Текст книги "Голодные игры: Контракт Уика (СИ)"

Автор книги: Stonegriffin

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4

Когда церемония Жатвы закончилась, площадь ещё какое-то время не отпускала людей, будто сама не желала признавать, что всё уже произошло. Толпа расходилась медленно, с неровной, почти болезненной неохотой, и миротворцы не подгоняли – их было достаточно просто для того, чтобы никто не забывал, где он находится. Они стояли вдоль проходов, обозначая границы, в которых эмоциям позволялось существовать, и за которые им выходить было нельзя. Воздух оставался тяжёлым, наполненным шёпотом, сдержанными всхлипами и тем особым напряжением, которое возникает там, где страх давно стал частью повседневности.

Пит не сразу двинулся с места. Он позволил себе несколько лишних секунд неподвижности, словно этим мог удержать ускользающее чувство обычной жизни. Взгляды окружающих скользили по нему осторожно, почти робко, и в этих взглядах было больше сочувствия, чем любопытства. Он чувствовал это кожей – момент, когда для окружающих он перестал быть просто сыном пекаря и стал тем, кого провожают заранее.

Китнисс увели первой. Миротворец коснулся её плеча, и она пошла, не сопротивляясь, но и не сутулясь, будто решила сохранить достоинство хотя бы в этом. Пит проводил её взглядом, отмечая, как она на мгновение обернулась, словно проверяя, не исчез ли мир за спиной окончательно. Он не попытался привлечь её внимание, понимая, что сейчас любое движение будет выглядеть неуместно, но этот короткий момент он запомнил особенно отчётливо.

Когда очередь дошла до него, он пошёл сам, и в этом было что-то тихо решительное. Его провели в здание, где воздух был прохладнее и спокойнее, будто здесь пытались стереть следы только что произошедшего. В комнате для ожидания всё выглядело аккуратно и почти уютно: стакан воды, стул, сложенная одежда. Слишком упорядоченно для места, где люди прощаются с прежней жизнью.

Он едва успел сесть, когда дверь снова открылась, и внутрь вошла его семья. Мать подошла первой и остановилась перед ним на мгновение дольше, чем было нужно, словно старалась запомнить каждую черту его лица. Потом она обняла его – крепко, без слов, с тем отчаянным усилием, которое выдаёт страх сильнее любых слёз. Пит почувствовал, как напряжение в её плечах выдаёт всё то, что она старалась не показать ни на площади, ни здесь.

Отец положил руку ему на плечо, сжав её чуть сильнее обычного, и в этом жесте было больше поддержки, чем он мог бы выразить словами. Он не говорил о шансах и не пытался ободрять пустыми обещаниями – просто стоял рядом, давая понять, что Пит не один, даже если впереди путь, по которому ему придётся идти самому. Братья держались чуть поодаль, но смотрели на него с искренним, почти детским восхищением, словно он уже совершил что-то важное просто тем, что остался спокойным.

Пит говорил с ними тихо, стараясь подобрать слова, которые не звучали бы как прощание. Он обещал писать, обещал держаться, обещал вернуться – не как гарантии, а как намерения. Внутри он ощущал странное смешение чувств: тепло от близости семьи и холодное понимание того, насколько хрупким стало это мгновение. Память Джона подсказывала ему, что такие сцены нужно проживать полностью, не отгораживаясь, потому что именно они остаются с тобой дольше всего.

Когда время истекло, мать отпустила его не сразу, словно надеялась, что если задержаться ещё на секунду, всё отменится само собой. Миротворец напомнил о правилах, и семье пришлось отступить. Пит проводил их взглядом, сохраняя на лице спокойствие, но внутри позволил себе короткий, почти незаметный укол боли – не разрушающий, а скорее подтверждающий, что он всё ещё жив и чувствует.

