Текст книги "Большая игра (СИ)"
Автор книги: СкальдЪ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
Фляжки и прочая мелочевка пока еле-еле себе окупали и приносили в лучшем случае 150-170р. Военное министерство покупало кухни по 360р., а затраты на их изготовления находились в районе 200р. Таким образом, произведя 44 кухни в месяц, рассчитавшись с материалами и выплатив жалование, «Победа» получала ежемесячную чистую прибыль в размере 4.200р.
Казалось бы, прекрасная сумма, так жить можно, но нам надо развиваться, строить новые корпуса, увеличивать мощности и закупать станки. К тому же Волкову предстояло купить в городе дом, где будет располагаться контора и все руководство. И я не капиталист, мне хочется, чтобы мои люди жили неплохо. Значит, необходимо поднимать им жалование. Сейчас, несмотря на то, что наши рабочие получают практически среднее жалование по Саратову, их доход все равно выглядел очень и очень скромно.
– Вот что, Сильвестр Тимофеевич, с нового года увеличивайте всем жалование на двадцать пять процентов, начиная с молотобойца и заканчивая главным инженером, то есть вами. Дайте рекламу в ряд московских и петербургских газет. И обязательно наймите в штат двух дам – секретаршу и бухгалтера, – еще раз напомнил я.
– Лишние расходы, Михаил Сергеевич. А нам и так предстоит затянуть пояса.
– А все же наймите.
С Волковым я общался в течение трех дней, вникая во все детали, и в конце выдал ему полный карт-бланш. Первый пароход у нас с ним получится небольшим, товаро-пассажирским, грузоподъёмностью в 400 тонн, мощностью в 280 лошадиных сил, возможностью перевозить до 500 пассажиров и предполагаемой скоростью 19 верст в час. Котёл и винты он закажет в Англии, железо поступит с Демидовских заводов Урала, лес получит с реки Унжи, а снасти и прочие материалы будет покупать на крупнейшей Нижегородской ярмарке и в соседних губерниях. Ориентировочная стоимость постройки судна колебалась в районе 11 тысяч рублей. Сюда следовало добавить 8 тысяч на организацию и постройку верфи и дока.
Если Волков справится, мы станем вторым заводом по производству пароходов на Волге после «Красного Сормово» в Нижнем Новгороде*.
Сейчас на Волге, Каме и Оке существовало три крупных пароходных компании: «Кавказ и Меркурий», «По Волге» и товарищество на паях «Самолет», основанное отставным капитаном морского флота Владимиром фон Глазенапом. Причем у каждой компании пароходы окрашивались по одному шаблону, с использованием конкретных цветов, чтобы народ их узнавал. Значит и мне надо будет продумать цвета наших корабликов.
Так что конкуренция нас ожидала серьезная. Хотя, нет, ничего такого, скорее всего, не будет. Не в ближайшие годы. Волга и ее бассейн – гигантское непаханое поле. Тут еще десяток таких компаний сможет разместиться, не мешая друг другу.
Саратов я покидал уставшим, но довольным. Дело наше движется, и движется в правильную сторону.
Москва встретила меня морозом, сугробами и ясной солнечной погодой. Такого оживления на вокзале я прежде не видел. Отвык я, что ли? Да нет, не отвык, народу действительно очень много. Вдоль путей, занимая все лавочки и ближайший сквер, разместилось несколько сотен мужчин, женщин, ребятишек и даже стариков с мешками, сундуками и сумками. Они сидели у костров, грелись и готовили еду. За ними присматривали городовые.
– Кто это? – поинтересовался я у долбящего ломом лёд дворника. Архип Снегирев поставил чемоданы и пошел нанимать извозчика.
– Так это, ваше высокоблагородие, переселенцы, значится. Переселяются в город Саратов. Во как! – дворник поначалу удивился, что к нему обратился целый подполковник, а затем приосанился от резко возросшего чувства уважения к собственной персоне.
– А зачем?
– А кто их знает? Приказ, значится, такой вышел. Сам Государь Ампиратор подписал! А мы люди маленькие, всего не знаем, ваше высокоблагородие.
