Текст книги "Большая игра (СИ)"
Автор книги: СкальдЪ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
– И что, предлагаешь отказаться от вызова? Показать себя трусом? Это будет еще хуже, – я допил кофе.
– Да, ситуация сложная, – он нахмурился и принялся барабанить пальцами по столешнице.
– Кстати, а где Звегинцов?
– Уволился наш Коля по болезни. Так все хорошо начиналось, стал ротмистром, но сердечко подвело. Он ушел в отставку и уехал в Новохоперск, там у него семейное имение.
– Расскажи подробнее, – потребовал я, чувствуя солидарность к другу. Да, не одному лишь мне судьба подножку ставит. Если так разобраться, каждый час, каждую минуту в стране кто-то страдает. От смерти близких, от болезни, от неудач и ошибок. Люди мучаются, плачут, но мы не видим их боли, она словно происходят за занавесом в другом мире. И лишь когда беда приходит в наш дом, она заставляют открыть глаза и переосмыслить жизнь
Как я и просил, Скалон встретился с секундантом Достацкого. Я не знал его имени, да и плевать на него хотел.
Скалон передал Достацкому, что как только подполковник Соколов разберется с неотложными делами, то сразу же сообщит, где и когда он готов дать сатисфакцию.
Я не боялся и не тянул время. Сестра и Скобелев прислали мне приглашение на свадьбу, и мне совсем не хотелось портить Полине и Мише такой чудесный день. Пусть венчаются и уезжают в медовый месяц, пусть уезжают туда, где жизнь беззаботна и радостна, а я тем временем встречусь с Достацким.
Венчание происходило в Москве, в храме «Большое Вознесение» у Никитских ворот. Когда-то здесь происходила аналогичная процедура, в которой принимали участие Александр Пушкин и Наталья Гончарова.
– Что-то ты плохо выглядишь, Миша, – заметила мама. Она, отец, Митька, я, ряд наших дальних родственников, Хмелевы и Старобогатовы представляли сторону невесты.
Скобелев позвал примерно столько же гостей. Отца, мать, сестру Надежду и ее мужа князя Белосельского-Белозерского, сестру Ольгу и ее мужа Шереметьева и еще одну, самую младшую сестру Зинаиду, а так же парочку боевых товарищей.
– Устал немного, – ответил я, улыбаясь через силу. Полина переживала самый счастливый день в своей жизни, и мой кислый вид явно не вписывался в атмосферу праздника. Сестра и так время от времени кидала в мою сторону пытливые взгляды. Естественно, семья знала о разрыве с Крицкой. Знала, но тактично молчала, не пытаясь залезть в душу.
Венчание прошло прекрасно – торжественно, благопристойно и радостно. Одетая в белое платье, перешедшие от бабушки и мамы дорогие кружева, туфельки и фату Полина буквально светилась от счастья. Облаченный в мундир, с многочисленными орденами, полковник Скобелев выглядел мужественно и несокрушимо, олицетворяя настоящего мужчину. Мне понравилось, что он не стал надевать фрак, предпочтя форму, которая являлась его истиной сутью.
Я желал Полине и Михаилу всего самого наилучшего, счастья и, конечно же, многочисленных деток. Я не считал себя верующим человеком, но глядя на иконы и лики святых почувствовал некоторое облегчение. До окончательного выздоровления было далеко, но в тот день я сделал первый шаг.
Свадебный пир проходил в доме Скобелевых на Староконюшенном переулке. Я и не знал, что у них в Москве есть какая-то собственность. Хотя, они род богатый, и не такое могут себе позволить.
Молодые кланялись родителям, целовали их и принимали благословение. Затем они по очереди угощали всех присутствующих игристым вином и кусочком медового пряника. Гости в ответ отдаривались подарками. По давней традиции свадебный пир открывался вальсом молодых.
– Вот мы и породнились, Миша, – радостный и хмельной Скобелев обнял меня, когда во время одного из перерывов мы вышли на улицу глотнуть свежего воздуха. О предстоящей дуэли друг ничего не знал. – Признаюсь, я этому невероятно рад.