Оставшись один, он долго сидел на том же месте, не двигаясь. Теперь Жатва действительно закончилась, и начался другой этап – более тихий, но не менее важный. Мысли выстраивались медленно и аккуратно, но среди них всё ещё оставалось место для простого человеческого тепла, которое семья успела ему дать. И именно это тепло, а не страх, он решил сохранить с собой, когда двери снова откроются и его поведут дальше.

* * *

Их свели вместе без лишних объяснений и без паузы на осмысление. Дверь в комнату ожидания открылась, и Пита мягко, почти вежливо, направили внутрь, словно это была не точка столкновения двух судеб, а обычная организационная формальность. Помещение оказалось больше предыдущего – с высоким потолком, мягким, но выцветшим ковром и длинным диваном вдоль стены, рассчитанным на то, чтобы люди могли сидеть рядом, не глядя друг на друга. Здесь всё было устроено так, чтобы не мешать эмоциям существовать, но и не поощрять их.

Китнисс уже была там. Она сидела у дальней стены, выпрямившись, с руками, сцепленными на коленях, и смотрела куда-то мимо двери, словно заранее знала, что он войдёт именно сейчас. На мгновение их взгляды встретились, и в этом взгляде не было неловкости или смущения – только усталое, почти взрослое понимание того, что слова сейчас мало что изменят. Пит почувствовал, как внутри него что-то смещается, принимая это присутствие как новую данность, а не как случайность.

Он сел не слишком близко, но и не демонстративно далеко, оставив между ними пространство, которое можно было бы преодолеть при необходимости. Некоторое время они молчали, слушая приглушённые звуки за дверью и собственное дыхание. Пит отметил, как Китнисс машинально проверяет ремешок на ботинке, как её плечи слегка напряжены, будто она всё ещё готова в любой момент вырваться из этого помещения и бежать. В этих мелочах он видел не страх, а привычку выживать, сформированную задолго до сегодняшнего дня.

Дверь открылась снова, на этот раз резко, без всякой церемонии, и в комнату вошёл Хэймитч Эбернети. Он выглядел так, словно его выдернули из состояния, в котором он предпочёл бы оставаться, – слегка небритый, с помятым видом и тем специфическим запахом, который не нуждался в объяснениях. Его взгляд был мутным, но не пустым, и Пит сразу понял: за этой внешней небрежностью скрывается человек, который видел слишком многое, чтобы тратить силы на маски.

Хэймитч окинул их обоих быстрым, цепким взглядом, задержавшись на каждом ровно настолько, чтобы составить первое впечатление. В его глазах не было ни сочувствия, ни восторга – только усталое профессиональное внимание, как у человека, который привык работать с обречёнными, но всё ещё иногда надеется ошибиться. Он хмыкнул, будто отмечая что-то про себя, и рухнул в кресло напротив, закинув ногу на ногу с показной небрежностью.

– Ну что ж, – протянул он, голосом человека, который давно не верит в торжественные речи, – вот мы и познакомились. Ваш счастливый наставник. Единственный победитель Дистрикта 12, если кому интересно.

Он не стал уточнять очевидное и не пытался смягчить ситуацию. В этом было что-то странно успокаивающее: отсутствие фальши, отсутствие попыток продать им надежду, которую он сам, вероятно, давно перестал покупать. Китнисс напряглась сильнее, и Пит заметил, как её пальцы сжались, словно она готовилась к очередному удару судьбы.

Пит же смотрел на Хэймитча внимательно, без осуждения и без ожиданий. Память Джона мгновенно классифицировала его: выживший, сломанный, но не бесполезный; человек, который знает правила игры не по книгам и трансляциям, а по собственной крови. Алкоголь был не причиной, а следствием – способом приглушить то, что невозможно забыть. Это был союзник сложный, ненадёжный, но единственный доступный.

Хэймитч продолжал говорить, коротко и без украшений, объясняя базовые вещи, которые они и так знали, но слышать которые от живого человека было иначе. Он не обещал победы и не скрывал, насколько малы их шансы. Вместо этого он говорил о необходимости выглядеть, слушать, запоминать, и главное – не тратить силы впустую. Его слова не вдохновляли, но заземляли, возвращая происходящее в плоскость конкретных действий.

