Текст книги "Большая игра (СИ)"
Автор книги: СкальдЪ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
Два раза Полину посетила Екатерина Крицкая и три раза семья Хмелёвых. Беседы происходили в институтской гостиной и давали хоть какой-то глоток свежего воздуха.
– Полина Соколова! К вам гость. Офицер, он дожидается вас в гостиной, – в воскресенье, после обеда сообщила ей классная дама.
– И кто же этот офицер, Ольга Евграфовна? – удивилась Соколова. Сердце ее забилось чуть быстрее – она никого не ждала.
– Некто штабс-ротмистр Скобелев. Молодой офицер, мы не хотели его пускать, но он каким-то образом сумел убедить нашу Марию Сергеевну. Сказал, что служил с вашим братом и привез от него весточку. Вы его примете?
– Конечно! – тщательно скрывая волнение, ответила девушка. Убедить в чем-либо Марию Сергеевну Ольхину, директрису Мариинского института, было той еще задачкой. Строгая и властная, она руководила вверенным ей учреждением со всем надлежащим достоинством. И если позволила незнакомому офицеру встретиться с одной из учениц, значит либо гость оказался на удивление настойчив, либо принесенные им вести были весьма важны.
– Тогда извольте переодеться. Жду вас в гостиной.
Чуть ли не бегом Полина бросилась в спальню. Девушкам запрещалось носить в стенах института светские платья, так что она надела школьное, пошитое специально для таких случаев. Подружки-моветки помогли переодеться, закидав целой грудой вопросов о том, кто таков пришедший к ней офицер.
– Я знаю лишь то, что он служит с моим братом Михаилом, – отвечала Полина, торопливо одеваясь. Парадное институтское платье, передник, легкая пелеринка… Туфельки она заменила, надев свои любимые – на низком каблуке, с ремешком и ленточками, которые обвязывались вокруг щиколотки. И хотя ни туфелек, ни тем более ленточек из-под длинного подола платья никто увидеть не мог, девушка чувствовала себя в них уверенней.
Гостиная представляла собой просторную комнату с высокими широкими окнами и начищенным паркетом. Посередине стоял большой круглый стол и стулья. У стены рядом с дверью подпирала потолок выложенная изразцами печь. На противоположной стене висели картины – пейзажи, а так же портреты Императора и Императрицы. В одном из углов находился черный рояль. Низкие диванчики довершали обстановку.
Здесь уже находилось около двух десятка человек – девушки и их гости. Они разбились по кучкам и устроились со всеми удобствами, негромко переговариваясь. За порядком бдительно присматривали две классные дамы и горничная.
– Позвольте представиться, штабс-ротмистр Скобелев, Михаил Дмитриевич, – щелкнул каблуками подтянутый мужчина. Голубые глаза, прямой нос, твердая складка губ и выразительный подбородок сразу же говорили, что перед ней человек храбрый, решительный и образованный. Форма сидела на нем безупречно, с тем неуловимым шиком, которого умудрялись достигать лишь некоторые из офицеров.
– Полина Сергеевна Соколова, – девушка присела в книксен.
– Извините меня великодушно, Полина Сергеевна, что позволил себе встретиться с вами, не будучи заранее представленным, – Скобелев говорил негромко, но уверенно, да и смотрел без всякого стеснения. Разговаривая, он по привычке придерживал саблю левой рукой – Миша делал точно так же. – Дело в том, что мне довелось служить с вашим братом. Вместе с ним мы участвовали в бою. Он стал мне не только боевым товарищем, но и другом.
– С ним же ничего страшного не случилось? – невольно побледнела девушка.
– Совершенно ничего! Он бодр и здоров. Мы попрощались с Михаилом в Красноводске, это небольшой форт на Каспийском море. Он отправился в Ташкент и просил навестить вас и передать гостинцы, – беседуя, они отошли к окну. Девушка ловила на себе внимательные взгляды классных дам, которые следили, чтобы разговор протекал согласно строгому этикету, одновременно контролируя нравственность и добродетель институток.