Нас окружала старая патриархальная Москва. Узкий Староконюшенный переулок выглядел мило и уютно. Из труб поднимался дымок, снег поскрипывал под ногами прохожих.
– И я рад, и желаю вам счастья, – в очередной раз заверил я. Мы обнялись и расцеловались. Все же Скобелев был удивительным человеком – бесстрашие, суровость, кипучая энергия и выдающийся ум сочетались в нем с удивительным патриотизмом, сентиментальностью и верой в приметы.
На следующий день гости дарили молодоженам подарки и кушали десерт с легким вином. А затем Михаил и Полина отправились в медовый месяц. Сначала в любимую Скобелевым Францию, Париж и Ниццу, а после в Италию.
Я же сел на поезд, вернулся в Петербург и отправил Скалона к Достацкому. Дуэль наша должна была произойти рядом с Волковой деревней, на так называемом Волковом поле. В качестве оружия я выбрал сабли.
Дуэли находились под запретом, а тех, кто в них участвовал, подвергали опале и часто отправляли в ссылку. Из оружия выбирали сабли, шпаги или пистолеты. Последние были самые популярные.
Но я остановился на сабле, своем любимом холодном оружие. Саблей есть возможность в определенной степени контролировать схватку, не доводя ее до крайности. Пистолет в этом плане куда смертоносней, пуля может попасть в пах, живот, горло или другой орган и все, смерть человеку обеспечена. А смерти я не хотел. Ни своей, ни, как бы это странно не звучало, Достацкого.
Чего я добьюсь, убив графа? Катя после такого все равно ко мне не вернется, жизнь пойдет под откос и все планы рухнут. Только месть способна хоть как-то оправдать то, что может случиться.
На самом деле, мести я окончательно со счетов не списывал, решив посмотреть, как будет проходить схватка, и действовать по обстоятельствам. У меня даже план появился, что если все пойдет по самому плохому сценарию, а я останусь в живых, то плюну на все и уеду, к примеру, в Америку.
Дуэль назначили на 15 февраля, на семь часов утра. Денек выдался паскудным. Дул пронизывающий ветер, шел снег. Солнце поднималось словно нехотя, тусклым пятном просвечивая сквозь тучи.
– Собачья погода, – закуривая, заметил Скалон.
Мы прибыли первыми, за пять минут до установленного времени, воспользовавшись нанятым извозчиком и его пролёткой. Кажется, он начал догадываться, в какую историю его втянули, и удовольствия ему подобное не доставило. Я дал ему пять рублей. Деньги смогли помирить извозчика с тем, что могло произойти.
Скалон захватил с собой две совершенно одинаковые сабли, а заодно различные бинты, лекарства и все прочее, что могло понадобиться. Извозчик кутался в бараний тулуп с красным кушаком и сидел в пролётке саженей в ста от нас.
Достацкого и его секунданта все еще не было. Я снял шинель, взял одну из сабель и закрутил восьмерку, разминая кисть.
Некоторое время ничего не происходило. Скалон докурил папиросу и теперь стоял молча, наблюдая за мной и округой. Я же прекрасно размялся и даже согрелся.
– Кажется, едет кто-то, – негромко заметил друг. – Коляска, странно, что внутри всего один пассажир. А, это статский советник Уютнов, секундант графа.
Уютнов оказался невысоким подтянутым и спокойным господином с безукоризненными манерами и наметившимся брюшком.
– А что, графа Достацкого все еще нет? – удивился он, вылезая из коляски и останавливаясь от нас в десяти шагах.
– Нет, – Скалон покачал головой.
– Странно. Мы с ним расстались в городе час назад. Он сказал, что ему необходимо докончить какие-то дела, и что меня догонит.
– Не догнал, – с безразличным видом заметил Георгий. – Пока у нас есть время, извольте осмотреть оружие.
Уютнов мельком проверил сабли и отошел в сторону, поглядывая на дорогу. Минуты текли одна за другой. Скалон вытащил брегет и щелкнул крышкой.