Когда он замолчал, в комнате повисла пауза. Китнисс не задавала вопросов, и Пит тоже молчал, но внутри него уже складывалось понимание: этот человек – не наставник в привычном смысле, а проводник через систему, которая убивает не только на арене. И если они собираются выжить, им придётся научиться слышать не только то, что Хэймитч говорит вслух, но и то, что он предпочитает оставлять между строк.

Их увели из комнаты ожидания почти сразу после разговора с Хэймитчем, не давая ни времени на дополнительные вопросы, ни возможности перевести дух. Коридоры административного здания были длинными и одинаковыми, с приглушённым светом и гладкими стенами, отражавшими шаги так, что казалось, будто за ними идут ещё кто-то, невидимый и неслышимый. Пит шёл рядом с Китнисс, не касаясь её, но ощущая присутствие так же отчётливо, как собственное дыхание. Это было странное чувство – идти бок о бок с человеком, чья судьба теперь была не просто рядом, а вплетена в его собственную.

Поезд ждал их на окраине Дистрикта 12, тёмный, гладкий, почти чужеродный на фоне угольной пыли и старых построек. Его поверхность отражала редкий свет фонарей, и в этом отражении мир казался более ровным и упорядоченным, чем был на самом деле. Двери открылись бесшумно, и внутри оказалось тепло – слишком тепло для тех, кто привык к сквознякам и холодным утрам. Это тепло не было заботой; оно было стандартом, частью системы, которая заранее учитывала комфорт будущих участников Игр.

Вагон, предназначенный для трибутов, выглядел почти роскошно по меркам Дистрикта 12. Мягкие сиденья, столик, экран на стене – всё это казалось избыточным, даже вызывающим. Китнисс села у окна, словно хотела сохранить возможность смотреть наружу, даже если пейзаж за стеклом быстро сменится размытыми полосами. Пит устроился напротив, чувствуя, как поезд трогается почти незаметно, без рывков и шума, оставляя позади дом, семью и привычную жизнь.

Хэймитч появился чуть позже, уже с напитком в руке, и занял место в углу, словно заранее обозначив дистанцию. Он выглядел чуть более собранным, но это скорее было иллюзией, создаваемой движением и новым пространством. Он включил экран, не спрашивая разрешения, и комната наполнилась знакомой заставкой официальной трансляции.

На экране появилась площадь Дистрикта 12 – та самая, с ровными рядами людей и ослепительно яркой фигурой Эффи Тринкет. Пит смотрел на происходящее с ощущением странного раздвоения: он видел себя со стороны, как часть тщательно смонтированного сюжета, где паузы были вырезаны, а эмоции усилены правильными ракурсами. Камеры задерживались на лицах трибутов дольше, чем он помнил, подчёркивая драму момента, делая её более чёткой и удобной для восприятия.

Китнисс на экране выглядела почти иной – более резкой, более угловатой, словно камера выхватила только ту часть её сущности, которая соответствовала образу героини-трагедии. Момент, когда она вызвалась добровольцем, показали крупным планом, замедлив кадр ровно настолько, чтобы зритель успел почувствовать величие поступка, но не задуматься о его цене. Пит отметил, как монтаж сгладил крики и шум, оставив лишь чистую, почти торжественную линию действия.

Когда очередь дошла до него, он увидел себя спокойным, почти уверенным, и понял, что именно этот образ теперь будет жить для всей страны. Он не возражал – этот образ был полезен. Память Джона подсказала ему, что репутация – это ресурс, и чем раньше ты начнёшь его формировать, тем больше шансов использовать его в нужный момент.

Хэймитч комментировал происходящее редкими, сухими замечаниями, в которых было больше горечи, чем иронии. Он не смотрел на экран постоянно, но Пит заметил, что в моменты, когда показывали их двоих вместе, его взгляд становился чуть внимательнее, словно он уже начинал прикидывать возможные ходы. Китнисс молчала, сжав руки, и Пит чувствовал, как внутри неё борются отвращение и необходимость смотреть – потому что отворачиваться значило признать свою беспомощность.