Разговор с умным дворником, слабо разбирающимся во внутренней политике общества, продолжался бы еще Бог знает сколько времени, но я просто отошел в сторону. Все это обозначало, что цесаревич Николай без дела не сидит и из Московской губернии в Саратов отправились первые переселенцы. Ну да, Волков мне же рассказывал, что в окрестностях города целую деревню на пустом месте построили.
Как же я был рад увидеть Москву и почувствовать настоящую русскую зиму! Снег скрипел под сапогами, от дыхания прохожих, извозчиков и лошадей поднимался пар. Пахло горячим сбитнем и свежими баранками. Как же я по всему этому соскучился!
Но еще больше соскучился по родным. И когда перешагнул порог дома, услышал радостный крик Полины и буквально бегущую навстречу маму, ощутил безграничное счастье.
От моих многочисленных подарков родные охали и радовались, как дети. Кажется, я всем сумел угодить. Привечали меня самым наилучшим образом. Мама постоянно интересовалась, не голоден ли я и сетовала на мою якобы худобу. Отец интересовался политикой, военным делом и культурой Средней Азии. Из Москвы приехал Митька. Окончив Университет, он смог устроиться в газету «Московские ведомости» и ныне уже дослужился до одного из помощников главного редактора, знаменитого публициста Каткова.
С Митькой мы замечательно проводили время – сходили в баню и на зимнюю рыбалку, болтали обо всем подряд и придумывали кучу интересных дел. Брат, словно мальчишка, любил по-доброму подтрунивать над сестрой.
– Ну что, невестушка, когда свадьбу со Скобелевым будете играть? – обычно интересовался он у Полины, чем постоянно вгонял ее в краску. – Ох, как мне не терпится погулять и племянников понянчить!
– Да будет тебе, Митя, – она старалась переводить такие разговоры в шутку. – Иди лучше статьи для своей газеты пиши. Публика ждет.
– Как мне кажется, учеба в институте привила тебе лишнюю впечатлительность, – задумчиво добавлял я, внимательно осматривая ее с ног до головы.
– Это не впечатлительность, а скромность. А скромность дам украшает, – замечала мама. – Давайте лучше чай пить.
– Да, с этим не поспоришь, – я обнимал сестру, чтобы не дулась, и мы шли пить чай. Горячий, с лимоном и вареньем, а иногда и с ромом. Отцу такое сочетание особенно нравилось.
Гости приезжали к нам каждый день. Веселые посиделки за столом затягивались и плавно перетекали в ужин с самоваром и вишневой наливкой. Семье и гостям очень нравилось слушать «азиатские» рассказы.
Родные всячески уговаривали меня остаться, сходить вместе на Рождественскую службу, а затем и Рождество встретить, но я отказался. Мне свою судьбу пора решать, а праздников на наш век еще хватит.
10 декабря я отправился в Петербург, предвкушая, как увижу Катю. Но Крицких дома не оказалось.
– Уехали к тайному советнику Терентьеву в его имение, – сообщила мне прислуга, молодая симпатичная девушка в белоснежном переднике. – Обещались вернуться на Рождество, отмечать будут, гостей пригласили.
Я немного расстроился, хотя сам виноват – стоило лишь написать, когда приеду в столицу и Катя уговорила бы родных остаться в городе. Сюрприз хотел сделать… Сделал, называется.
Но зато у меня появилось свободное время. Взяв извозчика, я отправился к Баранову.
У инженера все было в порядке. Прибыль за один лишь последний месяц составила около двух тысяч рублей. И главное, телефонная линия до Москвы практически закончена, а под наше Московское представительство выкуплена часть дома купца Попова на Кузнецком мосту. Там будет находиться контора и коммутаторная.
– А вы великолепно потрудились, Владимир Оттомарович, – похвалил я его. – И премию заслужили, и выход в ресторан. Но у меня вопрос – нет ли возможности снизить стоимость наших аппаратов?
