Текст книги "Большая игра (СИ)"
Автор книги: СкальдЪ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
Брат Митя, помимо работы в газете, начал писать исторический роман на тему Бориса Годунова и последующего затем Смутного времени. Алексей Куропаткин вернулся из командировки в Африку и продолжил службу в штабе Туркестанского военного округа. Владимир Гахович получил капитана и был отозван в Петербург, где его причислили к капсюльному отделу Николаевского ракетного завода, и он принялся доводить до ума ракеты. Петр Пашино отправился в новое путешествие по Афганистану и Индии, на сей раз изображая туземца-бедняка. Инженер Волков достраивал пароход. Под него была организована пароходная компания под одноименным названием «Победа», директором которой стал Кирилл Старобогатов. Со Старобогатовыми наша семья дружила давно, и им можно было доверять.
Неугомонный американец Януарий Мак-Гахан прислал весточку, что уехал на войну в Испанию, а затем мечтает отправиться на поиски северного прохода из Тихого в Атлантический океан через Аляску и Канаду.
Андрей Некрасов прислал несколько писем, в которых сообщал, что сейчас в Ташкенте «скука смертная». Герцог Романовский продолжает командовать полком, но особой любви среди офицеров не сыскал. С нескрываемым оптимизмом Андрей упоминал, что в Кокандском ханстве неоднократно вспыхивали мятежи, и что гусары готовы взяться за сабли.
Новости из Средней Азии не выглядели особо интересными. Коканд являлся всего лишь маленьким, бедным и слабым ханством, разобраться с которым труда не составит. Куда большее внимание привлекали европейские дела. Основные события происходили на Западе, касаясь Франции и Германии.
После унизительного поражения в 1871 г. Франция поменяла правительство, ввела всеобщую воинскую повинность и стала быстро восстанавливаться. Канцлер Отто фон Бисмарк встревожился и мобилизовал прессу, которая начала обвинять французов в подготовке к реваншу.
Новая война была выгодна немцам, но они осторожничали, пытаясь заручиться поддержкой других европейских держав. Королева Виктория предупредила германского императора, что Англия в конфликте поддержит Францию. Франц-Иосиф, император Австро-Венгрии занял выжидательную позицию, опасаясь, что Германия может набрать слишком много сил. Наш канцлер Горчаков заверил французского посла в Петербурге, что Россия осуждает действия Бисмарка. Правда, его выступление многим не понравилось. А особенно наследнику Николаю. Как я понял, Николай начал чувствовать, что его политическое влияние возрастает и стал все активнее вмешиваться во внешнюю политику. Особо наследника возмущало желание канцлера заботиться о равновесии и согласии в Европе, хотя бы и в ущерб собственной страны.
Горчаков свой пост сохранил, пока сохранил, но позиции его сильно пошатнулись. В наших газетах вышло несколько статей с карикатурами, на которых изображали канцлера, пытающего угодить сразу всем и усидеть на двух стульях одновременно.
Похоже, фактор наличия живого Николая все сильнее и сильнее менял политическую ситуацию. Естественно, в знакомой мне истории ничего такого не было.
Мы с Николаем из всех европейских держав больше прочих симпатизировали именно Германии. Позиция наша заключалась в том, что полной веры никому нет, все хотят поживиться за чужой счет, но и без союзников России прожить не удастся. И на роль «верных друзей» лучше всего подходит именно Германия. Я неоднократно рассказал цесаревичу, как остальные члены будущей Антанты, Англия и Франция использовала Россию. Мои воспоминания ему совсем не нравились. И чем дальше, тем сильнее ему не нравились Англия и Франция.
Совершенно незаметно наступило 21 августа 1875 г. В этот день Константинополь отмечал важное событие – султан Абдул-Азис назначил нового великого визиря. Им стал Махмуд Недим-паша, ранее уже занимавший данный пост.
