Текст книги "Голодные игры: Контракт Уика (СИ)"

Автор книги: Stonegriffin

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7

Хэймитч собрал их на третий день ближе к вечеру, когда тренировочный зал уже начал пустеть, а шум металла и голосов сменился приглушённым эхом шагов и ровным гулом вентиляции. Он уселся на край стола так, будто это было не совещание, а вынужденная пауза между двумя более неприятными делами, провёл рукой по лицу и посмотрел на них долго и внимательно, словно заново прикидывая шансы, которые сам предпочитал не называть вслух.

– Слушайте внимательно, – начал он без вступлений и лишнего пафоса, – на арене не выигрывают самые сильные, самые честные или самые благородные. Там выигрывают те, кто выживает. А выживание – это использование всех преимуществ, которые у вас есть, даже если они вам не нравятся.

Китнисс Эвердин тут же напряглась, скрестив руки на груди и слегка наклонившись вперёд, как будто готовилась спорить ещё до того, как услышит продолжение.

– Если вы думаете, что всё решит оружие или умение бегать, – Хэймитч хмыкнул, – то вы уже мертвы. Настоящая игра начинается ещё до того, как вы ступите на арену. Игра называется «понравься тем, кто смотрит».

– Это отвратительно, – сразу отозвалась Китнисс, в голосе которой прозвучало сдержанное раздражение. – Мы не цирковые звери.

– Нет, – спокойно ответил Хэймитч, – вы именно они. И чем раньше ты это примешь, тем больше шансов у тебя будет вернуться домой.

Он наклонился вперёд, понизив голос, словно говорил о чём-то почти интимном.

– Спонсоры. Люди с деньгами, властью и скукой размером с Капитолий. Если ты им понравишься, если они решат, что ты интересна, достойна, трогательна или опасна – они помогут. И иногда помощь выглядит не как аплодисменты, а как посылка.

Китнисс нахмурилась.

– Какая ещё посылка?

– Любая, которая может спасти тебе жизнь, – без тени шутки ответил он. – Бинт, когда ты истекаешь кровью. Антидот, когда тебя укусило что-то с лишними генами. Еда, когда ты уже не можешь идти. Верёвка, нож, стрелы. Иногда – просто вода.

Он пожал плечами.

– Ты можешь быть самой меткой лучницей на арене, но если ты лежишь с лихорадкой и не можешь подняться – твоя меткость никого не волнует.

Китнисс отвернулась, сжав губы.

– Значит, надо притворяться?

– Надо показывать то, что у тебя уже есть, – поправил её Хэймитч. – Характер. Историю. То, за что люди захотят болеть. Никто не помогает пустому месту.

Пит всё это время молчал, стоя чуть в стороне, прислонившись к столу и наблюдая за разговором со спокойным вниманием. Он не вмешивался, потому что не видел в словах Хэймитча противоречий. Это была не мораль, а механика. Неприятная, циничная, но честная. Он слегка кивнул, когда разговор зашёл о посылках, мысленно отмечая это как ещё одну переменную, которую нельзя игнорировать.

– Ты тоже это понимаешь, – бросил на него взгляд Хэймитч.

– Понимаю, – просто ответил Пит. – Если есть возможность увеличить шансы, глупо ею не пользоваться.

Хэймитч усмехнулся, впервые за разговор – без злости.

– Вот и отлично. Значит, хотя бы один из вас не будет саботировать собственное выживание.

Китнисс тяжело выдохнула, но спорить дальше не стала. Атмосфера осталась напряжённой, но живой, наполненной не криками, а тем самым ощущением, когда каждый понимает: выбора на самом деле нет. Есть только разные способы остаться в игре.

И пока Хэймитч продолжал говорить о камерах, интервью и том, как важно держать себя на публике, Пит слушал внимательно, соглашаясь без слов. Он знал одно: если арена – это поле боя, то симпатии спонсоров были ещё одним видом оружия. В мыслях Пита всё это сразу же находило визуальное подтверждение в том, что он видел в последние дни в тренировочном комплексе.