– Расскажите мне, Михаил Дмитриевич, как вы познакомились с моим братом, и что произошло после.
– Охотно, – Скобелев улыбнулся. Говорил он легко. С его слов девушка поняла, что участвуя в очередном разведывательном рейде, они далеко продвинулись в пески Каракумов и там встретились с хивинцами. Завязался бой, они победили, а Михаил получил легкое ранение. А вообще, русские офицеры занимались, в общем-то, вполне заурядными и совсем не опасными делами. Михаил уже полностью выздоровел, так что и говорить здесь не о чем.
Полина уже знала подобный тон. Брат примерно так и описывал гусарские будни. С его слов выходило, что воевать в Средней Азии легче легкого, а если там кого и убивают, то лишь случайно или по небрежности.
Скобелев в красках описал переход по пустыне, схватку и возвращение домой.
– Ваш брат получил маленький шрам, но с ним он стал даже лучше, – закончил гость. При этом офицер смотрел на нее так внимательно, что девушка опустила глаза, скрывая неловкость. – Для вас он просил передать гостинцы – изюм, восточные сладости, «кяхтинский» зеленый чай, отрез шелка и все в таком же духе. Я не стал брать их с собой, зная ваши строгие правила. Но, может, я был не прав? – поинтересовался Скобелев.
– Нет, вы поступили правильно, – невольно скосив глаза на классных дам, заметила Полина. В институте не дозволялось приносить гостинцы и ничего из съестного. Считалось, что подобное расслабляет девиц и нарушает дисциплину. К тому же, хранимая в тумбочках еда привлекала тараканов и мышей. – Но я не могу принять столь щедрые подарки.
– Вздор, Полина Сергеевна! Подарки не мои, их вам ваш брат просил передать. Я не потратился ни на копейку, просто по пути завез, вот и все.
– Хорошо, ваше объяснение позволяет мне принять подарки от брата, – подумав, согласилась Соколова, тщательно скрывая радость. Миша часто ее баловал, а его «восточные» сладости вызывали неизменное восхищение прочих девушек. Подобное не значило, что остальные институтки не находили возможности побаловать себя чем-то вкусненьким. Следовало лишь дать гувернантки гривенник и та доставит все, что требуется. В разумных пределах, естественно. Но все же, гостинцы от брата стояли особняком, в них присутствовал особый, непередаваемый колорит.
– Так как же лучше сделать? – поинтересовался Скобелев. – И прощу простить меня, что добирался до вас так долго. К сожалению, пришлось задержаться в родном имении на два месяца, улаживая семейные дела.
– Вам не за что просить прощение, Михаил Дмитриевич. Напротив, это мне стоит быть вам благодарной за подобный знак внимания, – девушка сложила руки перед собой. – Вы наверняка знаете, что я не могу выходить из института, да и послать мне некого. Так что с гостинцами придется подождать до зимы.
– Даже не думайте! Столько ждать и ради чего? Я принесу их вам через неделю. Условимся встретиться здесь же, в субботу.
– Вас ко мне больше не пустят, – заметила Полина. – Пускают лишь близких родственников. Вам и так пошли навстречу.
– Пустят, никуда не денутся, – уверенно, ничуть не сомневаясь, заметил штабс-ротмистр. Было видно, что трудностями его не смутить. – Вот что, Полина Сергеевна, скажите, что еще я могу для вас сделать?
– Благодарю, но мне больше ничего не требуется, – твердо ответила девушка, опуская глаза. Ей показалось, что гость смотрит на нее слишком пристально, и она невольно покраснела, молясь, чтобы классные дамы ничего не увидели и не стали критиковать за слишком свободное поведение.
Некоторое время Полина пыталась поддерживать разговор, не допускать продолжительных пауз. Но беседа с незнакомым человеком всегда оказывается непростой. В разговоре возникали неловкости. Наконец Скобелев откланялся, пожелав всего самого хорошего.
