Текст книги "Большая игра (СИ)"
Автор книги: СкальдЪ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
– Хивинцы! Хивинцы! О, проклятые дети шайтана, они нас выследили!
Встревоженный американец оглянулся. Позади них, милях в двух, на вершине другого бархана показались первые всадники. Одетые в халаты, цветастые шаровары и сапоги, они держали в руках сабли и что-то азартно кричали. И если поначалу американец решил взяться за оружие, то почти сразу же отказался от опрометчивой идеи – разбойников было слишком много. Все новые и новые всадники взбирались на песчаный урез, а затем пропадали из виду, спускаясь вниз и двигаясь в их сторону. Было их не меньше трех десятков, и то, только тех, что он успел пересчитать.
– Быстрее, быстрее! – торопил проводник Мустров. Жалын первым подстегнул ишака и унесся далеко вперед, хотя шансов сбежать на осле от лошадей у него было не много.
Вьючная лошадь, на которой везли ячмень, заржала, оборвала поводья, вырвалась и понеслась в сторону. Гнаться за ней времени не оставалось – тут бы свои жизни спасти!
Мак-Гахан ударил коня плеткой и помчался следом за Мустровым и Ак-Маматовым.
Началась погоня. Еще минуту назад их маленький отряд двигался совершенно спокойно и вот теперь удирает от врагов! Прихотлива же судьба! Американец не знал, чем все это для него закончится. Про хивинцев ничего хорошего не говорили. Это был дикий и жестокий народ, который никогда не упускал случая пограбить и убить богатого путника. А Януарий был богат по степным меркам – один его запас оружия тянул на приличную сумму.
– Куда, дурак! – по-русски выругался Ак-Маматов, видя, как Жалын с побелевшим от ужаса лицом, безостановочно подстегивая ишака пятками, направил его в сторону, в пески.
– Стой! – закричал Мак-Гахан и попытался направить коня ему наперерез.
– Он уже мертвец! – за уздечку схватился Мустров. – Его не спасти, и мы мертвецы, если нас догонят.
Оглянувшись, американец увидел, как мальчишка скрывается за барханами. Пропадет же! Но чем он мог ему помочь? На ишаке от коня не ускакать.
Так что ничего не оставалось, кроме как спасаться бегством. Поначалу они получили небольшое преимущество, но минут через пять бешеной погони хивинцы начали неотвратимо их нагонять. Их кони казались более свежими, отыгрывающими один ярд за другим. За спиной все громче слышался свист и топот копыт.
Американец огляделся и выругался – враг был совсем близко.
Дикая скачка увлекла американца, но головы он не потерял. Слыша азартные крики преследователей, он вытащил револьвер и несколько раз выстрелил. Понятное дело, из такого неудобного положения, да еще целясь назад и на скаку, попасть в кого-то было тяжело. Он и не попал, но зато добился другого – вырвавшиеся вперед хивинцы несколько подрастеряли свой воинственный пыл и придержали скакунов, дожидаясь, когда их догонит основной отряд.
Погоня продолжалась, и еще через милю Мак-Гахан осознал, что им не уйти. Хивинцы нагоняли их, вроде бы неторопливо, но неуклонно. Все громче слышались их воинственные кличи.
– Урус! Урус! – в их предвкушающем вое звучала такая неподдельная радость, что американец понял – ничего хорошего от встречи со степняками ожидать не приходилось. Они приняли его за русского, и потому убивать будут долго и мучительно.
Дорога поднялась на очередной бархан и сразу же нырнула вниз. Мансуров и Ак-Мамотов унеслись вперед и первыми закричали от неожиданности. Что-то они увидели… Едва хрипящая и роняющая пену лошадь Мак-Гахана одолела подъем, он чуть не выстрелил. Хорошо хоть, патронов в револьвере больше не осталось.
Дело в том, что спасаясь от хивинцев, они невольно попали в новую опасность – внизу, прямо перед ними и перпендикулярно дороге стояло около сотни всадников на превосходных скакунах. Несмотря на пыль, в лучах заходящего солнца они выглядели так грозно, что у американца невольно сбилось дыхание.