Перед его внутренним взглядом снова всплывали верхние ярусы – стеклянные балконы и широкие галереи, где, словно в другом мире, собирались люди без формы и бейджей, с бокалами в руках и расслабленными улыбками. Они стояли группами, переговаривались, смеялись, иногда наклонялись к перилам, чтобы лучше рассмотреть происходящее внизу, и их присутствие ощущалось не как надзор, а как праздное любопытство, от которого, тем не менее, зависело слишком многое.

Хэймитч говорил о спонсорах, о том, что им нужно нравиться, а Пит уже видел, как именно это происходит. Он вспоминал, как некоторые трибуты, особенно добровольцы из благополучных дистриктов, начинали двигаться иначе, стоило заметить взгляды сверху. Они выбирали оружие не потому, что оно было им удобно, а потому, что оно смотрелось эффектно, и отрабатывали приёмы так, будто находились на сцене. Их движения становились шире, удары – громче, паузы – длиннее, рассчитанные на то, чтобы кто-то успел заметить, оценить, запомнить.

В памяти всплывал парень с копьём, который раз за разом добавлял лишнее вращение, чуть дольше удерживал равновесие, словно демонстрируя не столько навык, сколько уверенность в том, что на него смотрят. Или девушка, работавшая с клинками – она делала всё точно и без спешки, позволяя тишине подчеркнуть результат, и именно в эти секунды Пит замечал, как на верхних ярусах кто-то задерживал взгляд, кто-то поднимал бокал, кто-то наклонялся ближе к стеклу.

– Ты должна быть интересной, – говорил Хэймитч Китнисс, – потому что помощь не приходит просто так.

Пит невольно отметил, насколько точно это ложилось на увиденное. Эти люди наверху не искали лучших бойцов в строгом смысле слова. Они выбирали тех, за кем приятно наблюдать, кого хочется обсуждать за бокалом, на кого не жалко потратить деньги. И добровольцы это понимали, потому что их учили этому почти так же тщательно, как и владению оружием.

Он посмотрел на Китнисс, всё ещё напряжённую, готовую спорить, и подумал, что для неё эта игра будет особенно неприятной, потому что она не умела и не хотела играть на публику. Но правила от этого не менялись.

* * *

На следующий день они действовали осторожно и почти буднично, как будто просто выполняли ещё одно упражнение из бесконечного списка требований Капитолия. Никаких резких движений, никакого вызова – Пит и Китнисс Эвердин держались рядом, но не слишком близко, выбирая позиции в тренировочном зале так, чтобы не выглядеть ни парой, ни соперниками. Со стороны это выглядело скромно и даже скучно: Китнисс работала с луком, отрабатывая точность без лишнего напряжения, Пит – рядом, помогая с мишенями, подавая стрелы, двигаясь спокойно и почти незаметно.

Он видел, как наверху снова собрались те самые люди – бокалы, тихие разговоры, ленивые жесты. Они смотрели, но не задерживались взглядом, отвлекались друг на друга, на смех, на очередную эффектную демонстрацию силы где-то в другом конце зала, где добровольцы снова и снова щедро раздавали зрелище. Интереса к ним не было. Не потому, что они были плохи, а потому, что были слишком тихи для этого места.

Пит отметил это без раздражения. Просто констатировал факт. И именно тогда, наблюдая, как очередная группа наверху полностью теряет к ним интерес, он понял, что аккуратность и сдержанность здесь не работают.

Он наклонился к Китнисс, делая вид, что проверяет крепление тетивы, и негромко спросил, не поднимая глаз:

– Скажи… ты сможешь попасть стрелой в стык между двумя окнами?

Китнисс чуть повернула голову, удивлённо, но без слов, оценила расстояние, угол, высоту. На лице на мгновение мелькнуло выражение чистого профессионального расчёта.

– Да, – так же тихо ответила она. – Если никто не помешает.

Этого было достаточно.