Подобное назначение стало крупной победой русской дипломатии в целом, и посла Игнатьева в частности. Супруги Игнатьевы хорошо знали великого визиря и считались его друзьями, хотя в дипломатии подобное понятие весьма условно. Что говорить, если визиря в прессе называли не иначе как «Махмудов» и «Недимов», одаривая русскими фамилиями и показывая, чью «руку» он держит.
Великий визирь Махмуд Недим-паша устроил пышный прием в честь своего назначения. Состоялся фуршет, на который пригласили многочисленных дипломатов и военных. Согласно традиции, гостей наградили. Меня одарили орденом Меджидие 5-й степени. А через два дня из Петербурга пришла телеграмма. Цесаревич Николай вызывал меня обратно в столицу.
В Петербурге я доложил генералам Обручеву и Фельдману о ситуации в Турции. Слушали меня долго и внимательно.
– Оформите свои сведения тремя рапортами, Михаил Сергеевич, – наконец приказал Обручев. – В первом укажите экономическое положение Порты, во втором сделайте акцент на численность и вооружение их армии, а также упомяните места расквартирования полков и краткую характеристику их командиров. В третий внесите псевдонимы своих агентов, способы связи и меры предосторожности, которые вы использовали.
В первых двух рапортах я не видел ничего необычного, такие сведения оформляли все офицеры, побывавшие за границей. А вот с третьим могла выйти неприятность, если он попадет чужие руки. В таком случае всех агентов раскроют. С другой стороны, я и так передал их Родченко, и в ближайшее время в Константинополь возвращаться не собирался.
Встреча с наследником прошла в Аничковом дворце, где он постоянно проживал. К тому же и приятный повод для очередной встречи имелся – у Николая родилась дочь, которую назвали Анастасия. Тогда же я впервые был представлен супруге Николая, датской принцессе Дагмар, которая приняв православие, стала Марией Федоровной. Большеглазую, не слишком высокую, жизнерадостную и жизнелюбивую, её нельзя было назвать именно красивой женщиной, в классическом понимании данного слова. Но она обладала какой-то неповторимой прелестью и обаянием. Она увлекалась живописью, брала уроки у художника Боголюбова и обожала верховую езду. Люди также отмечали ее ровный спокойный характер и чувство такта. В Царской Семье ее любили все без исключения, ко всем она смогла подобрать ключик. Жаль только, что будущая императрица испытывала неприязнь к Германии.
– Мой супруг несколько раз о вас рассказывал, – заметила Мария Федоровна, после того, как мне позволили поцеловать ей руку. – Он говорит о дружбе, которая возникла между вами еще в те времена, когда он был холост. Он очень вас любит, и любит свой полк Александрийских гусар.
Мария Федоровна говорила правду. Николай действительноподчеркивал свое особое отношение к Бессмертным гусарам. Ему нравилась наша символика. Он часто надевал нашу форму.
За последние годы престиж гусар Смерти сильно вырос, попасть в наш полк выглядело не самой легкой задачей. Когда я окончил Старую Школу, все было иначе. Тогда Александрийские гусары считались пусть и уважаемым, но всего лишь одним из кавалерийских подразделений, которых в России великое множество. А сейчас мы приобрели уникальный статус. Тот же Игорь Хмелев не смог пробиться в наши ряды, и вынужден был отправиться служить в Лубенский гусарский полк.
Во время разговора с Марией Федоровной Николай находился рядом и едва заметно улыбался. Он был рад представить меня супруге, но, судя по всему, всех секретов ей не открыл. И правильно, к слову.
– Как прошла твоя турецкая одиссея? – с улыбкой поинтересовался наследник, когда мы остались вдвоем. – Не нашел себе жгучую турчанку?
– В Турции можно повстречать женщин удивительной красоты, но мне восточный типаж не очень нравится, – честно признался я.
– А твоя сердечная рана? Зажила?
– Зажила, – ответил я, немного лукавя. И хотя боль прошла, Катя снилась мне неоднократно. Сейчас она, по слухам, жила в Италии.