Остаток дня и вечер Полина выглядела задумчивой, тщательно скрывая волнение. Прощальный взгляд Михаила Дмитриевича и его легкий комплимент получились весьма красноречивыми. Она не хотела витать в облаках, но кажется, в ее жизни наметились перемены. Весьма приятные перемены.
Dîner * – ужин, французский язык.
Глава 6
В конце августа Александрийские гусары отмечали полковой праздник. Играл оркестр, звонко трубили горнисты, реяло наше знамя, песенники разливались соловьями, а расположенные в Ташкенте эскадроны шагом проехали по городу, наслаждаясь общим вниманием.
Совершенно незаметно наступило 3 сентября. Мне исполнилось двадцать пять лет. Отмечали в недавно открытой ресторации «Шах». Я пригласил полковых офицеров, их жен и нескольких товарищей из других полков. Жаль, что отсутствовал Алексей Куропаткин. Но он получил штабс-капитана и отправился в Петербург сдавать экзамен в Академию Генерального Штаба.
Было шумно, вино и водка лились рекой. Вот только не все поздравляли меня от чистого сердца. Нашлись и завистники. Как же, такой молодой, а уже ротмистр! К сожалению, человеческая природа не меняется. На мой взгляд, среди офицеров, где подобные качества порицались, культура общения все же на вполне приемлемом уровне. Мы стараемся сдерживать в себе низменные чувства. Но люди оставались людьми, и не каждый находил в себе силы беззаботно улыбаться, видя как тот, кто пришел в полк позже, уже обогнал тебя и по чинам, и по наградам.
А еще появились слухи, что у меня есть влиятельный покровитель из членов Царской Семьи. Я понимал, что рано или поздно так и будет, тайну вечно хранить не получится, но все же надеялся, что подобные разговоры не начнутся еще годик другой.
Конец лета и начало осени расквартированные в Ташкенте полки с нетерпением ожидали вести из Семиреченска. Генерал-лейтенант Колпаковский, который также подчинялся Кауфману, выдвинулся в поход против Илийского султаната, который фактически принадлежал Китаю.
От Ташкента до Семиреченска около семи сотен верст. Достаточно близко на самом деле, до того же Оренбурга, считай, вдвое больше. Так что большинство гусар сетовали, что зря нас туда не отправили. Колпаковский обошелся силами 1-го Туркестанского линейного батальона и Семиреченскими казаками. Победу генерал добыл меньше чем за два месяца. К Российской Империи присоединился внушительный Илийский край. Из прошлой жизни я вообще ни о чем таком не помнил.
Между тем, жизнь в Ташкенте не стояла на месте. Город развивался. Каждый год в нем появлялись новые здания, улицы, мастерские или заводики. Один офицерский клуб Александрийских гусар чего стоил! Закладывались ресторации, магазины, прокладывались новые дороги, практически доделали телеграфную линию. Сюда начали приезжать актерские труппы, лошадиные барышники, предприимчивый люд, бильярдные и карточные шулера. Появлялись салоны, фотографические и часовые мастерские, булочные, кондитерские. Поползли слухи, что через два или три года проведут железную дорогу, хотя Хмелёв ничего подобного не сообщал. Общественность все громче требовала построить театр, ипподром и библиотеку. В Ташкенте даже газета первая появилась. Хотя более верно ее стоило бы обозначить как общественный листок, выходивший два раза в месяц. Его назвали «Туркестанские ведомости», а финансировали, издавали и редактировали при канцелярии генерал-губернатора. Там появилась статья о столичном телефоне, и о том, что не худо было бы следовать за общественным прогрессом и организовать его здесь.
Правда, телефон пока выглядел всего лишь мечтой, он ведь даже в Петербурге все еще редкое явление. Телефон, как и телеграф, выглядел очень перспективным направлением. Это связь и развитие страны. И конечно, хорошие доходы. Я бы и телеграфом занялся. Вот только где найти надежных и честных людей? Так что о телеграфе пришлось пока забыть.