Дальше всё произошло быстро, но не суетливо. Пит сделал шаг в сторону, будто бы просто меняя позицию, и одним резким движением вырвал металлическую пластину из настенной панели обслуживания. Раздался короткий, неприятный звук, но он тут же утонул в общем шуме зала. Он опустился на колено, прикрывшись корпусом, и ножом быстро, без лишних усилий, процарапал на металле одно слово – неровно, глубоко, так, чтобы его можно было прочесть издалека: «ВНИМАНИЕ».

Он выпрямился, встретился взглядом с Китнисс и едва заметно кивнул.

Пит метнул пластину с точностью, в которой не было показухи – только расчёт силы и угла. Металл пролетел по дуге и лёг плашмя точно в стык между двумя плотно прилегающими оконными панелями верхнего яруса, зависнув там на долю секунды, словно сама арена задержала дыхание.

И в следующий миг стрела Китнисс рассекла воздух.

Она вошла точно в центр пластины, с сухим, резким звуком, пригвоздив металл к стеклу, превратив его в знак – грубый, дерзкий, невозможный игнорировать. Разговоры наверху оборвались. Несколько бокалов замерли на полпути ко рту. Люди подались вперёд, к стеклу, всматриваясь в неожиданную надпись и стрелу, которая всё ещё дрожала, отдавая остаточной вибрацией.

Пит не улыбался и не поднимал глаз. Он просто шагнул назад, позволяя Китнисс опустить лук, и почувствовал, как внимание наконец-то сдвинулось, сфокусировалось, нашло их.

Это не было вызовом. И не было бравадой. Это было сообщение. Короткое, ясное и адресованное именно тем, кто привык смотреть свысока: если вы ищете что-то интересное – вы его нашли.

* * *

Пит заметил это не сразу, а постепенно, как замечают знакомый, но неприятный рисунок, проступающий сквозь новый слой краски. Вокруг добровольцев – тех самых, уверенных в себе, громких и уже почти коронованных вниманием сверху, – начала складываться плотная группа других трибутов. Они тянулись к ним естественно, без приказов и уговоров, словно подчиняясь какому-то негласному правилу: держаться ближе к тем, кто выглядит сильнее, заметнее и увереннее.

Со стороны это выглядело почти карикатурно и до странности знакомо. Питу это напоминало школьный двор, где вокруг популярного спортсмена и его команды всегда находилась шайка прилипал – тех, кто смеётся громче нужного, кивает чаще, чем думает, и готов подхватить любое решение, лишь бы не оказаться по другую сторону. Здесь всё было то же самое, только ставки несравнимо выше, а последствия куда страшнее.

Он видел, как они начинали тренироваться вместе, делиться оружием, советами, даже редкими улыбками, создавая иллюзию союза, который на самом деле держался исключительно на страхе и расчёте. Добровольцы задавали тон, а остальные подстраивались, соглашаясь на роль второстепенных фигур в чужой игре, надеясь, что коллективная сила защитит их хотя бы на первых этапах.

Пит вспоминал прочитанное и услышанное – обрывки аналитических материалов, старые записи Игр, комментарии, которые он ловил краем уха. Подобное происходило почти всегда. В начале арены большинство трибутов сбивались в группу, которая действовала как чистильщик: сообща они выслеживали и уничтожали тех, кто не вписывался, кто был слабее, одиночек, тех самых изгоев, которых удобнее всего было убрать без риска. И только после того, как арена «очищалась», эта временная стая начинала пожирать сама себя.

От этой мысли Питу становилось холодно и неприятно, не из страха, а из отвращения. Он относился к подобной стратегии с откровенным презрением. В ней не было ни чести, ни настоящей силы – только коллективная жестокость, прикрытая удобными оправданиями. Это была не стратегия выживания, а проявление стадного инстинкта, усиленного правилами игры.

Чем больше людей стекалось к добровольцам, тем яснее становилось: когда придёт время, предательство будет таким же организованным и хладнокровным, как и их нынешнее «единство».