В первый краткий миг он подумал, что попал в ловушку, но молодой сильный голос мигом рассеял его тревоги.
– Сюда, быстрее, – впереди строя находился офицер. Он бросил на Мак-Гахана быстрый взгляд, обернулся к своим всадникам и поднял над головой саблю. – Эскадрон! В ружье! Целясь!
В этот момент на вершину бархана вылетели первые хивинцы. Их азартный крик моментально превратился в вопль ужаса. Так кричит загнанное в угол животное, которое вдруг осознало, что жить ему осталось последние секунды, и спасения нет. И нет надежды. А затем раздался спокойная команда.
– Эскадрон – пли! Пли! Сабли и пики вон! Вперед! В атаку, гусары Смерти!
Хивинцы попадали, как скошенные колосья. Их было мало, а в каждого целились сразу по нескольку человек. Да и почти все пули попали, куда надо.
Никогда прежде американец не наблюдал бой так близко, фактически он находился в его центре. Едва не оглохнув от проносящихся рядом пуль, американец приник к шее лошади. Залп русских получился отработанным и спокойным, эскадрон явно был, что называется «пристрелянным», успевшим повоевать.
Американец, Ак-Маматов и Мустров опешили, не зная, что делать. Выстрелы гусар прошли над их головами и по сторонам, изрядно напугав всех без исключения. Что если кто-то промажет?
Никто не промазал. Разрядив карабины, гусары чуть ли не синхронно убрали их в седельные кобуры и бросились вперед, вынимая сабли и пики. Живая волна в один миг надвинулась на американца и обтекла его с двух сторон, не причинив ни малейшего вреда. Ак-Маматов не выдержал и с болезненным криком сполз на песок, попытавшись спрятаться под конем.
Но подобное не имело смысла. Убивать их не собирались. Офицер и его помощники повели своих всадников вперед, добивать хивинцам. И судя по испуганным воплям живых, ничем хорошим для них это закончиться не могло.
Минута, и основная масса всадников поднялась на бархан и, усеивая песок вражескими телами, погнала оставшихся куда-то в пески. Рядом с американцем и его спутниками остались лишь сбитые на землю хивинцы, вокруг которых кружились русские, добивающие их без всякого сожаления. И только тут Мак-Гахан сообразил, кто пришел им на помощь. Это же прославленные Александрийские гусары, всадники Смерти, которых в Азии прозвали Кара Улюм, что значило Черная Смерть! В дороге Мак-Гахан не раз и не два слышал рассказы о них, да и на привалах проводники пару раз вспоминали этих воинов. Вспоминали с низменным уважением и опаской.
Тогда американцу казалось, что у гусар Смерти слегка преувеличенная репутация. Не такие уж они и опасные, чтобы о них ходило столько легенд. Люди, как люди. Во время Гражданской войны в Америке так же хватало прославившихся кавалерийских полков, как на Севере, так и на Юге.
Но сейчас, видя, как блестяще гусары провели свой маневр, как атакуют единым строем, как послушны их кони и как сами они слушаются своего командира, как погибают степняки и как зло, но вместе с тем и хладнокровно действуют русские, американец понял – нет, рассказы о гусарах Смерти не врут. Они действительно Кара Улюм – Черная Смерть для всех тех, кто решится встать на их пути.
И только тут американца отпустило. Он несколько раз глубоко вздохнул, чувствуя, как начал затихать бешеный пульс. Смерть прошла рядом, на волоске. Но теперь все будет хорошо.
Мак-Гахан покинул седло и сделал несколько шагов. Он вытянул руку и с неудовольствием заметил, что ее слегка потрясывает. А гусары тем временем добили хивинцев и принялись негромко переговариваться, с любопытством посматривая в его сторону.
Их загорелые лица издалека казались вполне дружелюбными. Вот только американец присмотрелся и понял, что встречаться с такими головорезами лишний раз ему совсем не хочется. Да у них такой вид, что знаменитые докеры Нью-Йорка, славящиеся буйным нравом и ежедневными драками с поножовщиной, десять раз бы подумали, прежде чем их задирать.