Когда сюжет закончился и экран переключился на новости из других дистриктов, поезд уже набрал скорость, и за окном мелькали тёмные силуэты деревьев. Следующая остановка была объявлена заранее – Дистрикт 11, и это знание повисло в воздухе, добавляя ещё один слой напряжения. Пит думал о том, что впереди их ждёт не только собственная подготовка, но и наблюдение за тем, как система повторяет себя снова и снова, перемалывая новые имена и лица.

Поезд продолжал движение мягко и почти незаметно, словно пространство вокруг него подстраивалось под заданный ритм, а не наоборот. После окончания трансляции Хэймитч исчез куда-то вглубь вагона, оставив их на некоторое время одних, и это дало Питу возможность наконец оглядеться и понять, в каком именно мире он теперь находится. Он прошёлся по вагону медленно, без спешки, касаясь пальцами гладких поверхностей, отмечая про себя детали – не из праздного любопытства, а из привычки ориентироваться в новой среде как можно быстрее.

Вагон был устроен с расчётом на длительное пребывание, но без излишеств, которые могли бы отвлекать или создавать ложное ощущение безопасности. Спальные купе располагались вдоль коридора, отделённые раздвижными дверями, за которыми скрывались аккуратные кровати, встроенные шкафы и маленькие санузлы. Всё выглядело функционально, продуманно и одинаково – словно дизайнеры намеренно стерли любые намёки на индивидуальность, оставив лишь стандартизированный комфорт. Пит задержался у окна, наблюдая за тем, как пейзаж за стеклом меняется, переходя от знакомых очертаний Дистрикта 12 к более густым лесам и открытым пространствам, которые он прежде видел лишь на экранах.

Дорога до Дистрикта 11 ощущалась как путешествие в иной слой реальности. Земля за окном становилась богаче, темнее, ровнее, а редкие поселения выглядели более упорядоченными, чем те, к которым он привык. Пит ловил себя на том, что анализирует не только природу, но и инфраструктуру: линии электропередач, редкие охранные посты, протяжённые заборы, уходящие за горизонт. Всё это складывалось в карту страны, которую он начинал понимать не по учебникам, а по живым признакам власти и контроля.

Китнисс время от времени подходила к окну, останавливаясь рядом, но не пытаясь завязать разговор. Их молчание не было неловким – скорее, это было молчание людей, которые ещё не решили, что именно готовы сказать друг другу. Пит чувствовал в ней напряжение, но и собранность, ту особую готовность к действию, которая не требует слов.

К вечеру свет в вагоне стал мягче, почти домашним, и в этот момент Хэймитч снова дал о себе знать. Он появился в дверях одного из купе, коротко махнул им рукой и, не дожидаясь ответа, скрылся внутри, давая понять, что разговор будет без лишних церемоний. Мы переглянулись и последовали за ним.

Купе оказалось теснее остальных, но уютнее – возможно, из-за приглушённого освещения и закрытых штор. Хэймитч уселся у стола, поставив перед собой стакан, и жестом предложил им занять места напротив. На этот раз в его взгляде было меньше рассеянности и больше сосредоточенности, словно алкоголь отступил на второй план, уступив место профессиональной необходимости.

– Ладно, – сказал он, после короткой паузы, – хватит смотреть по сторонам. Мне нужно знать, с чем мы вообще работаем.

Он не задавал вопросов в привычном смысле, не подталкивал и не давил. Просто ждал, и это ожидание само по себе было требовательным. Пит понял, что сейчас не время для образов и недомолвок, и начал первым.

Он говорил коротко, но по существу, описывая свою жизнь в пекарне, физическую выносливость, привычку к тяжёлому труду, умение работать руками. Он не упоминал о чём-то лишнем и не преуменьшал свои возможности, стараясь держаться в рамках того, что выглядело правдоподобно для подростка из Дистрикта 12. Хэймитч слушал, кивая время от времени, словно мысленно расставляя галочки.