Наблюдая за тем, как группа вокруг добровольцев постепенно уплотняется, Пит поймал себя на мысли, которая показалась ему одновременно холодной и предельно логичной. Чем больше их соберётся в одном месте, тем проще с ними будет работать. Не нужно будет выслеживать одиночек, тратить время и силы на поиски, гадать, откуда ждать удара. Они сами соберут себя в удобную цель, сведут сложную задачу к вопросу расстояния, тайминга и одного-единственного верного момента.

Он видел, как уверенность в численности постепенно превращается у них в нечто почти осязаемое – в расслабленность, в громкий смех, в лишние движения. Они начинали верить, что количество само по себе является защитой, что если рядом достаточно людей, то опасность рассосётся, отступит, выберет кого-то другого. Пит знал, насколько это наивно. Масса не защищает – она замедляет. Она шумит, оставляет следы, требует ресурсов и внимания. Чем больше людей, тем больше ошибок, и тем легче предсказать поведение всей группы целиком.

Ему даже не нужно было представлять конкретный сценарий – достаточно было общего принципа. Толпа всегда движется по инерции, всегда реагирует медленнее, всегда верит, что ответственность распределена между всеми сразу. А значит, в критический момент каждый будет ждать, что первым среагирует кто-то другой.

Мысль о том, что они считают численность своей страховкой, вызывала у Пита не злорадство, а почти раздражённое спокойствие. Если они уверены, что толпа их спасёт, значит, они не понимают, где находятся и в какой игре участвуют. И если придёт момент, когда эту уверенность придётся разрушить, он не станет переубеждать их словами.

Он решил для себя просто и ясно: если они собираются играть в безопасность числом, он готов показать им, насколько ошибочен этот подход.

И всё же, за этой холодной, почти механической логикой, за расчётами дистанций и ошибок толпы, в голове Пита оставался участок, который упрямо отказывался работать так же чётко и безжалостно. Мысли о добровольцах и их свите укладывались в понятную схему – выбор, расчёт, ответственность за принятое решение. А вот остальные… остальные не вписывались ни в одну из привычных категорий.

Он думал о тех, кто оказался здесь не потому, что хотел славы, денег или внимания, а потому что вытянул не тот клочок бумаги, потому что оказался не в том месте и не в то время. О тех, чьи движения в тренировочном зале были неловкими, чьи взгляды постоянно метались, будто ища выход, которого не существовало. О детях, по сути, которых система аккуратно, без лишнего шума, перемолола и выставила на арену ради развлечения.

Особенно его мысли снова и снова возвращались к Руте. Она была слишком маленькой для всего этого – для оружия, для взглядов сверху, для самой идеи того, что кто-то должен решить, заслуживает ли она жить ещё один день. Пит вспоминал, как она двигалась: легко, почти по-птичьи, словно всё ещё верила, что ловкость и тишина могут защитить от мира. И в этом было что-то невыносимо неправильное.

Его разум, привыкший к жёстким решениям и однозначным исходам, буксовал. Он не мог заставить себя рассматривать таких, как Рута, в той же плоскости, что и остальных. Они не были соперниками. Не были врагами. Они были жертвами – чистыми, неприкрытыми, лишёнными даже иллюзии выбора.

Мысль о том, что правила Игр рано или поздно потребуют от него убить их, не вызывала привычного для него холодного принятия. Она застревала где-то внутри, вызывая глухое, раздражающее сопротивление. Не страх. Не сомнение в себе. А неприятное осознание того, что в этой системе нет справедливых решений, есть только степень соучастия.

Он понимал умом: арена не делает исключений. Здесь не выживают за хорошие намерения. Но каждый раз, когда он пытался мысленно поставить таких детей в один ряд с теми, кто шёл на Игры добровольно, что-то внутри него ломалось, отказывалось принимать это уравнение.

И пока его мозг снова и снова возвращался к этим мыслям, не находя выхода, Пит впервые за всё это время понял, что самая сложная часть арены для него будет не в том, чтобы убивать.