– Возможность такая есть, – не скрывая гордости, заметил инженер. – Я придумал, как совместить в одной трубке микрофон и динамик, а так же нашел способ уменьшить вес и размер всей конструкции.
Он развернул передо мной чертеж. В телефонах, в отличие от кухонь, я понимал куда меньше, так что просто поверил его расчетам и дал добро.
С Барановым мы беседовали целый вечер. Я вникал в детали и изучал бухгалтерию, не поленившись на следующий день посетить мастерскую и телефонную станцию, где трудились образованные и милые девушки, которых в России уже успели прозвать «телефонными барышнями». Требования к ним предъявлялись строгие. Они должны быть воспитанными, терпеливыми, вежливыми, а так же знать английский или французский язык. Работа у них была непростая – множество звонков за день, смены по восемь часов, недовольные качеством звука клиенты и один выходной в неделю. Правда, Баранов платил им по 40 рублей, что выглядело не так уж и плохо.
– Да у вас тут настоящий цветник, – восхитился я, глядя на длинное помещение, вдоль одной из стен которого располагались столы, телефонные аппараты и многочисленные премилые барышни в строгих платьях и с хорошими прическами. – Сюда бы поручика Ржевского!
– Цветник? А что, пожалуй, вы правы, дамы у меня действительно подобрались милые. Кстати, не просветите, кто такой этот поручик Ржевский? Анекдоты про него стали весьма популярны в Петербурге. Может, вы его знаете, как гусар гусара?
– Конечно, знаю, но это тайна, покрытая первобытным мраком, – бодро ответил я, изо всех сил стараясь не засмеяться.
Меня в положении дел «Державы» устраивало все, кроме конечной цены наших аппаратов. Сейчас телефон считался роскошью, а не средством общения. Позволить его себе могли лишь самые обеспеченные люди. Но с эти приходилось мириться. Нынешняя Россия – все еще аграрная страна. У нас есть дешевая осетрина и черная икра, а вот любой маломальский сложный прибор стоит куда дороже, чем в Германии или Англии.
А затем мы с Барановым отправились в ресторацию «Контан». Водки здесь не подавали, но зато в наличии имелся превосходный выбор ликеров, вин, токая и киршвассера*.
Жил я в гостинице «Знаменская» на одноименной площади, оставив данные о своем местоположении в канцелярии Военного Министерства. Именно оттуда пришел вестовой с приказом явиться к генерал-лейтенанту Обручеву к десяти часам утра следующего дня.
Обручев являлся правой рукой министра Милютина и занимал ряд должностей. В частности, он руководил Военно-ученым комитетом, сокращенно ВУК. Под этим непритязательным названием скрывалась вся военная разведка Российской Империи.
К Обручеву я отправился с чувством легкого любопытства. Похоже, на меня хотят посмотреть, а может и задание дать.
В приемной перед кабинетом Обручева постоянно находилось два делопроизводителя и подтянутый молодцеватый адъютант поручик Хладов. Здесь стояли тяжелые дубовые столы, на окнах висели шторы, паркетный пол натерли так, что он блестел, а на одной из стен висели портреты императора и цесаревича. И здесь же находилось несколько офицеров.
– Михаил! Дмитрий Николаевич! – я с радостью пожал руки Скобелеву и Шауфусу. Вот кого-кого, а увидеть их здесь я совсем не ожидал. Но тем приятней оказалась встреча. – Господа, здравствуйте! – следом я обратился к остальным офицерам. Некоторых я знал, о ком-то слышал, двух видел в первый раз.
Минут пять, пока не наступило ровно десять часов, мы разговаривали, спрашивая друг друга о здоровье и всем прочем, включая цели, по которой нас всех здесь собрали. Самым младшим из нас по званию оказался казачий есаул Петр Краснов из Войска Донского. Адъютант Хладов опросил нас, узнавая фамилию и чин, сверился со списком, после чего осторожно приоткрыл дверь и скрылся в кабинете генерала.
– Потерпите, господа, сейчас все узнаете, – успокоил невозмутимый Шауфус. Судя по его виду, он-то знал о цели собрания.