Да и личности здесь появлялись интересные. В 1870 г., пока я учился в Академии, в Ташкент проездом заглянул путешественник, географ и натуралист Николай Пржевальский, направляющийся в свою очередную экспедицию, на сей раз в Китай через Кяхту. В настоящее время Пржевальский служит в армии в чине капитана, но уже имеет немалый вес в научной среде и состоит членом Русского Географического общества. Очень обидно, что я с ним до сих пор не знаком.
В октябре 1871 г. в гости к нам пожаловал сам Тургенев. Прием ему устроили впечатляющий, все же писателем он являлся серьезным, и уже вплотную приблизился к всеобщей славе. Тем более, то, как он описал гусар Смерти в своей брошюре о Средней Азии, добавило ему немало симпатии в наших глазах.
Александрийские гусары пригласили именитого гостя в ресторацию «Шах» и устроили ему такую встречу, что Ташкент вздрогнул! Естественно, как и каждый уважающий себя писатель, Иван Сергеевич давно научился пить. Но против гусар Смерти известный литератор оказался жидковат, несмотря на более чем солидную внешность. Да что говорить, когда к тебе раз за разом подходят крайне обидчивые офицеры и радушно приглашают на брудершафт, трудно не захмелеть.
Иван Сергеевич сильно опьянел и на очередной вопрос, как он написал такой замечательный очерк, возьми и скажи, что всему виной один офицер, который находится прямо здесь и которого зовут Соколов Михаил. От досады я едва не разбил фужер о пол. И кто его за язык тянул?
Что тут началось!
– Ура, Михаил! – первым ко мне подскочил хмельной Эрнест Костенко, сгреб в охапку и расцеловал. С другой стороны руку жал Самохвалов Илья.
– Браво! Замечательный курбет! – оценил Тельнов.
– Правильным галопом идешь, Михаил, – одобрил Егоров. Еще несколько человек разразились приветственными выкриками и потребовали шампанского. Присутствующие дамы заинтересовались и засыпали меня градом вопросов – главным образом, почему я оказался таким негодным молчуном и ничего им не рассказал. Но не все разделяли подобный восторг.
– Вы взяли на себя немалую смелость, выступая перед господином Тургеневым от имени всех Бессмертных гусар, – заметил полковник Оффенберг. Он и князь Ухтомский отвели меня в сторону и по праву старших товарищей потребовали объяснений.
– Петр Иванович, так ведь я был один в столице! Вы остались в Ташкенте, советоваться не с кем, но и прекрасный шанс я упустить не смог. И согласитесь, получилось весьма недурно, а?
– Пожалуй, – барон задумчиво покрутил ус.
– И когда, Соколов, вы все успеваете? И воевать с немалой пользой для себя, и Академию заканчивать и книги помогать писать? – заметил Ухтомский. Выражение лица у него было «кислое». Он старался говорить вроде бы в шутку, но я отчетливо слышал недовольство в его голосе. Недовольство и досаду, а может и толику зависти.
– Разве я в чем-то провинился? – голоса я не повышал, но прямо встретил взгляд князя и шагнул ему навстречу.
– Господа, господа! – полковник Оффенберг так же не страдал глухотой. – Что за разговоры! Нет повода для ссор. Соколов выставил наш полк в весьма выгодном свете. Так что лучше выпьем. Эй, человек, вина! И пьем на брудершафт.
Нас окружили многочисленные полковые дамы и принялись настойчиво мирить. Мы с Ухтомским выпили и остались, как и раньше, боевыми товарищами. Инцидент вроде оказался исчерпан, но я прекрасно понимал, что не все так гладко.
В Ташкенте поселился богатый купец, меценат, собиратель древних рукописей и библиофил Алексей Николаевич Хлудов. Человеком он оказался широкой души, и его дом стал достаточно популярным местом.
Хлудов построил на реке Салар кожевенный завод и широко развернул среднеазиатскую торговлю, отправляя приказчиков на многие сотни верст в разные стороны. Через его руки шли значительные суммы и невероятные объёмы товаров. В таком непростом деле ему помогали четверо сыновей. Один из них, Михаил, прославился тем, что успел побывать в Индии и привез оттуда ручного тигра, с которым прогуливался по городу, водя того на цепи*.