* Пит Мэлларк

Глава 8

Эффи Тринкет обожала такие мероприятия – высокие потолки и залитое мягким светом просторное помещение с прозрачными стенами, за которыми тренировочный комплекс выглядел почти как живая декорация, а не место, где будущие участники Игр оттачивали навыки выживания. Здесь всё было продумано до мелочей: стекло без единого изъяна, полы, в которых отражались туфли гостей, негромкая музыка, создающая фон для разговоров, и столики с напитками, от которых пахло чем-то сладким и слишком дорогим, чтобы это вообще можно было назвать просто вином. Эффи стояла у перил верхнего яруса, выпрямив спину, как будто её могли оценивать наравне с трибутами, и время от времени одёргивала рукав своего наряда, убеждаясь, что всё сидит идеально.

– Ну разве они не… очаровательны? – пропела она, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно, делая широкий жест в сторону арены внизу, где трибуты разошлись по станциям. – Посмотрите, какая энергия! Какая… – она на секунду задумалась, подбирая слово, – перспективность.

Рядом кто-то усмехнулся, кто-то сделал глоток из бокала, и разговор, как это обычно бывало, легко и естественно перетёк в обсуждение фаворитов. Эффи слушала вполуха, но всё равно кивала, вставляла короткие реплики, поддерживая нужный ритм беседы: тут похвалить добровольцев, там выразить сомнение насчёт кого-то слишком худого или, наоборот, чересчур самоуверенного. Она знала правила этой игры не хуже любых Игр – важно было не молчать и не выпадать из общего потока.

– Дистрикты Один и Два, разумеется, снова на высоте, – сказала она с той особой уверенностью, с которой произносят очевидные вещи. – Эти юноши и девушки просто рождены для соревнований. Посмотрите, как они держатся, как работают с оружием! Настоящее зрелище.

Кто-то подхватил тему, заговорили о силе, о технике, о том, кто из добровольцев выглядит особенно эффектно в движении. Эффи улыбалась, одобрительно качала головой и лишь изредка бросала взгляд вниз, туда, где должны были быть Пит и Китнисс. Они были где-то там, среди остальных, но сейчас, для присутствующих, это казалось неважным: разговор увлёк всех настолько, что трибуты превратились в фон, в движущиеся фигуры под стеклом, как рыбки в аквариуме.

– Ах, а вы видели девушку с копьём? – восторженно произнесла одна из дам. – Какая грация! Я бы поставила на неё.

– Безусловно, – откликнулась Эффи, хотя понятия не имела, о ком именно идёт речь. – В этом году выбор просто невероятный. Настоящее удовольствие для спонсоров!

Эффи заметила их ещё до того, как спор стал громким – по напряжённым позам, по слишком резким жестам, по тому, как вокруг них начали образовываться маленькие пустоты, словно воздух сам предпочитал держаться подальше.

– Вы снова делаете ставку на показную браваду, – процедил мужчина в светлом костюме, не отводя взгляда. – Дистрикт Один всегда играет на публику, но за этим слишком много шума и слишком мало хладнокровия.

Эффи мысленно вздохнула: началось. Она придвинулась ближе, сохраняя безупречную улыбку, потому что такие споры были почти так же важны, как сами Игры – здесь решались симпатии, деньги и репутации.

– Хладнокровие? – второй меценат, высокий и широкоплечий, коротко рассмеялся, и в этом смехе было больше вызова, чем веселья. – Ваши любимчики из Дистрикта Два умеют драться, не спорю. Но они предсказуемы.

Эффи почувствовала, как вокруг них сгущается внимание. Кто-то уже делал вид, что просто проходит мимо, но на самом деле ловил каждое слово. Она аккуратно вставила своё:

– Господа, как же это волнительно! Такие разные подходы, такие разные стили…

Но её почти не услышали.

– Ставлю миллион, – бросил сторонник Дистрикта Один, резко поставив бокал на столик. – Что хотя бы один из моих трибутов доживёт до финальной тройки.

– Миллион? – мужчина из Дистрикта Два сузил глаза, и Эффи на мгновение показалось, что сейчас здесь начнут выяснять отношения совсем не словами. – Я удваиваю. И добавляю условие: если победителем станет мой трибут, вы публично признаёте, что дистрикт один – это красивая упаковка без содержания.