Внушительные напольные часы на львиных лапах принялись отбивать десять часов. Широкие двустворчатые двери раскрылись и нам предложили пройти внутрь.
Генерал-лейтенант Обручев выглядел серьезно. Высокий, плечистый, с прямым и твердым взглядом, широкими усами и бакенбардами, которые в народе называли «верноподданническими», он казался человеком не только умным, но и властным. Его мундир украшали многочисленные ордена, а на плечах солидно смотрелись эполеты со знаками различия генерал-лейтенанта. Рядом с ним находились генерал-майор Фельдман, полковник Супрунов и подполковник Паренсов.
– Доброе утро, господа, – Обручев внимательно оглядел вошедших офицеров. Мы выстроились перед ним в шеренгу, вытянувшись строго по уставу. – Я рад вас видеть. Всех вас я знаю, кого очно, кого заочно и не раз читал ваши рапорты и донесения. Все мы разведчики, так что начнем резво, по-армейски.
Обручев говорил неторопливо, обдумывая каждое слово. Повод для встречи оказался приятным. Штат ВУК расширили, соответственно подняв «потолок» ряда должностей. В составе ВУКа так же оставалось два отделения, Европейское и Азиатское, но теперь эти должности занимали не полковники, а генерал-майоры, а Обручев стал генерал-лейтенантом.
– Итак, господа, сегодня у нас имеются и персональные поводы для радости. Полковнику Шауфусу присвоен чин генерал-майора, с этого дня он возглавляет Азиатское направление.
– Служу Царю и Отечеству! – вытянулся Шауфус.
– Подполковник Скобелем производится в чин полковника.
– Служу Царю и Отечеству! – щелкнул каблуками Михаил.
– Подполковнику Соколову вручается орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
– Служу Царю и Отечеству! – повторил я за товарищами.
– Есаул Краснов награждается орденом Святой Анны 3-й степени с мечами.
– Служу Царю и Отечеству! – гаркнул донской казак.
Прочих приглашенных офицеров так же наградили – очередным званием, орденом или должностью.
В русской разведке начала закладываться любопытная традиция. Неважно, в каком полку, и в каком подразделении ты служишь. Служи и дальше, одновременно работая на разведку. И тебе не обязательно переходить в штат ВУКа. Как по мне, это было правильно.
Генерал прошелся вдоль шеренги, пожимая нам руки. Следом вручали медали «За Хивинский поход 1873 г». Я получил сразу две, свою и Снегирева. Хорошо, что о нас не забыли. И хотя такие награды вручались всем участникам похода, от рядового до Кауфмана включительно, все равно приятно.
Правда, 4-й Владимир казался куда весомей. Офицеры именно его считали первой действительно «стоящей» наградой. Ну, это не принимая в расчет Георгиев, естественно.
В моем наградном приказе имелась следующая формулировка: «за труды, понесённые во время Хивинского похода, неоднократное участие в авангардных стычках и бое при Кокчуке, а также дальнейшее нахождение в Хиве, направленное для вящей пользы отечества…». Все верно, потрудился я неплохо.
Обручев властно кивнул, и в руках Хладова появилась бутылка коньяка. Раздалась первая шутка. Мы решили, что раз появился такой замечательный случай, то сам Бог велел его отметить. Выбор остановили на ресторане первого класса «Донон». Но вначале генерал-лейтенант Обручев повел Шауфуса для официального представления военному министру Милютину.
«Донон» выглядел великолепно. Хрусталь, паркет, накрахмаленные салфетки, румынский оркестр и первоклассная кухня могли удовлетворить самый притязательный вкус.
Кормили тут превосходно, а сам ресторан был известен тем, что Академия наук устраивала здесь декабрьские приемы, а так же собирались художники «Товарищества передвижных выставок».
Наша компания во главе с тремя генералами заняла лучшие места. В «Дононе» разных гостей видели, сюда и министры иной раз захаживали, но и генералов трудно было причислить к обычной публике. Поэтому и отнеслись к нам со всем возможным вниманием.