– Пятнадцать минут восьмого, Миша, – сказал он. Уютнов дернул щекой, но ничего не сказал. Промолчал и я.
Замерзнув, я вновь взялся за саблю. Уютнов закурил, отойдя саженей на двадцать в сторону. Скалон приблизился ко мне и понизил голос.
– Прошло достаточно времени, Миша. Соперник не явился. Мы можем уехать, твоя честь не пострадает, – заметил он.
– Подождем, – ответил я.
И вновь небольшая полянка погрузилась в тишину. Лишь где-то вдалеке чирикали птички. Прошло полчаса, Достацкий так и не появился и у меня начало закрадываться подозрение, что граф просто испугался.
На дуэли иной раз опаздывали, хотя подобное считалось дурным тоном. Как же, такое важное событие и ты запоздал, заставив людей ждать. Иногда так случалось в силу обстоятельств или отсутствия пунктуальности. Вместе с тем некоторые люди использовали данную уловку, чтобы избежать дуэли. Дескать, я просто не успел, меня задержали.
В минуту, когда чувства бушуют, а человек не совсем понимает, что делает, горячие головы вызывали врагов на дуэль. Но затем проходит некоторое время, человек приходит в себя, переосмысливает ситуацию с совершенно иных позиций и понимает, что драться ему совершенно не хочется. И не хочется рисковать всем ради обиды, которая не так уж и велика, если разобраться.
Не знаю, оказался ли Достацкий трусом или его действительно задержали неотложные дела.
– Михаил, уже половина восьмого, – еще раз напомнил Скалон. Я видел, как друг переживает за меня. Переживает за то, что может случиться непоправимое. Я мог со спокойной совестью покинуть Волково поле, и никто бы не посмел меня в чем-то упрекнуть.
– Еще минутку, – попросил я, поднимая голову к Небесам.
«Боже, если ты меня слышишь, дай знак, стоит ли мне уезжать? Ты читаешь в людских сердцах, как в открытой книге, так загляни же в мое сердце, – я никогда не умел молиться, хотя знал «Отче наш» и еще несколько молитв. Мне всегда нравилось самому решать свою судьбу. Но в тот момент что-то шевельнулось в душе, и я поступил так, как поступил.
Поначалу ничего не происходило, я продолжал смотреть в небеса, ловя лицом снежинки. А затем свинцовые тучи разошлись, разошлись буквально на миг. Зрелище оказалось удивительным! Сквозь снегопад показалось маленькое пятнышко голубого неба. Узкий солнечный луч как клинок прошелся по дальнему полю. Солнце просияло и тут же скрылось за тучами, а ветер задул с новой силой.
Внутри меня будто что-то оборвалось. Или проросла новая надежда, уж как посмотреть. Возможно, я стал свидетелем самого заурядного явления, а возможно, и нет. Что если это действительно была подсказка некой высшей силы?
– Едем, Георгий, – решил я.
– Слава Богу! – друг выдохнул, а затем повысил голос. – Граф Достацкий повел себя недопустимо, господин Уютнов, нарушив все договоренности. Мы не можем больше ждать.
– Господа, еще несколько минут.
– Мы и так уже прождали более получаса, – покачал головой Скалон. – Мы уезжаем.
Никуда не торопясь, мы забрались в пролётку и вернулись в Петербург. По дороге навстречу нам ехало множество саней и экипажей, но Достацкого мы так и не увидели.
– Да, Миша, наворотил ты дел! – в голосе цесаревича Николая слышалось отчетливое недовольство. – Что же ты устроил? Дуэль? Радуйся, что вы не довели ее до конца, иначе все бы оказалось куда хуже! Но общество взволновано, ваша история стала известной и ты должен принять последствия.
– Я не хотел драться, но получил вызов. Честь – это то, чем я живу. Чтобы ты сделал на моем месте? – я говорил негромко, без всяких эмоций, с каким-то внутренним безразличием. Мы встретились с наследником взглядом. Я смотрел на него без вызова, просто желая услышать ответ. Он не выдержал и отвернулся первым, бросив взгляд на тяжелые напольные часы.