Тигр Забияка, как и вся семья Хлудовых, пользовались большим успехом в городе.
В Ташкенте проживал Джура-бек, бывший владыка Шахрисабса. Его взял в плен генерал Абрамов, привез сюда, а Кауфман дал свободу и позволил заниматься, чем душа пожелает. Бек быстро сблизился с русским обществом и чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Он приобрел вблизи города небольшое поместье и начал собирать старинные восточные рукописи. С ним поддерживал отношения мирза Хаким, представляющий в Ташкенте Кокандского Худояр-хана.
На месте я не сидел и еще до отъезда в Красноводск договорился с писарем в штабе Кауфмана, чтобы он перерисовал мне качественный чертеж полевой кухни. За заказ тот взял двадцать рублей, но и работу сделал на совесть. По возвращению в Ташкент меня ждал качественный, очень подробный чертеж в трех проекциях, по которому можно было делать кухню.
Но я пока не торопился. Полковник Оффенберг мое начинание обещал поддержать. Правда, на сей раз согласился обеспечить экспериментальными кузнями не шесть эскадронов, а лишь четыре. Но и этого мне вполне хватало. Осталось лишь найти подходящего человека.
Октябрь ничем особенным не запомнились. Я лишь писал письма – родителям, Полине, друзьям «с Невского» и, конечно же, Кате Крицкой. Девятого октября ей исполнилось двадцать лет. Месяцам ранее я отправил ей подарок – золотую цепочку и милый кулон с сердоликом. В письме упомянул, что получил шрам на лице и теперь выгляжу не так, как раньше.
К тому времени, наше общение становилось все более открытым, очень личным. И ответ девушки меня порадовал.
«Возмущению моему нет предела! Ты напрасно считаешь меня безмозглой глупышкой, оценивающей мужчину лишь по внешнему виду и состоянию в банке. Твой шрам ничего для меня не значит. Более того, ты получил его на войне, честно и благородно выполняя свой долг, и я буду им гордиться», – вот такие строки были в ее ответном послании. Как же приятно их читать!
Весточку прислал и Хмелёв. Он подробно описывал дела Железнодорожного правления, строил планы на будущее и интересовался, не испытываю ли я в чем нужды. В конце он с немалой гордостью сообщил, что его младший сын Игорь поступил в Старую Школу и все так же мечтает стать Бессмертным гусаром.
Да и с Барановым мы постоянно обменивались вестями. Наша «Держава» продолжала неуклонно расширяться, обслуживая все новых и новых клиентов. Он упомянул, что одним из уважаемых клиентов стал сам Менделеев, и я сделал пометку наконец-то познакомиться с гениальным ученым. Свою Периодическую систему тот презентовал обществу в 1869 г. и она произвела настоящий фурор. Но я тогда был сильно занят учебой, а к ученому на прием народ буквально выстраивался в очередь. Да не абы кто, а сплошь прославленные и знаменитые люди! Так что мне, простому штабс-ротмистру, пробиться к Менделееву в тот момент оказалось непросто. А затем он уехал в длительный вояж по Европе.
Баранов упомянул, что к нему приезжали гости из Германии и Австро-Венгрии и он договорился о поставках наших аппаратов. Да и Министерство Железных дорог сделало ему большой заказ, и он уже начал подготавливать проект первого междугороднего телефона Петербург-Москва. В общем, Баранов работал без выходных. Он стал весьма обеспеченным человеком и его векселя, которые я мог свободно обналичить в Ташкентском отделении Государственного банка, помогали жить на широкую ногу и помогать товарищам.
Митька продолжал учиться в Университете и прислал свою брошюру. Она называлась «Шестьдесят дней под палящим солнцем» и была целиком посвящена походу Русской армии против Бухарского эмирата.
Когда я вижу такие достижения, то мое сердце переполняет гордость. Даже один человек может многое изменить, если ему повезет, конечно. В знакомой мне истории не было «Державы» и первого в мире телефона Баранова, не было очерка Тургенева о Средней Азии, и тем более Митя Соколов не писал свою книгу. А здесь они есть. И изменения продолжают накапливаться.