– Хорошо, коли так. А тебя я вызвал в Петербург, чтобы сообщить две новости. Первая заключается в том, что слухи о твоей несостоявшейся дуэли с графом Достацким окончательно улеглись.
– А вторая новость? – я знал, что так и будет.
– Через месяц я отправляюсь в дипломатический вояж по Европе. Визит мой согласован на самом высоком уровне, я намереваюсь посетить Берлин и Вену. Ты едешь со мной, так что готовься.
– А что готовиться? Я, как Диоген*, все свое ношу с собой.
Собственно, мне действительно оказалось не сложно подготовиться, вещи я мог собрать за один день.
Следующий месяц я прожил в Аничковом дворце, вместе со Свитой наследника.
Свита имела официальный статус, и в нее входило множество людей. Главными среди них считались несколько лиц: граф Строганов, секретарь Оом, советник по юридической и правовой части Победоносцев, земской советник Качалов, а так же доктор медицинских наук Манассеин, который присматривал за здоровьем будущего императора, подменяя на данном посту профессора Боткина. Генерал-лейтенант Оттон Рихтер отвечал за безопасность и охрану цесаревича. В его подчинении находилось ряд офицеров – полковник Козлов, подполковник князь Барятинский, майор Любимов и корнет граф Фаддей Сиверс. Кроме того, Рихтер командовал Конвоем – сотней уральских и сотней оренбургских казаков, которые сменяли друг друга раз в месяц.
Так же при Романове состояли многочисленные слуги, гардеробные, личный повар и еще ряд лиц.
Часть Свиты наследника я знал и помнил еще по временам Старой Школы и Чугуева. Николай был человеком основательным и если удостаивал кого-то своим расположением, то такому человеку следовало постараться, чтобы лишиться высочайшего покровительства. В общем, друзей и товарищей Николай как перчатки не менял. Но подобное вовсе не означало, что со всеми я нашел общий язык.
«Старшее» поколение, которое включало в себя Рихтера, Строганова, Оома и Победоносцева относилось ко мне вполне лояльно, а временами так и вовсе, дружелюбно. С казаками, доктором Манассеиным и молодым корнетом Сиверсом удалось найти общий язык. А вот Козлов, Барятинский и Любимов меня невзлюбили. Впрочем, ни о каком открытом конфликте и разговора не шло. Подобное строжайше запрещалось, а вот различными шутками и колкостями мы обменивались довольно часто.
Эта троица прозвала меня «грозой кибитников» и «повелителем йомудов». Не требовалось много ума, чтобы догадаться, с чего они так взъелись.
Они относились к так называемым «салонным» офицерам, никогда не сражались в реальном бою, а над их головами не свистели пули. Единственное, где они приняли участие, так это в хивинском походе, да и то, постоянно находились в центре войска, рядом с Романовым, где им ничего не угрожало. Верно, они маршировали по пескам, преодолев тысячу верст и испытав определенные трудности. На этом их славные подвиги заканчивались, а боевой опыт остался на нуле. Но подобное положение дел не мешало им получать ордена и новые звания. Я был готов поспорить, что в глубине души каждый из них тешил собственное самолюбие и считал себя боевым офицером.
Естественно, что я, который действительно был тем, кем они себя представляли, вызывал их раздражение и даже злобу. А их рассуждения о походах, управлении эскадроном или полков в боевых условиях ничего, кроме смеха у меня не вызывали. На мой взгляд, у этой троицы, которых я прозвал «три наполеона», имелся лишь одно несомненное достоинство – они были непоколебимо верны Николаю Романову.
– О, господа, вы снова воображаете себя великими полководцами, – иной раз я все же не смог сдержаться от легкой шпильки, слушая их хвастливую чушь. Я считал их фазанами и «салонными» шаркунами, а они считали, что я грубый солдафон, любящий казарменную жизнь, сомнительный юмор и плоские шуточки. Особенно их злило, что по какой-то непонятной прихоти судьбы я сумел пробиться к самому наследнику. Они никак не могли взять в толк, почему цесаревич меня выделил и почему так ко мне относится.