Китнисс говорила после него. Её рассказ был ещё короче, почти сухим, но в нём чувствовалась уверенность человека, привыкшего полагаться на себя. Она упомянула охоту, лук, знание леса, умение выживать без посторонней помощи. В её голосе не было хвастовства – только констатация фактов, которые она считала очевидными.

Хэймитч не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть между ними, словно проверяя не столько сказанное, сколько то, как они выдержат паузу. Его взгляд скользнул сначала по Питу, затем по Китнисс, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем требовалось для простой вежливости. В этом взгляде не было ни насмешки, ни сочувствия – только усталая, но цепкая оценка.

Он сделал глоток из стакана, поставил его на стол и наконец слегка усмехнулся – не широко, без показной радости, но достаточно заметно, чтобы это изменение нельзя было не уловить.

– Ладно, – сказал он спокойнее, чем раньше, почти буднично. – Это уже что-то.

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и несколько секунд смотрел в потолок, словно прокручивая в голове варианты. Алкоголь всё ещё чувствовался в его движениях, но речь была ясной, а глаза – неожиданно собранными. Пит отметил про себя этот момент: когда Хэймитч говорит именно так, без язвительности и без лишних слов, он действительно думает.

– С этим можно работать, – добавил он наконец, возвращая взгляд к ним обоим.

Хэймитч слегка наклонился вперёд, опершись локтями о стол, и его тон стал более деловым, почти сухим.

– Не думайте, что этого достаточно, – сказал он, не глядя на кого-то конкретно. – Но и не ведите себя так, будто у вас ничего нет. На арене это убивает быстрее всего.

Он встал, давая понять, что разговор на сегодня окончен, и направился к двери купе, уже на ходу бросив через плечо:

– Отдохните. Дальше будет хуже.

Глава 5

Сон пришёл резко, без привычного провала и без мягкого скольжения в темноту. Пит будто не заснул, а шагнул вперёд – и мир вокруг сразу стал другим, слишком чётким, слишком насыщенным, лишённым той размытости, по которой обычно узнают сны.

Сначала был холод. Не абстрактный, не символический, а самый настоящий – влажный, проникающий под кожу, пахнущий бетоном, ржавчиной и старой кровью. Он стоял в узком коридоре, освещённом редкими лампами, и знал, что это не Дистрикт, не поезд и не Панем. Его тело было старше, тяжелее, движения – выверенные до автоматизма, как у человека, который слишком долго жил в мире, где ошибка стоит жизни. В руках – оружие, знакомое до мельчайших деталей, продолжение ладони, а не предмет. В груди – пустота, в которой не было ни страха, ни сомнений, только сухое понимание задачи.

Он двигался быстро, почти бесшумно, и каждый шаг был наполнен прошлым, которого Пит никогда не проживал, но которое теперь знал до боли подробно. Вспышки насилия следовали одна за другой – не как хаотичный кошмар, а как отрывки из хорошо смонтированной хроники. Удары, выстрелы, хруст костей, тяжёлое дыхание противников, которые не успевали понять, что уже мертвы. Молодость Джона была жестокой и прямолинейной, в ней не оставалось места сомнениям или морали – только правила, контракты и репутация, заработанная не словами. Мир тогда был прост: либо ты охотник, либо добыча, и Джон никогда не сомневался, к какой стороне принадлежит.

Декорации сменились почти незаметно, словно кто-то медленно убавил звук. Кровавые коридоры растворились, и на их месте появилась тишина – тёплая, наполненная мягким светом. Дом. Небольшой, уютный, с запахом кофе по утрам и свежего хлеба. Здесь Джон был другим, и Пит это чувствовал особенно остро, потому что этот контраст резал сильнее любого кошмара. Он видел руки, которые больше не дрожали от напряжения, а спокойно держали чашку; слышал смех – негромкий, настоящий, такой, каким смеются только рядом с теми, кому доверяют полностью.