– Формально ты прав. Более того, я на твоей стороне. Все же здорово, что граф в тот день упал с лошади и сломал себе ногу. Его падение спасло вас обоих.
– Да, удачно вышло, – как оказалось, Достацкий действительно сломал ногу и не смог приехать на дуэль. Причина выглядела более чем уважительно, но меня, да и не только меня, терзали смутные подозрения, что не все так однозначно с этой травмой. Да и слух по Петербургу пошел, что никакого перелома нет, есть только вывих, да и то, не сказать, чтобы серьезный, а граф просто испугался.
– Что ж, не будем тревожить твоих задетых чувств, – решил наследник. – Снявши голову по волосам не плачут. Признаюсь, я невероятно рад, что ты не наделал глупостей. Но тебя следует наказать. Наказать для вида, формально, чтобы успокоить общественность и моего отца – ты же знаешь, что он категорически против дуэлей.
– Знаю. Говори, что придумал, – я не собирался ничего объяснять Николаю, не собирался оправдываться или обвинять Достацкого. Я просто собирался принять то, что даст судьба. И признаюсь, особой разницы для меня не было, что она там приготовила.
К тому же именно Николай стал тем, кто пусть и невольно, но разрушил мои мечты. Это он попросил меня остаться в Хиве на четыре месяца. Вернись я в Петербург в августе, и еще неизвестно, как бы все в итоге сложилось. Так что друга я до конца не простил, хотя он ничего в тот момент не знал, и зла мне не желал. Просто так получилось.
– Ты поедешь в Константинополь военным советником и пробудешь там, пока слухи не улягутся и вся эта ситуация не забудется. Тем более, скоро война, твои навыки разведчика окажутся в Турции к месту. Согласен, Михаил?
– Согласен, – я лишь пожал плечами. Турция, так Турция. Это не наказание, а так, баловство.
На следующий день я выслушал короткий и энергичный инструктаж генерала Обручева о том, чем мне надлежит заниматься в Османской Империи. Через сутки я уже сел на поезд и отправился в Москву, оставляя в столице Катю Крицкую и частичку своего сердца. Тогда мне казалась, что этой ране никогда не суждено зажить до конца.
Жаль, но мне так и не удалось встретиться с Пашино, Менделеевым, Пржевальским и еще рядом лиц, которых я очень хотел увидеться. А еще мне совсем неожиданно захотелось попасть на прием к Иоанну Кронштадтскому, которого впоследствии причислят к лику святых. Я бы с огромным уважением выслушал его соображения касающиеся Бога и судьбы.
Москва, неделя в родной усадьбе и вновь поезд, на сей раз до Одессы, по железной дороге, которую построили по нашей с цесаревичем инициативе.
Покинь меня, мой юный друг,
Твой взор, твой голос мне опасен:
Я испытал любви недуг,
И знаю я, как он ужасен…
Но что, безумный, я сказал?
К чему укоры и упреки?
Уж я твой узник, друг жестокий,
Твой взор меня очаровал.
Я увлечен своей судьбою,
Я сам к погибели бегу:
Боюся встретиться с тобою,
А не встречаться не могу.
Так писал Кондратий Рылеев. В его стихах я неожиданно нашел успокоение, хотя раньше они казались мне сентиментальной чушью.
В Одессу я приехал в начале марта. Градоначальником города служил тайный советник Николай Иванович Бухарин. В его богато обставленной приемной, с лепниной на потоке и пальмах в кадушках, я дождался, когда он соизволит меня принять, после чего передал ему личное письмо от цесаревича Николая. Не знаю, что там было, но Романов явно решил повысить мой статус, доверив подобное поручение.
– Присаживайтесь, Михаил Сергеевич, – невысокий и «кругленький» тайный советник неожиданно разнервничался, словно я доставил приказ об его аресте. – Что ж вы сразу не сказали, что привезли письмо от самого Николая Александровича?