– Верно, мы не воевали с туркменами, но зато прекрасно понимаем, что нет чести гордиться победой над дикими и безоружными туземцами, – обычно отвечал князь Барятинский. Из всех «трех наполеонов» именно он обладал самым едким и одновременно хладнокровным характером.
– Призвать, отмыть и наградить, – хохотал Козлов, которому вторил Любимов. Так он намекал на мой боевой путь среди песков и грязи Средней Азии.
1 ноября от Варшавского вокзала Петербурга отходил специальный поезд. Особенно приятно было то, что паровоз серии «Т» (трёхосный) построили на Коломенском заводе в России. Мне нравилось наблюдать весомые подтверждения того, что промышленность наша развивается, и развивается неплохо.
К паровозу прицепили семь вагонов, специально сконструированных для Царской Семьи – личный вагон наследника, вагоны для офицеров его свиты, два вагона казаков охраны, вагон слуг и вагон для различных мелочей, подарков, гардероба и всего прочего, что могло понадобиться.
Провожали нас многочисленная толпа. Император и его супруга отсутствовали, но зато здесь находился брат Николая, Александр. Высокий, немного рыхлый и начавший лысеть, Александр в известной мне истории стал следующим императором. Сейчас же он состоял в чине генерал-лейтенанта, являлся членом Государственного Совета и командовал 1-й Гвардейской пехотной дивизией.
Событие освещали в прессе, многочисленные корреспонденты делали записи, а в толпе слышалось «ура» и пожелания доброй дороги. Играл оркестр.
Обязанности мои в поездке не выглядели обременительными. В приоритете находилась охрана Романова. Мы, офицеры, присутствовали при завтраке, обеде и ужине Николая, передавали ему последние новости, отдавали почту или телеграммы и выполняли различные мелкие поручения. Так же мы приглядывали за прислугой и брали на себя функции общения со всеми представителями городов и сел, где останавливался поезд. В поездку с нами отправились уральцы под командованием полковника Азовцева. Генерал Рихтер вместе с прочими офицерами постоянно ломал голову, где, как и каким образом использовать казаков.
Первая длительная остановка случилась в Варшаве. Генерал-губернатор граф Коцебу устроил в честь наследника пышный прием с последующим балом, на котором собрался весь цвет Польши. Сам граф Коцебу оказался мужчиной очень маленького роста, я таких в армии прежде никогда не видел, но вел себя вполне уверенно и гордо.
До тех пор я и не знал, какие красавицы встречаются среди полек. Утонченные блондинки, брюнетки и шатенки с огромными глазами, тонкой талией и прелестным бюстом, одетые в платья так и приковывали взоры. Они порхали, как бабочки, а их улыбки разили наповал, куда эффективнее, чем тяжелая артиллерия.
Молодые офицеры в свите наследника так же пользовались всеобщим вниманием. Блистал среди нас подполковник князь Барятинский.
– Что-что, Александр, а танцуешь ты великолепно, и комплименты дамам говорить умеешь, – похвалил я князя. – Этого у тебя не отнять.
– А что ты думал, Михаил, светская жизнь это тебе не фунт изюма. Мы не в степях, и не среди твоих любимых «кибитников», – отвечал он. – Здесь подход требуется. Впрочем, тебе этого не понять.
Подобные высказывания среди офицеров могли привести к конфликту, но находясь в Свите, мы на многое закрывали глаза. Возможная дуэль показала бы наше неуважение к самому Николаю Романову.
В Варшаве цесаревич пробыл четыре дня. Уже в дороге, после того, как покинули город, я впервые поднял вопрос о своем дальнейшем пребывании в Свите.
– Похоже, я нахожусь не на своем месте, – заметил я. Мы с Николаем устроились в его просторном купе, куда он пригласил меня сыграть в партию шахмат перед сном. Больше в помещении никого не было. – Чужой я здесь.