Она была рядом. Не идеализированный образ, не тень, а живая, тёплая, с привычками, мелкими раздражающими чертами и той редкой способностью делать мир проще одним своим присутствием. В этих фрагментах не было экшена, не было резких движений – только совместные ужины, разговоры ни о чём, взгляд, который задерживается чуть дольше обычного. Джон в этом сне был человеком, который позволил себе поверить, что прошлое осталось позади, что оружие может навсегда остаться запертым в ящике, а жизнь – пойти по другому пути.

Потеря пришла не сразу, но была неизбежной. Болезнь, медленное угасание, бессилие, которое невозможно победить ни навыками, ни силой воли. Пит чувствовал это как тяжёлый камень в груди – ощущение, что ты готов сражаться со всем миром, но не можешь сделать ничего против времени. А потом – пустота, оставшаяся после, дом, ставший слишком большим и слишком тихим, и единственное живое существо, ради которого Джон продолжал вставать по утрам.

Пёс. Простая ответственность, почти бытовая, но именно она удерживала его на поверхности, не давая окончательно утонуть в горе. Забота, рутина, необходимость быть рядом – всё это стало якорем, удерживающим человека, который иначе давно бы позволил себе исчезнуть. И когда этот последний якорь был вырван с корнем, когда бессмысленная жестокость разрушила и его, внутри Джона что-то окончательно сломалось. Сон снова наполнился движением, гневом, холодной решимостью, которая не знала границ. Мир, однажды отнявший у него всё, больше не заслуживал пощады.

В этом месте кошмар стал почти невыносимым – не из-за крови или смерти, а из-за ясности. Пит чувствовал, как вся эта жизнь, вся эта цепочка решений и потерь, накладывается на него, переплетается с его собственными воспоминаниями, подростковыми страхами, тихими надеждами и лицом Китнисс, которое вдруг вспыхнуло в этом сне так же отчётливо, как когда-то вспыхнула улыбка той, другой женщины в совершенно ином мире.

Он проснулся резко, с ощущением, будто вынырнул из глубокой воды. Вагон поезда был тих, за стеной слышался только ровный стук колёс, и темнота уже не пугала. Пит лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как чужая жизнь всё ещё отзывается внутри него тяжёлым эхом. Это был не просто кошмар – это было напоминание. О том, кем был Джон. О том, кем он стал.

Пит некоторое время лежал неподвижно, позволяя дыханию выровняться и сердцу перестать колотиться так, будто он всё ещё бежал по чужим коридорам, пропахшим порохом и кровью. Мысли, тяжёлые и вязкие, цеплялись друг за друга, накладывались слоями.

Он повернул голову и посмотрел на маленькие часы, встроенные в стену вагона. Цифры светились тускло, почти не нарушая полумрак: раннее утро, ещё до того момента, когда поезд начинал просыпаться, когда коридоры наполнялись шагами и голосами. Идеальное время. Тишина здесь была не тревожной, а рабочей – такой, в которой можно собраться.

Пит сел, опустив ноги на холодный пол, и несколько секунд просто сидел, прислушиваясь к телу. Оно было подростковым, более лёгким, менее выносливым, чем то, к которому привык Джон, но в этом была и своя правда: гибкость, быстрая реакция, способность учиться заново. Он поднялся, стараясь не шуметь, отодвинул стул ближе к стене, освобождая немного пространства, и медленно вдохнул, словно давая себе негласную команду начать.

Он начал с самого простого – с контроля дыхания и баланса. Ступни на ширине плеч, колени слегка согнуты, позвоночник выпрямлен, но без напряжения. Каждый вдох – через нос, медленный, каждый выдох – чуть длиннее, чем вдох. Это не было чем-то зрелищным, скорее незаметным, почти скучным со стороны, но именно такие вещи закладывали основу. Пит чувствовал, как постепенно уходит остаточная скованность сна, как тело откликается, становится более «присутствующим», собранным.