– Так вышло, ваше превосходительство, – я осмотрел градоправителя. Что, неужели казенные деньги ворует? Или просто опешил от неожиданности?
Николай Иванович сразу же сломал сургучную печать с двуглавым орлом, вскрыл письмо, прочитал его и мигом успокоился.
– Так-с, приказ мне ясен. Чем я могу быть вам полезен, господин подполковник?
– Собственно, ничем. По приказу Военного Министерства я направляюсь в Константинополь. А в вашем прекрасном городе задержусь на день или два, дожидаясь парохода.
– Превосходно. Тогда я вас больше не задерживаю, если что, обращайтесь по любому поводу.
С тайным советником мы расстались и я поселился в гостинице «Петербургская» на Приморском бульваре, рядом с памятником дюку де Ришельё.
Гостиницу недавно перестроили, добавив балконы, из которых открывался вид на Черное море. Номера оборудовали ваннами и душами, прислуга говорила на четырех языках и спешила выполнить практически любое желание. Обед из пяти блюд с вином здесь стоил один рубль пятьдесят копеек, а сытный завтрак с кофе втрое дешевле.
Несмотря на раннюю весну, Одесса выглядела прекрасно. Удивительно свежий воздух, пахнущий солью и водорослями, ласковое солнце, теплая погода… Контраст со слякотным и болезненным Петербургом казался ошеломительным.
По проспектам и улицам безостановочно двигались богатые кареты, коляски, кабриолеты, верховые возы с товарами, разносчики, почтальоны и разнородные толпы гуляющих. Движение затихало лишь после полуночи, чтобы вновь начаться ранним утром.
В порту стояли на якорях многочисленные суда. На ветру колыхались флаги Англии, Франции, Германии, Австро-Венгрии, Турции и Америки. Больше всего меня удивила шхуна под красным кругом на белом полотнище, символизирующим восходящее солнце. Япония же вроде придерживается политики изоляции, или я что-то путаю?
В городе я провел два дня, осматривая проспекты, особняки и магазины. Принадлежавший Русскому обществу пароходства и торговли пароход «Колхида» принял в трюмы груз угля и провизии, подготовившись к плаванью. Судно непрерывно курсировало по маршруту Одесса – Константинополь – Марсель.
Архип Снегирев, мой постоянный спутник, занес багаж в каюту и через три часа мы с ним отправились в Турцию.
Глава 17
Пароход «Колхида» считался комфортабельным, но не слишком быстроходным. До Константинополя он плыл трое суток.
На пароходе вместе со мной оказалась семья Юсуповых – князь Николай Борисович, его супруга и трое детишек. Они являлись одним из самых богатых родов России и плыли во Францию, «дабы поправить здоровье».
На время поездки Юсуповы выкупили три самых дорогих каюты – для себя и прислуги, хотя с легкостью могли купить не только весь корабль, но и всю пароходную фирму с Одессой впридачу.
Понятное дело, со мной они поначалу не общались, на такой высоте я не летал, но их тринадцатилетняя дочка Зинаида буквально очаровалась моей черной гусарской формой. К тому же она читала очерк моего брата «Шестьдесят дней под палящим солнцем». Благодаря настойчивым просьбам девочки ее мама Татьяна Александровна мигом организовала вокруг себя небольшой кружок дам, которые попросили меня занять их рассказами о славных походах по Средней Азии, и тех приключениях, что я там пережил.
Симпатичных и юных барышень на пароходе насчитывалось около десятка. С ними находились их матери или отцы. Я, как мог, отмахивался от настойчивых женских просьб, но отказаться от рассказов не смог.
К тому же, кто-то из пассажиров знал о нашей с Катей Крицкой истории и о несостоявшейся дуэли с Достацким. И не успела Одесса скрыться из вида, об этом уже знали все дамы на судне. Знали и посматривали на меня с состраданием, готовые утешить «несчастного героя» – такую формулировку я услышал собственными ушами, когда совершенно случайно подслушал несколько слов.