– Глупости говоришь, Михаил, – возразил он, передвигая фигуру. – Тебе просто нелегко из-за перемены в образе жизни. Думаю, через пару месяцев ты ко всему привыкнешь.
– Не уверен, – я покачал головой. – Кстати, тебе мат.
В дороге Николай немного приоткрыл карты о цели своей поездки. Еще в 1873 г. Россия, Германия и Австро-Венгрия заключили так называемый Союз Трех Императоров.
Данное соглашение подразумевало ряд взаимных действий и определенной поддержки друг друга по тем или иным вопросам. Сейчас Николай собирался продлить и укрепить связи, возникшие благодаря договору, а так же убрать некоторую холодность, которая возникла со стороны канцлера Бисмарка после официального заявления Горчакова о поддержки Франции.
Рус бьюкечри? Эвет, отур, бай!* – русское посольство? Да! Садись, господин!
Феллахи* – крестьяне.
Дудук* – музыкальный духовой язычковой инструмент, обладающий мягким певучим звучанием.
Диоген* – древнегреческий философ и аскет, который по легенде жил в пифосе (бочке) и не имел никаких вещей.
Глава 18
Берлин встречал нас прекрасной осенней погодой. Дома и строения вдоль железной дороги выглядели грязными от угольного дыма, но чем дальше, тем чище и ухоженней казался город.
– Признаюсь вам, Михаил Сергеевич, я впервые заграницей и мне все здесь кажется необычным, – взволнованный граф Сиверс вертел головой. Мы стояли у окна и покуривали, глядя на мелькавший за окнами Берлин. Из всех офицеров корнет Сиверс больше прочих вызывал мою симпатию. Несмотря на разницу в чинах мы с ним сошлись. Из парня еще мог выйти толк, если он, конечно, переведется в нормальный полк и не нахватается сомнительных привычек у Козлова и Барятинского. – А вы были в Берлине?
– Нет. Признаюсь, что и я в Европе впервые. Не считая Балкан, конечно.
– Вы и в Стамбуле больше года прожили. Даже завидно, ведь вы столько успели увидеть!
Нас встречали на открытом в 1874 г. вокзале Ванза. Главным зданием служил павильон, привезенный с Венской выставки. Он был знаменит тем, что именно в нем состоялся завтрак трех императоров – Александра II, Вильгельма I и Франца Иосифа.
Многотысячная толпа напирала со всех сторон. Среди зрителей виднелись богато одетые горожане, офицеры, дамы, мальчишки, священнослужители, коммерсанты и сытые упитанные бюргеры. Толпу сдерживала полиция, а армию представляли 1-й гвардейский полк в знаменитых шлемах пикельхельмах, которые прочно ассоциировались с немцами, но на самом деле их придумали в России. Все, как на подбор, рослые и внушительные, гвардейцы казались истинной силой Германии. Лишне скромностью они не страдали и носили неофициальное название «Первый полк христианского мира». Правда, и сражаться умели, принимая непосредственное участие практически во всех войнах за последние семьдесят лет.
Императора Вильгельма и канцлера Бисмарка не было, встречающую делегацию возглавлял кронпринц Фридрих, сорокалетний гренадерского роста мужчина с шикарной бородой, усами и громогласным голосом. Он мне напомнил богатыря или викинга. Его окружала свита, в которую входил мэр Берлина Артур Хобрехт, ряд министров и два фельдмаршала: Гельмут фон Мольтке и Альбрехт фон Рун.
Уральские казаки первыми покинули поезд, образовав живой коридор. Следом за ними вышли офицеры, а затем и цесаревич. Николай Романов прошел по ковровой дорожке к кронпринцу. Два будущих императора обменялись рукопожатиями под радостный шум зрителей. Фридрих говорил на русском, а Николай отвечал на немецком.