В конце октября в Ташкент прибыл тридцатилетний инженер Сильвестр Тимофеевич Волков. Сюда его привел ряд коммерческих проектов, целесообразность и перспективность которых ему полагалось оценить. Я познакомился с ним в ресторации «У Ермолаева». Человеком он оказался увлекающимся, честным и со способностями. Волков мечтал о серьезных делах. Таких, как конструирование и изготовление новых паровозов или пароходов. В его воображении рукотворные паровые машины должны были покорить самые удаленные уголки Земли. И добраться туда, где еще не ступала нога человека.
Нас представили друг другу, и около недели я осторожно прощупывал инженера. И когда некое доверие было достигнуто, пригласил его в ресторан. Мы заказали столик, взяли тушеную с рисом утку и некоторое время наслаждались вкусной едой и хорошим обществом. Место было достаточно популярное и практически все столики оказались заняты. Со всех сторон слышалось позвякивание столовых приборов, разговоры, смех.
Видя, что инженер пришел в превосходное настроение, я предложил ему основать мастерскую, а затем и завод в Саратове, на берегу Волги.
– И чем же будет заниматься моя мастерская? Вернее, наша, – без особого энтузиазма поинтересовался он. Тем более, несмотря на мой чин ротмистра, я был младше и наверняка не казался «надежным», в плане финансов и инженерных работ, человеком.
– Вы будете производить передвижные полевые кухни, походные котелки и фляжки, вилки, ложки, ножи и солдатские каски.
– Все это как будто интересно, но несколько однообразно, Михаил Сергеевич, не находите? – Волков не выглядел осчастливленным моими планами. Среднего роста, начинающий полнеть, с небольшими залысинами, в костюме с галстуком и начищенных штиблетах, вид он имел немного неуклюжий и мечтательный. – Не подумайте, что я неблагодарен и не ценю вашего предложения. Просто мне бы хотелось чего-то большего, чем полевые кухни. Хотя и они, безусловно, нужны армии. Но позвольте спросить – какие кухни? Ничего подобного в мире как будто нет, ни у англичан, ни у немцев, – он подбоченился и посмотрел на меня свысока – мол, я прекрасно знаю все последние Европейские изобретения.
– У них нет, а у нас будет. Смотрите, Сильвестр Тимофеевич, – с этими словами я положил на стол предусмотрительно захваченный тубус и развернул перед ним чертеж. И по тому, как округлились глаза инженера, стало ясно, что задумку он ухватил на лету.
– Так ведь это практически готовое изделие! – быстро осмотрев чертеж, сообщил Волков.
– Верно. Вам лишь надо довести его до ума и создать четыре таких модели. Деньги вы получите. Работать необходимо в полковой кузнице Александрийского полка.
– Ничего себе, – он присвистнул, а затем задумался. – Если получится начать такое дело, то оно принесет солидные барыши. Шутка ли, первая в мире полевая кухня! Армия засыплет нас заказами!
– Вот и я так думаю.
– А не боитесь, что я вас обману? Глаз у меня набитый, память хорошая, чертеж я запомнил. Что мне мешает сделать все в одиночку и присвоить все лавры себе?
Волков вел себя немного развязно. Он выпил несколько рюмок водки, и алкоголь развязал ему язык.
– Ничего не мешает, – я с самым безразличным видом пожал плечами, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и щелчком сбил с колена несуществующую пылинку. – Только и у меня рука набита, стреляю я хорошо, с саблей обращаюсь превосходно, и что такое смерть, знаю не понаслышке.
– Да я, собственно, так, пошутил, – Волков неожиданно поперхнулся, побледнел и принялся нервно мять край скатерти. Он скользнул взглядом по моему лицу, черной венгерке с вышивкой и сабли на поясе. Приближалась зима, гусары Смерти сменили летнюю форму на зимнюю, так что сейчас я выглядел впечатляюще. Но с чего инженер занервничал? Вот чудак, неужели он серьезно воспринял мои слова? Никто не будет его трогать. Я же пошутил!