Поначалу Януария возмутило столь безжалостное отношение к пленником. Где это видано, что бы всех добивать? Европейцы так не воюют! А затем, немного придя в себя, он понял, что иначе и нельзя.
Здесь не город, рек и колодцев нет на многие мили вокруг. Кто будет ухаживать за ранеными? Кто поможет им выздороветь? Сейчас идет война, никому до них и дела нет, некогда с ними возиться. Так что в действия русских имелась логика – суровая и безжалостная логика войны. Можно сказать, что они последнюю милость врагам оказывали, прекращая их мучения.
Командир гусар вернулся через несколько минут. Его сопровождал еще один офицер и больше дюжины человек. Остальные, судя по всему, углубились в пески, продолжая преследования хивинцев.
– Ротмистр Соколов, – всадник спрыгнул на землю и небрежным движением руки поднес руку к кепи. Только сейчас Януарий разглядел узенькую полоску шрама, пересекающую бровь и верхнюю часть щеки русского. Шрам придавал ему вид грозный и опасный, как человеку, с которым надо думать, о чем говоришь. – Кто вы такой?
– Я американец, Януарий Мак-Гахан, корреспондент «Нью-Йорк Геральда», и я тороплюсь догнать генерала Кауфмана.
– Все верно, мы не ошиблись, – ротмистр оглядел его с ног до головы. Странно, но в голосе русского не слышалось и намека на теплоту. Он и его подразделение спасли им жизни, но симпатии явно не испытывали. – А где еще один американец? Вас же должно быть двое.
– Если вы имеете в виду мистера Томаса Скайлера, то мы с ним расстались в форте Перовском. Я отправился сюда, а он в Ташкент.
– Ясно. Цесаревич и генерал-губернатор уже знают о вас. Собственно говоря, меня и мой эскадрон послали к вам навстречу, опасаясь возможных неприятностей. Кажется, мы подоспели вовремя. Жизнь коротка, так что не упускайте случая ею наслаждаться.
– Так и есть. Благодарю вас от всей души! – несмотря на холодный тон ротмистра, взволнованный американец с чувством схватился за руку русского и с силой ее пожал. – Вы действительно спасли меня, и я этого никогда не забуду. Спасибо вам, спасибо!
– Рад был оказать небольшую услугу, – ротмистр не улыбнулся, но в глазах его появилось что-то, похожее на одобрение. Надо полагать, пылкие слова американца все же нашли отклик в его сердце. – Вы в состоянии продолжить путь?
– Я готов!
– Прекрасно. Пока можете передохнуть, мы закончим начатое и только тогда выдвинемся. Познакомьтесь, мой товарищ и друг, поручик Георгий Рут. Георгий, угости нашего нового знакомого коньяком.
– Верно, выпить вам не помешает, – Рут пожал американцу руку, улыбнулся, покопался в седельной сумке, вытащил фляжку в матерчатом чехле и протянул ее американцу.
– Благодарю, господа, – Мак-Гахан обвел взглядом своих спасителей, отсалютовал им горлышком и сделал внушительный глоток. Коньяк явно был не французский, похуже, к тому же теплый до отвращения, но прокатившаяся по горлу и пищеводу горячая волна мигом привела его в чувство.
– Курите? – поинтересовался ротмистр Соколов, протягивая портсигар. Такие великолепные изделия, да еще из золота, американец видел не часто. Дорогая вещица!
– Благодарю, – американец взял папиросу и достал коробочку со спичками, которые все еще оставались диковинкой во многих странах.
Закурили, разговаривая о том, как американец добирался из Петербурга. Окончательно пришедший в себя Мак-Гахан вспомнил, что он репортер, и принялся по привычке подмечать мелкие детали. Гусары Смерти оказались весьма колоритным подразделением, а их командир однозначно являлся личностью неординарной. Держался он спокойно, но с немалым достоинством, словно генерал какой. Золотой портсигар, великолепный конь, превосходное оружие, уверенная речь… Нет, он был кем угодно, но только не обычным кавалерийским офицером.