Повисла пауза, натянутая, как струна. Эффи затаила дыхание, ощущая, как этот момент почти физически дрожит в воздухе.

– По рукам, – наконец сказал первый, и его улыбка была слишком острой, чтобы быть дружелюбной. – А когда ваши бойцы выдохнутся на середине арены, я напомню вам этот разговор.

Они обменялись быстрым, почти враждебным рукопожатием. Эффи хлопнула в ладоши, словно закрывая сцену:

– Ах, обожаю, когда Игры начинаются ещё до старта!

Резкий звук раздался так внезапно, что Эффи вздрогнула всем телом, а бокал в её руке опасно накренился, расплескав несколько капель на безупречный пол. Это был не просто шум – это был удар, глухой и звонкий одновременно, как если бы что-то тяжёлое и твёрдое с силой встретилось с прозрачной преградой. Разговоры оборвались мгновенно, словно кто-то одним движением выключил звук во всём зале.

Почти сразу же сработала сирена – короткий, режущий слух вой, от которого по коже побежали мурашки, а затем пространство залило тревожным жёлто-красным светом. Он вспыхивал рывками, и в этих резких сменах света лица меценатов на верхнем ярусе выглядели непривычно живыми и испуганными: приоткрытые рты, широко распахнутые глаза, напряжённые, неуклюжие позы людей, которые совсем не привыкли, чтобы что-то выходило из-под контроля.

Эффи резко обернулась к стеклянной стене, сердце стучало где-то в горле, и в первый миг она даже не поняла, на что именно смотрит. А потом увидела.

На прозрачной поверхности, там, где секунду назад отражались огни и силуэты гостей, теперь была прибита металлическая пластина. Она лежала плашмя, прижатая к стеклу с пугающей точностью, и сквозь неё, в самом центре, проходила стрела. Древко дрожало, едва заметно вибрируя после удара, как живая вещь, которая ещё не решила, успокоиться ей или нет.

На пластине неровными, грубо выцарапанными линиями было одно слово.

«Внимание».

Эффи почувствовала, как у неё пересохло во рту. Это было не крикливо, не эффектно в привычном смысле – не демонстрация силы, не трюк ради аплодисментов. Это было… обращение. Почти вежливое, но оттого ещё более пугающее. Кто-то рядом с ней шумно выдохнул, кто-то выругался вполголоса, а спорщики из Дистрикта Один и Два замерли, забыв друг о друге, уставившись на стекло так, словно оно впервые показало им не отражение, а угрозу.

– Что… что это значит?.. – пробормотала одна из дам, сжав сумочку так, будто та могла её защитить.

Снизу, с тренировочной арены, уже поднимались голоса миротворцев, движение стало резким и организованным, но Эффи почти не смотрела туда. Её взгляд скользнул по стреле – по углу, под которым она вошла, по точности удара, по тому, как идеально совпали металл, стекло и сила выстрела. Это было сделано не в порыве, не на эмоциях. Это было рассчитано.

И вдруг, с запозданием, в её голове сложилось: пока они спорили о фаворитах, о ставках и миллионах, кто-то внизу понял главное – чтобы тебя заметили, не обязательно быть самым громким. Достаточно заставить всех замолчать.

Эффи судорожно сглотнула, а затем, словно по привычке, расправила плечи и выдохнула:

– Ох… – тихо сказала она, и в её голосе впервые за всё время прозвучало не восторженное кокетство, а чистое, неподдельное волнение. – Кажется, у нас только что появился новый пункт в списке тех, на кого стоит обратить внимание.

* * *

Пит почувствовал тишину почти физически – как давление на уши, как паузу, в которую обычно кто-то обязательно врывается словами или смехом, но сейчас никто не решался. Сирена ещё выла, свет резал глаза жёлто-красными вспышками, а у него в голове, наоборот, стало неожиданно спокойно и чисто, будто всё лишнее разом убрали. Он знал, что будет дальше. Не в деталях – в общем ощущении момента, которое подсказывало: сейчас нельзя теряться.