Утром и днем те пассажиры, кто не страдал от морской болезни, гуляли вдоль бортов и по главной палубе. Мужчины курили, выпивали, играли в винт или бридж, и не знали, как убить время. Дамы читали романы, среди которых особой популярностью пользовался английский классик Чарльз Диккенс, вышивали, раскладывали пасьянсы, а вечером неизменно вспоминали о моей скромной персоне.
В таком неспешном темпе прошла вся поездка. Мы двигались на юг, и с каждым днем погода становилась чуточку, но теплее. Наконец, вдали показалась суша, а мне почему-то вспомнилась строчка из песни «не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна». Не знаю, кто и когда написал данные строки, но они оказались к месту.
«Колхида» дала несколько гудков и вошла в Босфор. Пролив выглядел замечательно. На безоблачном небе сияло солнце. Вода казалась бирюзовой. Слева и справа поднимались зеленые крутые берега. Деревья спускались прямо к воде. Кое-где, утопленные в садах, виднелись белые мраморные виллы и маленькие дворцы. А за нашей спиной оставалось бескрайнее Черное море.
Многочисленные суда, крупные и совсем небольшие двигались живой ниткой в обе стороны. Наконец на правом берегу начали появляться первые домики. Сначала они выглядели просто и неказисто, но через некоторое время превратились в полноценные улицы огромного города с дворцами, особняками, крепостями, мечетями и минаретами.
Пассажиры толпились у бортов, наслаждаясь зрелищем и комментируя архитектуру узких кривых улочек, спускающихся к морю. Мы смотрели на так называемую Перу, торговый и деловой центр Константинополя, который подчеркивала круглая и высокая Галатская башня. Но больше всего внимания привлекал Долмабахче – дворец османских султанов.
«Колхида» бросила якорь на южной стороне Золотого Рога. Множество лодок, яхт и пароходиков теснились со всех сторон. Вода плескалась о причалы, количество чаек не поддавалось подсчету и в полный голос кричали местные рыбаки. Их, если и было меньше, чем чаек, то ненамного.
Северную и южную сторону Золотого Рога связывали несколько мостов. Круглые купола мечетей и минареты сверкали на солнце. В местном шуме слышались слова на десятках языков. Самыми распространенными были английский, французский, русский и, конечно же, турецкий.
К борту парохода сразу же подплыло десяток фелюг. На них сидели загорелые до черноты турки, в основном юноши и молодые мужчины, которые искали любую возможность продать хоть что-то. На длинных шестах они принялись подавать нам корзины со всякой всячиной. Туда же те, если что-то покупали, пассажиры клали деньги.
Мне покупать ничего не требовалось. Здесь я застряну надолго, так что вся эта восточная экзотика еще успеет приесться.
Я попрощался с попутчиками и Юсуповыми. Люди они необычные, и подобное знакомство может пригодиться. На пирс сошел в числе первых. Архип Снегирев нес чемодан с вещами, но основной мой багаж в русское посольство доставит специальный носильщик.
На причалах и в здании морского вокзала было людно. Стоял густой запах специй, табака и свежего кофе.
Я вышел на одну из улиц и поднял руку. Ко мне сразу же подкатила местная повозка. Извозчик был одет в расшитую куртку, мешковатые штаны с широким поясом и феску.
– Русское посольство, понимаешь? – спросил я. – Русское посольство! – повторил я на английском, а затем и на турецком. Турецкий язык я знал плохо, куда хуже того же фарси. Я и времени уделял ему меньше, да и подзабыл за минувшее время основательно.
– Рус бьюкачили? Эвет! Отур, бай!* – обрадовался турок, соскочив с седел и указывая рукой, жестом попросил занять место в повозке. Я устроился, Архип сел спереди, рядом с турком, предварительно поставив чемодан на заднюю полку.
Лошадка тронулась в путь, цокая копытами по каменной брусчатке. Мы с Архипом с интересом оглядывались по сторонам. Поначалу нас везли по широкому проспекту, с магазинами, лавками и деревьями, а затем повозка свернула в сторону, начался подъем по узкой улочке.