Гусары вернулись. Погибших среди них не было, но двое оказались легкоранеными. Соколов выслушал рапорт об итогах схватки от офицера по имени Егоров Егор. Тот сообщил, что догнали практически всех туркменов, уйти удалось лишь троим.
– Молодцы, ребята, славно себя показали! – Соколов с довольным видом оглядел гусар. – Как встанем на привал, всем по чарке водки за мой счет!
– Ура! Премного благодарны, вашбродь! Рады стараться! – раздалось со всех сторон. По загорелым зверским лицам поползли улыбки. Улыбались они открыто, радостно. Разница между ними сейчас и их безжалостными эффективными действиями всего десять минут назад просто поражала!
Американец никогда такого не видел и как-то сразу понял, что на одних лишь гусарах Смерти, описывая их быт, привычки и действия во время боя есть шанс сделать себе имя. Можно такую статью написать, которая раз и навсегда его прославит. Это же золотая жила, не меньше! Репортерская удача!
– Пока же вот что: раненых перевязать, пленных допросить, оправиться, проверить оружие, выставить часового вон на тот бархан. Выступаем через четверть часа! Выполнять! – приказал ротмистр Соколов.
Гусары рассыпались. Было видно, что обязанности в эскадроне давно распределены, люди занимались каждый своим делом и друг другу не мешали.
На некоторое время всем стало не до американца, и он почувствовал себя брошенным. От нечего делать, Мак-Гахан принялся наблюдать, как допрашивают пленных. Их оказалось двое, и никто с ними не церемонился.
Поначалу хивинцы решились проявить смелость и отказались отвечать на вопросы. Несколько полновесных ударов и угроза поджарить на огне пятки мигом развязали им языки.
Допросом руководили два офицера, Дворцов и Фальк. Разговаривали они на незнакомом языке, вся беседа заняла менее десяти минут. Януарий глазам не поверил, когда пленников развязали, вернули коней и позволили ускакать в пустыню.
– Почему вы подарили им жизнь? – спросил он поручика Людвига Фалька, провожая взглядом спины хивинцев. Кажется, те не верили в подобную щедрость и ожидали, что по ним начнут стрелять.
– А что с ними делать? – Фальк улыбнулся, блеснув белыми зубами. – К тому же наш командир придумал презанятную штуку – отпустив пленников, мы сказали, что если кто из хивинцев попадется нам в руки, то пощады не будет. Так что пусть трижды подумают, нужно ли им встречаться с нами!
В голосе молодого поручика слышалась юношеская бравада. А так же гордость. Фальк гордился собой, своим подразделением и командиром. Стоило признать, повод для гордости имелся, да и затея с пленниками выглядела недурно.
И тут Януарий вспомнил о Жалыне. Это же его человек, он его нанял! Стало так стыдно, что американец невольно покраснел.
– Господин ротмистр, – он бросился к Соколову. – Выслушайте меня, прошу, и помогите. Со мной был мальчик-слуга. Когда мы удирали от погони, он покинул нас и скрылся в песках. Помогите его найти! Не дайте умереть, может еще есть шанс!
Мак-Гахан говорил быстро, глотая окончания слов. Ротмистр выслушал его, а затем задумчиво покрутил ус.
– Георгий, возьми десяток человек и осмотри дорогу. Отъехать разрешаю на версту, не более. Покричите там, что ли. Как зовут мальчишку?
– Жалын.
– Кричите его имя, может он и выйдет, если не убили, конечно. Даю вам двадцать минут.
– Я поеду с вами, – решил американец, глядя на Руту. Тот посмотрел на Соколова, поймал кивок командира и лишь затем ответил.
– Как вам будет угодно. Следуйте за мной.
Вместе с Рутом и гусарами они отъехали от основных сил, двигаясь по дороге. Не обращая внимания на валяющиеся тут и там трупы хивинцев, Мак-Гахан кричал, пока не охрип. Жалын на крик так и не вышел.
– Нам пора возвращаться, – помолчав, решил поручик Рут. – Мальчишку могли убить, он мог заплутать или ускакать за десяток верст.