Зеваки напирали со всех сторон, заставляя Рихтера, нас и казаков нервничать. Все-таки, с безопасностью серьезных людей дела в настоящее время обстояли из рук вон плохо. Неудивительно, что на всяких губернаторов и коронованных особ постоянно устраивали покушения. И с успехом, кстати, что учитывая смехотворные меры охраны, выглядело вполне закономерно.
Мне вспомнилось, как убили Линкольна, Александра II и эрцгерцога Франца Фердинанда. Нет, с этим надо что-то делать, нельзя так рисковать.
Играл марши, «Боже, Царя храни» и «Слава Пруссии». Слышались крики «Германия и Россия друзья навеки» и все в таком же духе. Неторопливо беседуя, кронпринц и цесаревич вышли с вокзала и разместились в экипаже. Огромная толпа двинулась в Старый дворец на Унтер-ден-Линден, служивший местом проживания императора и его семьи.
Берлин производил сильное впечатление. Не знаю почему, но Бранденбургские ворота ассоциировались у меня с силой Германии, а Берлинский кафедральный собор с ее духом. В Петербурге различных дворцов не меньше, мостов больше, но здесь чувствовалась экономическая мощь, знаменитая прусская выправка и богатство. Петербург в этом отношении казался и беднее, и грязнее.
Следующие недели были заполнены официальными приемами, дипломатическими встречами, завтраками и ужинами с различными немецкими аристократами и поездками по городу с целью ознакомления с памятниками и музеями. Цесаревич и на охоту успел выбраться, поселившись в одном из удивительных немецких замков.
В целом, Свита просто следовала за наследником, выполняя свои непосредственные обязанности. Я вживую видел Вильгельма, членов его семьи и самого Бисмарка, железного канцлера. Впервые попав на столь высокий уровень, я стал свидетелем тех сторон жизни сильных мира сего, о которых раньше либо читал, либо только догадывался.
В один из дней, улучшив момент, я «дотянулся» до Бисмарка внушив ему толику симпатии по отношению к Николаю в частности, и России в целом. Давно я не пользовался этой способностью! Очень давно! И сейчас как раз выпал подходящий случай. Гогенцоллерны и их министры встречали Романова достаточно тепло, но я все же подсчитал, что стоит немного подстраховаться и углубить, так сказать, связи. А то с этими политиками сложно – сегодня они тебя улыбаются и называют другом, а завтра предают в угоду своих интересов.
Непосредственно со мной в Берлине произошло еще два запоминающихся события. Первое заключалось в том, что в свите кронпринца Фридриха имелся некий полковник Карл Дитер, опытный и достаточно известный шахматист. И в один прекрасный день кронпринц и цесаревич решили устроить турнир, посмотрев, чей шахматист лучше.
Играли мы в Новом дворце в Потсдаме, который Фридрих использовал со своей семьей в качестве одного из мест проживания. Разместились в Мраморном зале, просторном и невероятно богато обставленном.
Для нас поставили шахматный столик, а Николай и Фридрих устроились у окна, попивая коньяк. Кронпринц по обыкновению курил, шумно шутил и сам же первым смеялся, а по лицу цесаревича скользила легкая улыбка.
Нас с Карлом окружали зрители, общей численностью более тридцати человек. Я впервые играл при таком внимании и поначалу чувствовал себя не совсем уверено. Первую партию выиграл Дитер, но я сумел взять реванш во второй. Зрители стояли и обменивались мнениями, обсуждая каждый ход.
– Отвратительно получится, если немец проиграет, – негромко заметил Николай Романов, когда мы взяли небольшую паузу перед решающим поединком, и он отозвал меня в сторону. – Обидятся ведь! Так что постарайся свести дело к ничьей.
– Постараюсь, – пообещал я.
Третья партия получилась забавной, иначе и не назовешь. Похоже, мой германский коллега получил от кронпринца аналогичные указания не выигрывать, в результате чего мы начали поддаваться друг друга, пока не поняли, как все обернуть к обоюдной пользе.