Город казался оживленным. Матросы, водоносы, носильщики, феллахи*, музыканты, цирюльники, дервиши, местные чиновники, солдаты и офицеры разговаривали с непередаваемым восточным темпераментом, повышая голос и активно жестикулируя. Среди них встречались европейцы, а так же женщины с накидками на лицах. Мне попались на глаза живописно одетые башибузуки и дрессировщик медведя, правда зверь оказался небольшим и совсем изможденным.
Я смотрел на маленькие лавочки, видел людей, пьющих кофе, курящих папиросы или кальян, слышал местную речь и попытался сопоставить с тем, что было в Средней Азии. И там и тут – мусульманские страны, но здесь больше иностранцев, традиции не такие жестокие, влияние европейской архитектуры ощущалось куда сильнее, да и одевались турки все же лучше, чем хивинцы или бухарцы.
Дома с балкончиками, вывешенные для просушки вещи, ишаки, грязь, мусор, запах свежих лепёшек, крики муэдзинов, мягкие певучие звуки дудука*… Не скажу, что город понравился, но у него имелся свой неповторимый колорит. И над всем этим возвышалась громада Святой Софии с четырьмя узкими минаретами. Турки называли циклопическое сооружение Большая мечеть Айя-София.
Извозчик не обманул, он действительно прекрасно знал, где находится русское посольство. Расплатился я с ним курушем, который также назывался пиастром. Деньги я загодя поменял на пароходе и судя по довольной улыбке турка, порядочно переплатил.
Первым делом я представился генерал-лейтенанту графу Игнатьеву Николаю Павловичу, главе посольства. Человеком он оказался солидным, склонным к полноте и рано полысевшим, одевающимся строго в военную форму и сапоги.
– Рады вас видеть, господин подполковник. Вот таких офицеров как вы, нам здесь и не хватало, – сказал он, пожимая мне руку, после чего углубился в чтение привезенного мной из столицы письма.
Я не знал, что он подразумевает под словом «таких», но прием мне устроили радушный. В русском посольстве служило всего двенадцать человек чиновников и офицеров, не считая нижних чинов и слуг. Здесь же проживали жены моих новых товарищей. Среди них безраздельно властвовала Екатерина Леонидовна, супруга Игнатьева, большая красавица и еще большая умница.
Как я узнал впоследствии, английский премьер министр Дизраэли писал, что «пара Игнатьевых стоит больше нескольких броненосцев». И действительно, посол был выдающимся дипломатом и умел оказывать на турецкого султана определенное воздействие. Тем более, канцлер Горчаков Турецким Востоком интересовался слабо, и Игнатьев мог действовать с невиданной свободой.
До ужина я успел познакомиться со всеми членами посольства. Часть из них отсутствовала, выполняя ту или иную миссию, и с ними я встретился позднее.
В честь моего прибытия устроили небольшой ужин с жареным мясом, устрицами и вином. Главной темой за столом служили последние столичные новости, о которых посольские жены расспрашивали меня больше двух часов. Общество подобралось небольшое, но дружное, все делали одну работу. Интриги и взаимное недовольство наверняка имели место быть, но с ними в первые дни я не сталкивался.
Посол дал мне задание изучать город, осматриваться и заниматься всем, что предписал генерал Обручевым. Мне понравилось, что он не лез с мелкой опекой, дав свободу действий.
Из начальства в Константинополе приказывать мне имели право лишь три человека: по дипломатической и гражданской линиям посол Игнатьев и советник Нелидов, а по военной и разведывательной – полковник Родченко, который находился здесь уже более двух лет и прекрасно изучил как город, так и его окрестности.
С ними тремя я сошелся легко и быстро. Игнатьев импонировал мне рассуждениями о панславизме, русской национальной идеи и желанием по мере возможности поддерживать православных в Болгарии и по всему миру.