Он шагнул к Китнисс и без лишних слов взял её под руку – уверенно, так, словно это было самым естественным жестом на свете. Она дёрнулась было от неожиданности, но тут же поняла, что он делает, и не стала сопротивляться. Пит вывел её немного в сторону, туда, где линия обзора с верхних ярусов была почти идеальной, где стекло, свет и пространство сходились так, что их было видно, как на ладони.

– Доверься мне, – тихо сказал он, почти не двигая губами. – Сейчас. Просто сделай, как я скажу.

Он поднял руку первым, медленно, без суеты, и помахал – не резко, не вызывающе, а так, как машут людям, которые уже смотрят. Не просьба о внимании, а спокойное признание факта: да, мы здесь, вы нас видите, и это нормально. Затем он кивнул Китнисс.

– Луком, – добавил он так же негромко. – Без угрозы. Просто жест.

Она поняла. Китнисс чуть развернулась, приподняла лук и сделала короткий, чёткий салют – движение, в котором было больше мастерства, чем агрессии, больше уверенности, чем вызова. Пит краем глаза отметил, как наверху кто-то снова подался к стеклу, как бокалы замерли на полпути ко ртам, как разговоры не возобновились, потому что теперь все смотрели на них.

В этот момент на площадку ворвались миротворцы. Их было много – слишком много для простой демонстрации силы, но ровно столько, сколько нужно, чтобы показать: контроль возвращён. Они рассредоточились по краям тренировочной зоны, заняли позиции у входов, у лестниц, у прозрачных стен, оружие наготове, движения отточенные, лица закрытые шлемами и равнодушием. Пит отметил это автоматически, почти по привычке: сектора, углы обзора, расстояния между людьми. Опасности не было – ни сейчас, ни минуту назад, но спектакль требовал соблюдения формы.

Прошла примерно минута. Может, чуть больше. Этого хватило, чтобы напряжение успело выгореть и смениться любопытством. Сирены смолкли, тревожный свет погас, и зал снова залило привычное, мягкое освещение, будто ничего и не произошло, будто не было удара, стрелы и слова, выцарапанного на металле.

Негативная реакция других трибутов была ожидаемой. Тогда как трибуты из первого и второго решили не вмешиваться лично, ничто не мешало им намекнуть своим подпевалам. Девушка из четвертого демонстративно хлопнула ладонью по стойке с оружием и громко, так, чтобы услышали не только рядом стоящие, но и верхние ярусы, усмехнулась:

– Ну надо же, – протянула она, не глядя напрямую, но явно адресуя слова им. Голос у неё был резкий, солёный, словно пропитанный морским ветром. – теперь, оказывается, достаточно устроить маленький спектакль, чтобы тебя заметили.

Она повернулась так, чтобы видеть Китнисс боковым зрением, и усмехнулась – не широко, а криво, будто пробуя на вкус чужую реакцию. Китнисс напряглась. Пит заметил, как у неё дёрнулась челюсть, как пальцы сильнее сжали древко лука. Она всё ещё молчала, но в её взгляде уже было предупреждение.

– Если вам есть что сказать, – спокойно, но жёстко ответила она, – говорите прямо. Без этих…

– Без чего? – перебили ее, повышая голос. – Без фокусов? Без дешёвых трюков для публики? Думаешь, если тебе поаплодировали сверху, ты уже особенная?

– Да вы просто завидуете, – бросила Китнисс, и это слово легло между ними, как искра на сухую траву.

– О, мы не нуждаемся в этом, – фыркнула девушка из Четвёртого и шагнула ближе. – Нас и так знают. А вот вам, похоже, пришлось постараться.

– Знают за что? – Китнисс развернулась к девушке уже полностью. – За то, что вас с детства готовили убивать?

Это слово – убивать – упало тяжело. Пит увидел, как парень из четвёртого – широкоплечий, с крепкой шеей и тяжёлым взглядом, до этого молча стоявший чуть позади, шагнул вперёд.

