроется проблема.

Картинки сменились.

– Андердоги, – сказал он уже мягче. – Те, на кого обычно не ставят. Малые дистрикты. Тихие. Незаметные. Те, кто, как принято считать, «не доживёт до середины».

На экране мелькнули растерянные лица, нервные жесты, неуверенные шаги.

– И знаете… – Цезарь наклонился ближе к камере, будто доверяя тайну, – именно они иногда заставляют историю свернуть не туда, куда мы привыкли.

Он щёлкнул пальцами.

– А теперь… – его улыбка стала почти хищной. – Сюрпризы.

Музыка слегка изменилась. Экран за его спиной вспыхнул знакомым кадром: верхний ярус тренировочного центра, панорамные окна, столпотворение спонсоров.

– Признайтесь, – доверительно сказал Цезарь, – вы тоже подумали, что это был технический сбой?

На экране – момент удара. Металлическая пластина летит, ударяется о стекло и распластывается. Надпись «Внимание» читается отчётливо.

– А потом… – голос Цезаря стал почти шёпотом, – стрела.

Кадр замедляется: древко пронзает металл, пригвождая табличку к стеклу. В зале ток-шоу раздаётся коллективный вдох.

– Паника, – продолжает он спокойно. – Сирены. Миротворцы. Спонсоры, которые всего секунду назад спорили о ставках, внезапно вспоминают, что они смертны.

Мелькают кадры: мигающий свет, охрана, напряжённые лица.

– И вот тут, – Цезарь вскидывает брови, – на сцену выходят трибуты из Дистрикта Двенадцать. Пит и Китнисс.

Короткий фрагмент: Пит выводит Китнисс вперёд, они оказываются на виду, словно под софитами.

– Это был не страх, – говорит Цезарь мягко, – и не случайность. Это было… заявление.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

– А если кто-то подумал, что на этом всё закончится, – улыбка снова стала острой, – то вы явно недооценили напряжение в воздухе.

Экран сменился: трибуты из Дистрикта Четыре. Слова, резкие жесты, движение в сторону Китнисс.

– Конфликт, – спокойно констатировал Цезарь. – Живой. Грязный. Настоящий. И – он чуть наклонил голову, – мгновенно подавленный.

Кадр: Пит в движении, резкий захват, противник на полу. Миротворцы приближаются.

– Без лишней жестокости, – добавил он. – Но и без сомнений.

Цезарь выпрямился, сцепив пальцы.

– Что мы имеем в итоге? – спросил он, будто обращаясь к узкому кругу посвящённых. – Пару из Двенадцатого, которая не просто выживает в системе… а играет с ней. Осознанно. Холодно. И, смею предположить, гораздо опаснее, чем кажется.

Он посмотрел прямо в камеру.

– А это, друзья мои, – всегда делает Игры… особенно интересными.

Экран медленно затемнелся, музыка снова стала громче, а в апартаментах повисла плотная, тревожная тишина – та самая, в которой уже невозможно было притворяться, что всё происходящее остаётся просто шоу.

Цезарь ещё какое-то время удерживал внимание зала, но напряжение постепенно сходило на нет. Он легко, почти играючи, свернул разговор в привычное русло – рассмеялся, хлопнул в ладони и бодро произнёс:

– Ну а теперь, мои дорогие, немного более мирных новостей! Мода Капитолия, слухи со съёмочных площадок и, конечно, скандал года – кто же на самом деле перекрасил пуделя сенатора Крейна в бирюзовый цвет?

Экран наполнился яркими картинками, смехом публики и лёгкой, почти беззаботной болтовнёй. Контраст с тем, что было минуту назад, резал слух.

Эффи вздрогнула, словно только сейчас вспомнила, что дышать можно свободно. Она поспешно нажала кнопку на пульте, и экран с мягким жужжанием ушёл обратно в потолок.

– Всё, достаточно! – воскликнула она, хлопнув в ладоши. – Просто достаточно, у меня сердце колотится, как на первом распределении бюджета!

Она повернулась к нам, раскрасневшаяся, сияющая, будто лично выиграла половину ставок Капитолия.

Эффи Тринкет буквально светилась.

– Вы это видели?! – выпалила она. – Видели, как он о вас говорил? «Заявление», «осознанно», «опаснее, чем кажется»! Это же… это же идеально! Именно так и надо! Я всегда говорила, что в этом году у Двенадцатого есть стиль, но теперь – теперь это ещё и репутация!

Она сделала круг по комнате, размахивая руками, словно дирижёр.

– Спонсоры это обожают. Драма, контроль, эффектность! О, я уверена, сегодня вечером о вас будут говорить на всех приёмах!

– Эффи, – лениво протянул с дивана Хэймитч Эбернети, не меняя позы, – если ты сейчас не сбавишь обороты, у тебя случится инфаркт раньше, чем у них начнутся Игры.

Она резко обернулась.

– Не будь занудой! – возмутилась она. – Ты видел реакцию зала? Это был успех!

– Это была приманка, – спокойно парировал он. – И приманку, знаешь ли, кладут не для того, чтобы ею любовались.

Эффи фыркнула.

– Ну конечно, сейчас ты скажешь, что всё плохо, всё ужасно, и вообще мы обречены.

– Нет, – Хэймитч приподнялся, опираясь локтями на колени. – Я скажу, что если вы начнёте верить в собственную легенду, вас съедят быстрее, чем эти «фавориты» успеют перезарядиться.

Он посмотрел сначала на Китнисс, потом на меня.

– Спонсоры сегодня улыбаются. Завтра – потребуют крови. И чем выше вы взлетели, тем громче будет падение, если оступитесь.

– Ах, да брось ты! – всплеснула руками Эффи. – Иногда полезно просто порадоваться моменту! Молодёжи нужно немного уверенности!

– Уверенность – да, – хмыкнул Хэймитч. – Самодовольство – нет.

Они посмотрели друг на друга почти синхронно, и в этом взгляде было всё: годы споров, привычка перебивать, странная, почти семейная слаженность.

– Я не самодовольна, – сухо сказала Эффи.

– А я не пьян, – отозвался Хэймитч. – И мы оба знаем, что это неправда.

Повисла пауза.

Затем Эффи глубоко вздохнула, расправила складку на идеальном костюме и уже спокойнее добавила:

– В любом случае… вы сделали именно то, что было нужно. Просто… – она бросила быстрый взгляд на Хэймитча, – постарайтесь не умереть до того, как я оформлю все благодарственные открытки спонсорам.

– Вот, – буркнул он, – наконец-то здравый разговор.

И, как это ни странно, в этой привычной перепалке было больше уверенности и поддержки, чем в любых восторженных похвалах.

*Ребята и девчата, если (и только если) понравилось – поставьте «лайк». Те, кому не нравится – к вам вопросов нет)