– Еще пару минут! – взмолился американец и вновь закричал. – Жалын! Жалын!
– Мы и так задержались, нарушив приказ. Все, нет вашего мальчишки. Если повезет, выживет. Едем! – в голосе русского прозвучали непоколебимые ноты и американец понял, что спорить бесполезно.
– Мы на войне! – голос Соколова, когда он выслушал вернувшегося поручика Рута, звучал слегка устало. – Люди гибнут, и мы ничего не можем с этим поделать. Если ваш Жалын еще жив и если он не дурак, то опомнившись, рано или поздно вернется на дорогу и доберется досюда. А если нет, то его жизнь возьмет пустыня. Людвиг, оставь флягу с водой, если что, вода парню не помешает. А мы выступаем. Время, господа.
Всадники торопливо забирались в седла. Кони, хоть и устали, могли продолжить путь.
– Гусары! В походную колонну, по трое, становись! Вперед! – приказал Соколов.
Под звук эскадронного горна кавалеристы снялись с временного лагеря, отправив впереди себя дозорных.
Эскадрон растянулся. Лошадей у них и так было много, многие везли какие-то грузы, а теперь, после победы над хивинцами, их стало еще больше.
Первую милю американец все оглядывался назад, надеясь увидеть фигуру Жалына. Все было бесполезно. Мальчишка пропал, как пропала и лошадь, отбившаяся от них в самом начале погони. Но о ней он не жалел, она – животное, а вот смерть человека оставила на его сердце рану.
А затем Мак-Гахан глубоко вздохнул и понял, что сделать ничего не сможет. Так получилось, так бывает. Назад он больше не смотрел.
Раздалась команда, и молодые сильные голоса впереди эскадрона затянули песню.
Наливай, выпивай, чашу круговую!
Зачинай, запевай, песню полковую!
Помимо воли американец улыбнулся. Офицеры как-то по-доброму принялись шутить и расспрашивать Мак-Гахана, не испугался ли он, и что бы стал делать не приди они ему на помощь.
– Что бы стал делать? Да скакал бы без остановки, хоть сто миль, пока не добрался бы до генерала Кауфмана, – отшутился Януарий под смех русских. Время от времени он поглядывал на ехавшего чуть впереди ротмистра Соколова. Похоже, тот отнесся к нему с прохладцей, не совсем радушно. И подобное отношение странным образом не давало Януарию Мак-Гахану покоя.
При армиях находятся представители других держав* – американец прав, в те времена действительно существовала подобная практика.
Букан-Тау* – западные отроги Туркестанского хребта.
Глава 12
В нынешнем году лето наступило быстро, мы толком и весну не успели почувствовать. Еще неделя, много две, и придет настоящая жара. Хотя, уже сейчас людям приходилось нелегко.
Погода подложила нам свинью, никто не рассчитывал на столь раннее лето. Две недели, которых нас лишили, как раз и требовались для того чтобы преодолеть самый тяжелый участок на пути к Амударье.
Через некоторое время от Кауфмана поступил приказ – двигаться только утром, вечером и ночью, по возможности экономя силы, наблюдая за нижними чинами и животными.
А затем горы Букан-Тау закончились и мы лишились тех преимуществ, что они давали. Отряду предстояло пересечь Каракумы, двигаясь строго на Амударью. Согласно картам, расстояние составляло триста верст. Казалось бы, не так уж это и много, но в песках счет иной.
Именно пески и чудовищная жара стали нашими главными врагами. Не хивинцы – они всего лишь пусть и воинственные, но дикие кочевники, без дисциплины и чувства долга. Сражаться с ними несложно. А вот климат совсем другое дело.
Едва последние холмы Букан-Тау остались позади, как появились хивинцы. Особой отваги они не проявляли, но зато докучали своим присутствием, непрерывно показываясь на горизонте и грозя ударить в самое уязвимое место.
– Настало время напомнить, кто здесь хозяин, – полковник Ухтомцев решил рассеять силы неприятеля. Генерал Бардовский не возражал.