Но глядя на лицо будущего прославленного (как я надеялся) инженера, понял, что да, воспринял крайне серьезно. Репутация гусар Смерти и мой тон подействовали на него специфически. Он и протрезветь успел.
– Вина! – крикнул я официанту. – Что вы так переволновались, Сильвестр Тимофеевич? Пошутил я, пошутил. Ну же, выпейте. Вот и славно. Прошу прощение за мой казарменный юмор. Перегнул палку, признаюсь.
– Однако! – малость отдышавшись, заметил Волков. Он оттянул галстук и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Краски медленно возвращались на его лицо.
– Давайте с вами еще выпьем. За дружбу и доверие! – мой тост окончательно привел его в себя. Волков ожил. Правда в его поведении и жестах появилось что-то новое. Уважение, что ли? – Полевая кухня лишь начало, Сильвестр Тимофеевич. Когда мастерская превратится в завод, а тот, в свою очередь, прочно встанет на ноги, вы сможете подумать и о строительстве новых пароходов. Тем более, вы же упоминали, что мечтаете их проектировать. А Волга-матушка самое подходящее для подобного начинания место.
Лицо Волкова вновь преобразилось, заиграв новыми красками. Удивление, радость, воодушевление, вот что я на нем прочел.
– Спасибо, спасибо, дорогой Михаил Сергеевич! – он наклонился ко мне и двумя руками принялся трясти мою ладонь. – Вы прямо мечту мою осуществили-с! – тут он смутился своего порыва и несколько смешался.
– Да я пока еще ничего вам не дал, не за что благодарить. Это лишь перспективы, да и то, туманные. И кухню мою могут не одобрить.
– Понимаю. Но все же мне по сердцу ваше предложение.
– Но начинать все же следует с кухни. Так что, возьметесь?
– Возьмусь, – последовал вполне искренний ответ.
Волкову потребовалось больше месяца, чтобы изготовить четыре образца. Он не торопился и к работе подходил неспешно, основательно. Мне это понравилось.
И наконец, уже в новом, 1872 году я смог взглянуть на итоговый результат.
По сравнению с прежней экспериментальной моделью, у новой добавился ряд особенностей. Основная конструкция осталась прежней – на четырехколесную телегу устанавливался железный круг, в середине которого, в углублении, поставили медный котел, охлаждающий кожух и топку. Имелась труба и крышка. Сама телега стала длиннее. Оглобли сделали кривыми для удобства лошади, чтобы они не натирали бока. На три вершка увеличили диаметр колес и их ширину. Подняли котел над землей, для устранения ударов о грунт. Изменилось сидение ездового, оно стало более удобным, предусмотрели подножку для ног, чтобы кучер не клал ноги на оглобли, излишне нагружая лошадь. Поддувало переделали, чтобы контролировать количество свежего воздуха.
Объём котла позволял заливать в него 12 ведер воды, добавляя прочие продукты – 2 пуда крупы и 10 фунтов сала, морковь, картошку, капусту так, что разовое питание могли получить двести человек. Данное количество соответствовало пехотной роте во время войны, так как я сразу заложил условие, чтобы кухня могла обслуживать все без исключения подразделения Российской армии.
В ходе начальных испытаний установили, что вода в котле закипает примерно за 50 минут. Суп готовился около 2-х часов. При этом расходовалось 1 пуд сосновых чурок и полпуда сухого камыша. В течение часа после закладки последних дров печь продолжала кипеть, а нормальное тепло пищи поддерживается еще два часа.
Большинство прошлых проблем удалось устранить, но уже сейчас стала очевидной новая беда – вес кухни с полной загрузкой котла, вместе с ездовым и поваром мог достигать 30 пудов. Одной лошади оказалось тяжело тащить кухню, особенно по проселочной дороге в плохую погоду.