Затем – растяжка. Он двигался плавно, без резких рывков, будто проверяя границы нового тела, запоминая их. Медленный наклон вперёд, пальцы касаются пола, спина округляется, потом – постепенный подъём, позвонок за позвонком. Плечи, шея, запястья – всё требовало внимания. Он задерживался в каждом положении дольше, чем обычный подросток стал бы терпеть, чувствуя лёгкое жжение в мышцах и принимая его как сигнал, а не как повод остановиться.

Когда тело стало податливее, он перешёл к упражнениям на координацию. Небольшое пространство вагона не позволяло размахнуться, но это даже помогало – заставляло работать точнее. Он переносил вес с ноги на ногу, добавляя повороты корпуса, короткие шаги, смену уровней. В этих движениях не было явной агрессии, они больше напоминали танец или странную, рваную хореографию, но каждый элемент имел смысл. Пит отслеживал, как быстро реагирует тело, где оно запаздывает, где теряет равновесие, и мысленно делал пометки, словно уже составлял план тренировок на будущее.

Постепенно он усложнял задачу, добавляя элементы, требующие одновременной работы рук и ног. Резкие, но контролируемые повороты, короткие выпады, мгновенное возвращение в устойчивую стойку. Он представлял себе не противников, а пространство – деревья, неровную почву, корни, камни, всё то, с чем ему придётся иметь дело на арене. Здесь, в вагоне, он учился двигаться так, чтобы тело слушалось без лишних раздумий.

Пот выступил на лбу, дыхание стало глубже, но ровным. Мысли, ещё недавно тяжёлые и липкие, начали выстраиваться в линию, теряя хаотичность. Физическая нагрузка работала так, как всегда: вытесняла лишнее, оставляя только то, что действительно важно. Пит чувствовал усталость, но она была правильной – честной, заслуженной, такой, после которой становится легче.

Он замер, позволяя сердцу немного успокоиться, и понял, что кошмар больше не держит его за горло. Он всё ещё был там, в памяти, но уже не управлял им. Здесь и сейчас был поезд, раннее утро и тело, которое, несмотря на всё, было готово работать, учиться и выживать. И этого на данный момент было достаточно.

К тому моменту, когда Пит закончил и привёл дыхание в порядок, поезд уже заметно изменил свой ритм. Стало больше плавных замедлений, меньше резких толчков, и в этом было что-то почти незаметное, но опытному уху понятное: они приближались к следующей остановке на пути – к Дистрикту 11.

Он знал об этом месте не так уж много – и в то же время удивительно много. Знание приходило не из одного источника, а собиралось по кусочкам, словно мозаика. Официальные передачи Капитолия рисовали Дистрикт 11 как аккуратный, почти идиллический сельскохозяйственный край: бесконечные поля, ровные ряды деревьев, улыбающиеся рабочие, благодарные за возможность трудиться во имя процветания Панема. Эти кадры были слишком чистыми, слишком симметричными, чтобы им можно было верить полностью, но даже сквозь эту лакировку проступала суть – земля, урожай, сезонный труд, зависимость от погоды и чужих приказов.

Были и другие источники, менее официальные. Обрывки разговоров, услышанные в пекарне ещё до Жатвы, когда взрослые говорили тише, думая, что дети не слушают. Истории о жёстких наказаниях за малейшее неповиновение, о миротворцах, которые там не просто присутствуют, а постоянно напоминают о себе. Слухи о том, что рабочие бригады уходят в поля затемно и возвращаются уже после заката, истощённые до предела, и что ошибки там не прощают – ни из-за усталости, ни из-за возраста.

Пит вспоминал и учебные материалы, которые показывали в школе – сухие, перегруженные цифрами и терминами, но всё равно информативные. Дистрикт 11 обеспечивал Панем фруктами, овощами, зерном, всем тем, без чего столица не могла бы позволить себе роскошь изобилия. Это был край, где еда производилась в огромных количествах, но парадоксальным образом почти не доставалась тем, кто её выращивал. Эта мысль цепляла особенно сильно, потому что в ней было что-то до боли знакомое.