Четыре эскадрона при поддержке сотни казаков подполковника барона Аминова выдвинулись вперед. По первым прикидкам врагов насчитывалось около двух-трех тысяч, но боя они не приняли и отступили. То, что туркмены прекрасно знали пески и куда лучше переносили климат, давало им дополнительные козыри. В частности, несмотря на все наши старания, мы так и не смогли поймать хоть сколько-нибудь крупные силы. Четыре легкораненых гусара и два десятка убитых хивинцев – вот и все наши скромные успехи.
Во всех подразделениях, выдвинувшихся к Хиве с разных сторон, состояли сибирские и семиречинские казаки, четыре сотни уральцев, девятьсот оренбуржцев, подразделения с Терека и даже часть Ейского полка кубанского войска. Но основной кавалерией считались мы, Александрийские гусары. Поэтому нас часто ставили в пример, на нас равнялись и гусарам, что называется, приходилось «соответствовать».
Князь Ухтомский безостановочно двигался вместе с генералом Бардовским, а мой четвертый эскадрон он периодически отправлял назад. В те дни в наши задачи входила рекогносцировка местности, осмотр колодцев и ближайшей территории, нахождение отбившимся пехотинцем, первая помощь пострадавшим от обезвоживания и теплового удара, и даже моральная поддержка, ибо молодцеватый вид гусар внушал остальным иррациональное чувство надежности. Не знаю, кто первым заметил такую нашу особенность, Кауфман или Головачев, но теперь ее использовали не стесняясь.
Я подчинялся Ухтомцеву, приказ есть приказ, деваться-то некуда, но за неделю, двигаясь туда и обратно, мой четвертый эскадрон прошел вдвое более пути, чем все остальные. Гусары загорели дочерна, обветрились, заматерели. Семеро попали в лазарет, двенадцать коней пало. На коней внимания не обращали, благо, что-что, а лошадей нам тут же выдавали новых. Главное, что мой Хартум климат и дорогу переносил превосходно. Иначе и быть не могло, ведь данная порода идеально приспособлена к местным реалиям.
Авангард первым почувствовал на себе тяжесть перехода до урочища и одноименного колодца Хал-ата. Бело-желтое солнце медленно ползет по небу и словно нехотя скатывается за горизонт. Из-за жары двигаемся лишь по утрам, вечером и ночью. Из растительности лишь жалкие клоки кустов и травы. Песок блестит и жжет сквозь подошвы сапог. Атмосфера проникнута каким-то красновато-туманным блеском, который ослепляет глаза и утомляет мозг через зрительные рецепторы. Пересохшая глотка и потрескавшиеся губы лишь малое из неудобств, что выпало на нашу долю. До оружия и металлических деталей упряжи невозможно дотронуться – так они нагрелись. Гусары пропотели, и пахло от нас не самым лучшим образом. А у горизонта колышутся миражи – призрачные деревья, города и цветущие сады. Находились и такие, кто из-за жары начинал воспринимать их всерьез и выбегать из марширующего строя, стремясь побыстрее очутиться в прохладе. За ними так же приходилось следить гусарам.
Переход по пустыне оказался очень тяжелым и психологически – солдаты, не шутя, верили, что в местных землях обитает черт. Миражи и необыкновенные размеры, странные формы, которые придавал местным предметам раскаленный воздух, убеждали их в том, что здесь поселилась нечистая сила. А кому еще, как ни черту, придет в голову смущать людей видом бегущих ручейков и зеленых деревьев, которые так и манят укрыться под их тенью? Лишь сатана, враг рода человеческого, мог придать какому-то кустику вид огромного пирамидального тополя, а человеку – форму большой башни.
Только пройдя не одну сотню верст, люди привыкли к миражам и не бросались к ним, как прежде. Тем не менее, каждый мираж, изображавший такие соблазнительные вещи, как воду, прохладу и деревья, так и манил к себе, ибо все это представлялось вполне естественным.
Было видно, что пехоте приходится тяжелее всех. Впрочем, как и всегда, в любом походе и на любой войне. Сидеть в седле по нескольку часов также не совсем здорово, но мы хотя бы имели возможность подремать прямо на марше, слезть с коня и размять ноги, внеся, таким образом, хоть какое-то разнообразие.