– Следи за языком, – сказал он низко, делая шаг вперёд. – Ты здесь не в лесу.

– А ты не на корабле, – ответила Китнисс. – И здесь никто не обязан терпеть—

– Хватит, – перебил он, и в этом «хватит» не было просьбы.

Он подошёл слишком близко. Пит отметил это мгновенно – расстояние, угол корпуса, напряжение в плечах. Это уже не был спор. Это была проверка: кто отступит первым.

– Отойди, – сказал Пит, встраиваясь между ними ровно настолько, чтобы не выглядеть вызывающе, но перекрыть прямую линию. – Сейчас.

Парень усмехнулся, и эта усмешка была короткой и злой.

– Ты кто такой, чтобы—

Он двинулся резко, почти рывком, в сторону Китнисс – и этого оказалось достаточно.

Пит перехватил его руку на середине движения, вложив в захват не силу, а направление. Он провернул запястье, шагнул внутрь дистанции, и в следующий миг парень потерял равновесие, столкнувшись с собственной инерцией. Пит не бил – он вел, переводя каждую попытку сопротивления в ещё более невыгодное положение. Локоть – вверх, плечо – вперёд, корпус – вниз. Через пару секунд парень оказался на коленях, с рукой, заведённой за спину так, что дыхание сбилось, а злость сменилась болью.

– Прекрати! – закричала девушка из Четвёртого, подбегая ближе. – Ты что, с ума сошёл?!

– Назад, – спокойно сказал Пит, даже не глядя на неё. – Если подойдёшь – ему станет хуже.

Это сработало. Она остановилась, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Вокруг уже собиралось внимание – не шумное, но плотное. Миротворцы двигались быстро, шаги отдавались эхом по залу.

– Немедленно отпусти его! – рявкнул один из них, приближаясь.

Пит не спорил. Он дождался, пока они заняли позиции, пока контроль над ситуацией стал очевидным для всех, и только после этого медленно ослабил захват, аккуратно отпуская руку, позволяя парню отпрянуть и подняться под присмотром миротворцев. Ни резких движений, ни демонстративных жестов – просто завершение действия. Он выпрямился, сделал шаг назад и только тогда повернулся к Китнисс. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых было сразу всё – напряжение, адреналин и немой вопрос.

Пит выпрямился и сделал шаг назад, словно ставя точку. Он посмотрел на Китнисс – она была бледной, злой и абсолютно собранной.

– Всё, – сказал он тихо. – Мы здесь закончили.

Она кивнула, всё ещё напряжённая, и Пит краем глаза отметил, как наверху снова зашевелились силуэты за стеклом. Конфликт закончился так же быстро, как начался. Но Пит знал: для тех, кто наблюдал сверху и снизу, он только что сказал куда больше, чем любыми словами.

* * *

К вечеру в номере стало тихо так, как бывает только в чужих, слишком просторных помещениях, где мягкие ковры глушат шаги, а свет намеренно тёплый и ровный, будто старается убаюкать. Пит сидел у окна, спиной к городу, который за стеклом переливался огнями, и смотрел не на Капитолий, а в отражение – в собственный силуэт, непривычно прямой, собранный, будто он всё ещё находился на тренировочной площадке и просто сделал паузу.

Когда в дверь постучали, он понял, кто это, ещё до того, как открыл.

Китнисс стояла на пороге, с растрёпанными волосами, без привычной защитной собранности. Она выглядела так, будто долго ходила кругами, прежде чем решиться. Глаза – слишком живые, слишком тревожные.

– Можно? – спросила она, хотя уже сделала шаг внутрь.

– Конечно, – ответил Пит и отступил в сторону.

Она прошла в номер, огляделась, будто ища, за что зацепиться взглядом, и остановилась посреди комнаты. Несколько секунд они молчали. Это было не неловкое молчание – скорее, тяжёлое, наполненное словами, которые не хотят выходить первыми.

– Я… – Китнисс наконец заговорила, но тут же запнулась и раздражённо выдохнула. – Я помню другого тебя, Пит.