С Нелидовым, которому через три месяца пожаловали действительного статского советника, мы сошлись на идее будущего разделения Турции и отхода к России Босфора. Родченко же оказался настоящим офицером. Он знал четыре языка, обладал прекрасной памятью, участвовал в завоевании Ташкента, имел успех у женщин, знал, как работать с агентами и умел пить не пьянея. Именно он показал мне парочку мест, где проживали барышни соответствующего поведения, которых еженедельно осматривал доктор и с «которыми можно не волноваться о всяких медицинских неприятностях». В общем, с определенной долей натяжки можно констатировать, что полковник Родченко являлся идеальным солдатом.
Я изучал город, совершенствовался в изучении турецкого языка и вербовал агентов. В то время разведку главным образом интересовала сила, моральный дух турецкий войск и места расположения полков. С самого верха пришло совершенно секретное распоряжение «действовать тайно и по возможности осторожно, дабы не провоцировать турок на ответные шаги».
Так что приходилось «миндальничать», как выражался Родченко. Хотя, под данным понятием понималось непонятно что, да и трактовалось оно весьма широко. В Константинополе в единый клубок сплелись интересы практически всех Европейских держав. На устраиваемых дипломатами приемах, на проспектах и в порту города можно было встретить офицеров из Англии, Германии, Франции, Италии, Австро-Венгрии и даже Америки. Доходило и до курьезов, когда местные агенты и сами не знали, кому на самом деле служат. Их вербовали и перевербовывали, стращали, шантажировали, вновь вербовали и давали новые псевдонимы. В общем, с определенной точки зрения чехарда эта выглядела забавной. Помню, как мы с Родченко хохотали, когда один из агентов, рядовой чиновник порта, которому я дал псевдоним Кулебяка оставил в тайнике записку со сведениями об английском судне, тайно выгрузившим в Стамбуле партию винтовок и патронов. При этом он по забывчивости подписался французским псевдонимом Жак, написав его на турецком. Было ясно, что Кулебяка работает на еще кого-то, не обязательно французов, но я сделал вид, что ничего не заметил.
– А что ты хочешь, Михаил? Азиатчина же кругом, – отсмеявшись, констатировал Родченко. – Поначалу подобное в голове не укладывается. Разве у вас в Средней Азии иначе?
– Не то чтобы иначе, просто суеты и беспорядка там куда меньше.
– А тут всегда такой кордебалет! В этом плане даже Лондон, Париж и Берлин уступают Стамбулу.
Турецкое правительство с неодобрением смотрело на иностранцев, желающих путешествовать по их землям. И потому приходилось хитрить. Чтобы осмотреть дороги и коммуникации посольство выдумывало различные причины. К примеру, давало поручение доставить секретную почту из Стамбула в одно из отделений русского посольства Румынии или Сербии.
Используя подобные уловки, я побывал в румынском Бухаресте, болгарской Софии и сербском Белграде. Ехать приходилось на лошади или повозке, по разбитым трактам и горным серпантинам. Железных дорог в Турции практически не строили, государство не зря называли «больным человеком Европы». Местная экономика «дышала» с трудом, кругом виднелись следы инфляции, разрухи и казнокрадства.
В пути я тщательно фиксировал различные интересные детали. Такие длительные поездки, которые периодически совершали русские офицеры, принесли немало пользы. Мне удалось побывать на Шипкинском перевале, а также заглянуть в Плевну, Рущук и Андианополь. Я познакомился с турками, румынами, болгарами и сербами, прикоснувшись к их культуре, менталитету и традициям. Смею надеяться, что и для русской разведки мои заметки оказались небесполезными.
Так прошел год. Друзья писали письма и рассказывали о последних новостях.
Михаил Скобелев вернулся из медового месяца и сразу же уехал в Ташкент, где возглавил военную часть посольства, отправившегося в Кашгар. Полина же пока в Среднюю Азию не торопилась, поселившись в имении Скобелевых, селе Спасско-Заборовское, расположенном недалеко от Рязани. Сестра благополучно родила дочку, которую назвали Татьяной. Все были счастливы, а у меня появилась первая племянница.