А пехота шла и шла, безостановочно, механически, апатично…
Солдатики периодически падали от обморока и тепловых ударов, у многих носом шла кровь. Два молоденьких паренька, призванных в армию в этом году и еще не успевших акклиматизироваться, умерли в бреду. Полковник Романов засунул себе револьвер в рот и застрелился – возможно, из-за удручающей жары, но скорее всего по причине неприятностей в семье или денежных долгов. В моем эскадроне никто не погиб, но у Седова некто Кондрат Петров, находясь в седле, потерял сознание, упал и разбил голову. Похоронили его там же, и он стал первой жертвой, принесенной нашим полком богу войны.
Лошадей пало около сотни, верблюдов втрое больше. Слабые и молодые умирали первыми. Проезжая мимо разлагающихся трупов, густо облепленных мухами, мои гусары качали головами – слишком уж разорительным в их глазах казался поход. Да и жалко было таких больших и выносливых животных.
Поначалу командование рассчитывало, что каждый верблюд сможет нести почти пятьсот фунтов различного груза. Но чем дальше мы двигались, тем сильнее уставали животные, и вес переносимого ими груза уменьшался день ото дня.
Ночью первого мая гусары Смерти добрались до урочища Хал-ата, где имелось несколько колодцев. Люди с криками радости принялись черпать воду. Для этой цели использовали возимые с собой кожаные ведра и длинные веревки, так как глубина колодцев иной раз достигала двадцати, и более, саженей.
Вновь появились туркмены. Они до утра появлялись с южной и западной стороны лагеря, крича и действуя на нервы. Подошедший к колодцам Бардовский послал против них взвод 1-ой роты 4-го стрелкового батальона под командованием подполковника Омельяновича. Солдаты скрытно поползли по барханам, пытаясь незаметно приблизиться к неприятелю, но их обнаружили, раздались выстрелы. В ночной темноте некоторое время продолжалась перестрелка, тут и там сверкали вспышки. Ближе к рассвету все затихло, туркмены отступили в пески. С нашей стороны никто не погиб, а как обстояли дела у неприятеля, мы так и не узнали. Если у них кто и пал, то погибших они забрали с собой.
Хал-ата являлся заранее запланированным местом для стоянки и отдыха. Бардовский приказал укрепиться и ждать подхода основных сил. Первый, второй и третий эскадроны князь Ухтомский постоянно отправлял на рекогносцировку, а мне поступил приказ вернуться обратно к основным силам. Следовало доложить, что авангард благополучно достиг Хал-аты, получить свежие приказы и заодно выяснить, как обстоит ситуация с Казалинским отрядом полковника Голова и великого князя Николая Романова – они уже должны были догнать нас. И конечно, нам поставили задачу помочь людям с водой – для этого мы взяли с собой тридцать верблюдов и их хозяев-джигитов.
В путь двинулись вечером. Периодически навстречу попадались отдельные марширующие роты. Знакомые офицеры неизменно спрашивали, что находится впереди и как долго еще идти до колодцев. Наши ответы, что до колодцев осталось совсем близко, час или два, неизменно подбадривали их и дарили людям второе дыхание. Уступая дорогу, мы поднимались на барханы, заодно высматривая неприятеля. Воду давали лишь больным и выбившимся из сил, остальные и так скоро получат возможность вдоволь напиться.
Ставка цесаревича и Кауфмана нашлась уже под утро. Они так же маршировали всю ночь. Спать никто еще не лег. Мы проехали по лагерю, передав верблюдов интендантам. Я отдал гусарам приказ спешиться и первым делом встретился с капитаном фон-дер-Флитом, адъютантом Кауфмана.
– Костя, сообщи генерал-губернатору о нас, – попросил я. Хотелось лечь и отдохнуть, но служба есть служба.
– Жди! – ответил фон-дер-Флит. Мы с ним хорошо знали друг. С моей точки зрения, он хоть и являлся сугубо штабным офицером, но служил честно и мечтал попасть в настоящий бой. – Я мигом.