Четыре полевых кухни поставили в рядок. Рядом с ними находился я, инженер Волков, Егоров Егор, два кузнеца и несколько нижних чинов. Полковое начальство – Оффенберг, Ухтомский и Тельнов – проводило осмотр и давало предварительную оценку.
– Вы неплохо потрудились, – заметил полковник Оффенберг, обходя образцы. Он приказал поднять крышку и заглянул в котел, попробовал пошатать трубу и постучал сапогом по колесу. – Изделие кажется мне более продуманным и завершенным, чем прежние образцы. А вы что скажете, Михаил Кириллович?
– Скажу, что пока еще ничего неясно. А вот как покажут себя кухни, ответ дадут лишь полевые испытания, – подполковник князь Ухтомский обошел кухню по кругу. На меня он старательно не смотрел.
Тельнов не поленился, забрался на место кучера и присел, проверяя надежность сидения. Около получаса начальство задавало мне и Волкову различные вопросы. Инженер нервничал больше моего, не обошлось без небольшого конфуза. На очередной вопрос о том, каков предположительный срок службы кухни, Волков ответил, что на все воля Господа Бога и Императора, как прикажут, так и будут служить. Тельнов громко захохотал, глядя на густо покрасневшего инженера.
Оффенберг с трудом сдержал улыбку, Ухтомский нахмурился. Скепсиса князь не скрывал и успел сделать парочку двусмысленных замечаний. Хорошо, что не он здесь все решал. Посовещавшись с заместителями, Оффенберг вынес окончательный вердикт.
– Ваши кухни, Михаил Сергеевич, нам в общем интерьере* понравились. Приказываю раздать их по эскадронам и начать испытания.
– Слушаюсь! – по уставу ответил я. – Как быть со вторым эскадроном, ведь он стоит в Самарканде?
– Отправим туда кухню в самое ближайшее время. Заодно и проверим, как она покажет себя в дороге, – подумав, решил полковник.
Ну, все, колеса завертелись. Теперь главное, чтобы кухни не подвели, не прогорели, ничего не отвалилось и не рассыпалось. И надо не забыть объяснить эскадронным поварам, как правильно с ними обращаться. А то они люди простые до безобразия, могут и начудить.
Теперь оставалось только ждать. Учитывая, что сейчас мирное время, и мы никуда не маршируем, дело могло затянуться и на месяц, и на два.
– Вы главное, пока из Ташкента не уезжайте, – предупредил я Волкова. – Надо дождаться итоговой оценки.
– Конечно, дождусь. Мне и самому интересно, да-с, – заверил инженер. Он все чаще использовал при общении со мной частицу «с», которая носила название словоерс. Пару десятков лет назад словоерс употреблялся среди равных по статусу собеседников, но сейчас оно стало все чаще использоваться при обращении младшего к старшему. И подобное говорило о том, что инженер меня зауважал.
Жизнь шла своим чередом. В феврале в Ташкент прибыл Пашино, чему я был только рад.
– Петр! Вот так встреча! – я с несомненной симпатией пожал руку человеку, которого считал надежным другом и в чем-то даже наставником. – И надворного советника* успел получить, и орден новый! Поздравляю!
– Спасибо, Миша, – Пашино улыбнулся скромно, но с немалым достоинством.
– А я думал, ты полностью журналом своим увлечен. Покинул службу, ушел на пенсию и, покряхтывая, разводишь в имении пчел.
– Не такой уж я и старый, как тебе кажется, – он заразительно рассмеялся.
– Так что, вновь вернулся на службу?
– Прогорел мой «Азиатский вестник», – он горестно вздохнул. – Дальше первого номера дело не пошло. Не встретил журнал сочувствия у публики. А что касается службы… – тут он понизил голос и огляделся по сторонам. – До меня дошли сведения, что сам Цесаревич Николай Александрович заинтересовался дипломатической разведкой. У него на приеме был тайный советник Стремоухов, которому поручили проявлять в дальнейшем больше активности и вернуть на службу ряд уволенных ранее сотрудников. Вот так я нежданно-негаданно опять оказался в строю.