– Похоже, у нас ничья? Ничья в третьей партии, Карл! – констатировал я, на что немец с важным видом кивнул, и мы пожали друг другу руки.
Фридрих и Николай были в полном восторге. Потом данному событию в немецких газетах посвятили немало внимания, успев прозвать «шахматная баталия двух наследников». Играли офицеры из свит, а весь акцент перенесли на венценосных особ. Хотя, наверное, так и надо.
Переговоры по укреплению союза Германии и России шли хорошо, а шахматное соревнование каким-то образом помогло сгладить некоторые углы. Да и Бисмарк то ли благодаря моей помощи, то ли под влиянием Романова показывал готовность достичь взаимопонимания.
Николай выглядел довольным и наградил Карла Дитера орденом Святой Анны 3-й степени. Фридрих не остался в долгу, вернул любезность и я стал кавалером ордена Короны 4-й степени.
Второй случай заключался в том, что мы с цесаревичем активно интересовались немецкими учеными и исследователями. В один из дней я взял извозчика и под предлогом осмотреть Берлин, встретился с еще одним Карлом, правда на сей раз фамилия его звучала как Цейс, и он считался известным инженером, физиком и механиком.
Цейс постоянно в Берлине не жил, но в городе появлялся часто, останавливаясь в одной из гостиниц. На этот раз он поселился в отеле «Кайзерхоф», открытом полтора месяца назад и расположенном в старом правительственном квартале, на Вильгельмплац, 3.
– Здравствуйте, господин Цейс. Я подполковник Соколов Михаил Сергеевич, состоящий в свите его императорского высочества Николая Александровича и здесь я по его указанию, – говорили мы на английском, немецкий я практически не знал, а русским не владел сам инженер.
– Очень приятно, господин подполковник, – Цейс оказался среднего роста худощавым мужчиной около пятидесяти лет с умным внимательным взглядом и тонкими длинными пальцами. Мне сразу пришло на ум, что такими пальцами удобно обращаться со всякими линзами, механизмами и приборами. – Чем я могу быть полезен Николаю Александровичу?
Инженер говорил, не скрывая удивления. Похоже, визит русского офицера слегка выбил его из колеи и вызвал недоумение.
– Своими многочисленными талантами, господин Цейс. Я уполномочен сделать вам официальное предложение: цесаревич Николай предлагает вам на время переехать в Россию для постройки завода и налаживания производства биноклей, микроскопов и прочей оптики. Вот, прошу взглянуть, – я протянул ему запечатанный конверт.
Цейс посмотрел на меня, принял конверт, вскрыл его, достал бумагу с российским гербом и углубился в чтение. И по мере того, как читал, его брови поднимались вверх.
– Unglaublich!* – он использовал родной язык. – Я никогда ранее не получал столь выгодного предложения!
– Николай Александрович весьма щедро поддерживает своих сторонников. И подобными предложениями не разбрасывается, – я прекрасно знал, что содержится в письме. Наследник предлагал инженеру весьма заманчивые финансовые вознаграждения за его труд, помощь на этапе строительства завода, а также различные налоговые льготы на определенный период. Как вишенка на торте, немец мог получить один из дворянских титулов, когда производство крепко встанет на ноги. – Вы привлекли его внимание благодаря своим глубочайшим исследованиям и удивительным изобретениям, – немного польстил я.
– Но это так неожиданно, так внезапно! – инженер даже слегка покраснел от удовольствия и потер переносицу. – Мне надо подумать, хорошо подумать. А как же моя мастерская в Йене?
– Оставьте там толкового управляющего. Тем более, вы же не навсегда уезжаете в Россию и сможете периодически возвращаться в свою любимую Германию.
На этом я откланялся и оставил инженера подумать, как ему жить дальше. Что-то мне подсказывало, что от предложения тот не откажется. Такой шанс судьба дает не часто. Тем более, потратив два или три года в России, он обеспечит себе финансовую независимость на всю оставшуюся жизнь.