Поезд замедлялся всё сильнее, и Пит поймал себя на том, что смотрит в окно с вниманием, в котором смешались профессиональная привычка Джона и искреннее, почти подростковое любопытство. Это был первый реальный взгляд за пределы Дистрикта 12, пусть и через стекло вагона и призму слухов. К тому же, учитывая, что они будут наблюдателями на всех последующих церемониях Жатвы – это была отличная возможность лично посмотреть на устройство каждой отдельной части мозаики, складывающейся в единый Панем.

Поезд остановился не резко, а с тем особым, почти ленивым замедлением, которое почему-то всегда предшествует чему-то важному. Дистрикт 11 встретил их запахом земли и зелени, тёплым, насыщенным, таким, в котором сразу угадывалась работа, пот и бесконечные поля за пределами видимого горизонта.

Организация здесь чувствовалась сразу, и она была другой – более жёсткой, менее показной. Миротворцев было заметно больше, чем в Дистрикте 12, и они не просто стояли для вида, а внимательно следили за каждым движением, за каждым взглядом, словно заранее ожидая нарушения. Людей выстраивали быстро, без лишних слов, и Питу бросилось в глаза, что местные не переговаривались между собой так свободно, как это бывало дома; здесь голоса звучали тише, движения были экономнее, а глаза чаще опускались вниз, будто это было выученной привычкой.

И на этом фоне Эффи выглядела почти вызывающе. Она буквально влетела на платформу, как яркое пятно краски на выцветшей ткани, энергичная, безупречно собранная, с той самой улыбкой, которая никогда не дрогнет, даже если вокруг происходит что-то откровенно пугающее. Её наряд сиял, как всегда, слишком яркий для этого места, но она держалась так уверенно и оживлённо, будто именно здесь, среди строгих линий и напряжённых лиц, ей и было самое место. Эффи говорила быстро, чётко, раздавала указания с привычной любезностью, и в её тоне слышалось искреннее возбуждение – как будто Жатва была не трагедией, а важным светским мероприятием, требующим идеальной организации.

Когда началась сама церемония, Пит почувствовал, как всё внутри него невольно сжалось. Он уже видел это раньше – экраны, речи, формальности, – но здесь, в Дистрикте 11, всё ощущалось иначе. Толпа была плотной, почти неподвижной, выстроенной в ровные ряды, и в этой неподвижности было больше напряжения, чем в любом крике. Дети стояли отдельно, слишком серьёзные для своего возраста, и Пит ловил себя на том, что машинально оценивает расстояния, пути отхода, плотность охраны – привычка, от которой он уже не пытался избавиться.

Речь Эффи, как и положено, была безупречной: благодарность Капитолию, напоминание о долге, улыбка, выверенные паузы. Всё звучало гладко, но Пит замечал детали – то, как люди почти не реагировали, как аплодисменты были короткими и сдержанными, словно отрепетированными. Когда имена наконец прозвучали, воздух будто разрезали ножом. Реакция была мгновенной и при этом приглушённой – кто-то тихо ахнул, кто-то опустил голову ещё ниже, и только миротворцы двигались так же чётко и спокойно, как прежде.

Между тем, взгляд Пита обратился к своим новым, если так можно выразиться, коллегам. Рута стояла чуть в стороне, слишком маленькая, слишком хрупкая для этого пространства, где даже воздух, казалось, давил на плечи. Она держалась тихо, почти незаметно, словно привыкла занимать минимум места в мире, который редко бывает к ней добр. В её позе не было паники, но и детской беспечности тоже не было – скорее настороженность, отточенная ежедневной необходимостью быть внимательной. Пит отметил, как она смотрела по сторонам: быстро, цепко, будто не просто оглядывалась, а запоминала – лица, расстояния, движения миротворцев, даже то, как колышется флаг над площадью.