И действительно, не прошло и пяти минут, как меня и Егорова пригласили к генералу на завтрак.
Кауфман расположился не в своем бухарском шатре, известного всей армии, а рядом, пользуясь последним часом относительно прохладного времени. С ним я застал цесаревича Николая, генералов Головачева, Троцкого и Рихтера, герцога Евгения Романовского и еще несколько офицеров, включая великого князя Николая и полковника Голова – значит, они успели догнать основные силы.
Атмосфера за столом казалась оживленной. Люди делали общее дело, оно сблизило их, заставило уважать и ценить друг друга. Так всегда и бывало на войне.
На походном столе денщики уже расставляли еду – вино, паштеты, холодную утку, хлеб и вяленое мясо. И конечно самое главное – воду в кувшинах и флягах. Около двух десятков офицеров стояли вокруг, покуривая и негромко переговариваясь. На дальнем бархане виднелись фигурки часовых.
– А вот и посланник от генерала Бардовского, – заметил Головачев, привлекая внимания остальных к моей персоне. – Докладывайте, ротмистр.
– Генерал Бардовский и вверенные ему силы авангарда успешно добрались до колодцев Хал-аты, – несмотря на сильную усталость, я вытянулся и постарался выглядеть по возможности геройски. Жаль лишь, что моя пыльная, пропахшая дымом и потом форма плохо соответствовала данному образу. – Сутки назад состоялся огневой контакт с неприятелем. С нашей стороны убитых нет, трое легкораненых. В лазарете двадцать семь человек, большей части пострадавших из-за солнечных ударов. Генерал Бардовский укрепил лагерь и встал на отдых, дожидаясь дальнейших приказаний. Воды в Хал-ате с избытком и она пригодна для питья.
– Хорошо, – негромко заметил Кауфман. Выглядел он сильно уставшим и истощенным. Да и не шутка, всеми нами любимому генералу уже пятьдесят пять лет, и силы его уже не те. – Присаживайтесь к нам за стол и расскажите, как людям дался переход и каково настроение авангарда. Вы же не против, ваше высочество? – он повернулся к наследнику. В голосе Кауфмана проскочила практически неуловимая ирония – он же наверняка знал о том, что цесаревич мне симпатизирует.
– Конечно, нет, – краем губы улыбнулся Николай Романов. А вот он, в отличие от Кауфмана, выглядел вполне приемлемо. Кажется, жаркий и сухой климат Туркестана пошел ему на пользу. – Тем более, гусары – мой полк и мне всегда интересно их послушать.
– Да, они смельчаки, каких мало, – негромко заметил герцог Романовский, выдыхая папиросный дым. – Я бы счел честью командовать таким подразделением.
Собравшиеся переглянулись, но никак не прокомментировали подобного заявления. Герцог носил звание флигель-адъютанта. Отношение к нему сложилось своеобразное – человеком он был тщеславным, недалеким, обожающим женщин и красивую жизнь. В принципе, часть гусар могла похвастаться примерно таким же, весьма скромным набором достоинств, но у герцога все это накладывалось на некую вседозволенность и спесь от причастности к Царской Семье. Да и его фигуру, в силу статуса, рассматривали и оценивали куда пристальней, чем обычного гусара.
Мы с Егоровым устроились с краю стола, присев на складные стулья. Перед нами тут же поставили тарелки, столовые приборы, положили еды и налили вина.
Подул легкий ветерок. Под негромкое звяканье вилок я некоторое время докладывал о положении дел в авангарде. Меня слушали, но особого интереса новости не вызвали. Все складывалось неплохо, тем более, не один лишь мой эскадрон оберегал войско, обмен приказами шел безостановочно.
– Вот что, ротмистр, – через некоторое время заметил Головачев. – От присоединившегося Казалинского отряда поступили новости, что к нам из самого Петербурга движутся два американца: дипломатический советник Томас Скайлер и корреспондент «Нью-Йорк Геральд» Януарий Мак-Гахан. Было бы не лишним встретить их, отправившись назад. А то неизвестно, что с ними здесь может случиться. Нам еще международного конфликта не хватало, – пошутил он.