Через неделю поезд Николая Романова покинул Берлин и отправился в Вену. Во время прощального застолья, организованного императором Вильгельмом Гогенцоллерном, Козлов, Барятинский и Любимов выпили лишнего. С трудом сдерживая злобу, они принялись рассуждать по поводу того, как я получил орден Короны.
– Михаил, ты не раз проходился по поводу ценности орденов и заслуг, благодаря которым они могут быть получены, – Барятинский смотрел на меня хмуро, исподлобья. – А что теперь скажешь? Заслужил ты германскую Корону?
– Верно, если ты такой принципиальный, то почему не отказался от награды? – вторил ему Козлов.
– Надо будет, откажусь. И вообще, господа, вам не кажется, что вы ко мне неровно дышите и слишком много времени уделяете моей скромной персоне? – я перед ними не тушевался, но понимал, что в их словах есть доля правды. А что тут можно сказать? Ведь именно такими способами царедворцы получают большую часть орденов и титулов. Здесь не так важны твои способности и настоящие заслуги, главное оказаться в нужном месте в нужное время и сделать что-то, что придется по сердцу королю или императору. Естественно, подобное мне не нравилось. Но душу перед Барятинским и Козловым открывать я не собирался.
Мне нравилось общаться с новыми людьми, вникать в тонкости дипломатии и расширять собственные горизонты, но нахождение на постоянной основе рядом с «салонными» офицерами особой радости не добавляло. И я знал настоящую цену боевым наградам. Когда офицер участвует в сражении, когда вокруг него умирают товарищи, да и сам он может погибнуть, вот тогда твоя награда буквально выстрадана потом и кровью, ей нет цены. Ты носишь ее гордо, осознавая, что получил за дело, и что она является зримым напоминанием о жизни, которая проходит не совсем бесполезно. Но есть и другие награды, полученные за вовремя сказанную удачную шутку, за красивый жест или за сведенную к ничьей шахматную партию. Меня от подобного воротило.
Когда мы остановились в Праге, я еще раз поднял вопрос о том, что было бы куда лучше вернуться в родной полк. Николай промолчал.
В Вене все повторилось. На Северном вокзале, расположенном в районе Леопольдштадта, Николая встретил кронпринц Австро-Венгрии Рудольф Габсбург, восемнадцатилетний юноша. Он был смелым, независимым и увлекающимся человеком, Николай быстро подобрал к нему ключики и тот уже через десять дней стал считать Романова своим лучшим другом и примером для подражания.
Вена чем-то напоминала Берлин, и одновременно отличалась от него самым кардинальным образом. Мне город понравился. Здесь чувствовалась аура Средневековья, древних алхимиков и императоров, рыцарей и ученых. А такие исполинские сооружения, как Собор Святого Стефана, оперный театр или Венская ратуша оставляли неизгладимое впечатление.
Николай продолжал решать различные дипломатические вопросы, а офицеры Свиты, когда появлялось свободное время, осматривали город.
– Я бы остался здесь жить, – неожиданно для самого себя признался я, когда мы с корнетом Сиверсом и доктором Манассеиным заняли столик в одной из кофеин и заказали мороженое с коньяком.
Наша компания расположилась в просторном зале с высокими потолками, оформленном в готическом стиле. За широкими стеклами виднелась уходящая вниз терраса и неторопливо текущий Дунай, за которым поднимался лес. И хотя сейчас приближалась зима, да и подмораживать начало, виды открывались красивейшие.
– А я здесь не в первый раз, господа, – улыбнулся доктор Манассеин. – Медицинское образование я получал в Москве, Дерпте, Тюбингене и как раз в Вене. Я знаю здесь несколько замечательных мест, подвальчиков и ресторанов. Даст Бог, я вам их покажу.
– Мы будем только рады, – заверил Фаддей. – Верно ведь, Михаил Сергеевич?
– Верно, если служба позволит. К сожалению, здесь мы не на отдыхе.