Хорошо гуляли, хоть и сдержанно. Затем Обручев, Фельдман и Шауфус нас покинули, и градус веселья резко подскочил вверх.
– Пора нам окультуриваться, – немного путанно заявил есаул Петр Краснов, давая знак официанту поставить на стол очередную бутылку. – Верно ведь, господа?
– Верно! – дружно заревели подгулявшие офицеры. И мы принялись «окультуриваться», серьезно и основательно.
Следующий день выдался тяжелым. Да и проснулся я уже в обед. Два стакана горячего, с лимоном чая, сумели вернуть мне человеческий облик. Время тянулось нестерпимо медленно. Отправившийся на рекогносцировку Снегирев вернулся и сообщил, что Крицкие вернулись и сейчас в их дом уже собираются гости.
– Ты не говорил, кто тебя послал? – требовательно спросил я, желая порадовать Катю неожиданным сюрпризом.
– Никак нет!
– Молодец, гусар! С Рождеством тебя! Держи «петеньку»*. Можешь гулять, Архип, сегодня ты мне больше не понадобишься.
– Премного благодарен, вашвысокобрагородие, – лицо Снегирева расплылось в довольной улыбке. Я точно знал, что один он не останется, знакомых и товарищей у него хватало, ему будет с кем отметить праздник.
Наконец, я облачился в безупречно выглаженную Архипом черную форму Бессмертных гусар, нацепил на себя все свои регалии и награды, надушился одеколоном, накинул шинель и отправился к Кате Крицкой.
Подмораживало. Подул неприятный ветер. На город надвигались сумерки. Я немного прошелся по проспекту, окончательно приходя в себя. В душе играл победный марш, я знал, что выгляжу хорошо. Красноречивые взгляды встречных барышень как нельзя лучше подтверждали самооценку. Все награды и звания мною заслужены честно, стыдиться нечего. А форму гусары умеют носить так, как никто иные.
В одном из магазинов на Невском проспекте я купил букет живых цветов. Приказчик завернул коробочку с подарочным кольцом в красивую бумагу. А затем я взял извозчика и поехал в доходный дом на Сергиевской улице.
Сегодня было 25 декабря, Рождество. Кругом слышался радостный смех и шутки. В глаза попалось несколько рождественских елок. Детишки с визгом катались на горках. Румяные от мороза девушки торопились закончить последние дела и побыстрее сесть за стол. Офицеры, купцы, солидно одетые гражданские и разночинцы покупали последние подарки. В магазинах выстроились очереди. Атмосфера праздника и веселья охватила столицу.
Вторым заводом* – Соколов ошибается, на Волге в то время уже существовало три или четыре подобных завода, правда, не очень крупных.
Киршвассер* – крепкий алкогольный напиток на основе черной черешни с косточками.
Петенька* – пятьдесят рублей. Купюру 1866 г. прозвали так за изображение Петра I на реверсе.
Глава 16
Последние месяцы Катя Крицкая чувствовала себя плохо. Приближался самый тяжелый день в её жизни. На Рождество ощущение безысходности и неправильности происходящего стало всеобъемлющим.
Княжна улыбалась, делала вид, что все прекрасно, но ее сердце буквально обливалось кровью. Она знала, что жизнь ее пошла как-то не так, неправильно, и с ужасом ожидала развязки.
Все закрутилось в чудовищный клубок, где любовь, надежды, послушание родителям и страх сплелись с такой узел, что и не разберешь, как его распутать. Да и можно ли распутать?
А гости тем временем прибывали и прибывали. Князь Крицкий пригласил на Рождество своих родственников, многочисленных друзей и хороших товарищей. В квартиру гости заходили радостные, румяные с мороза, обменивались подарками, шутили, а на сердце Кати неподъёмным грузом лежал тяжкий камень.
– С рождеством тебя, милая кузина! – поздравил ее двоюродный брат Евгений, щеголяющий майорскими погонами лейб-гвардии Семеновского полка. – Что-то ты не в духе! А где Достацкий?
– Опаздывает по своему обыкновению, – Катя пожала плечами. В гостиной было шумно, гости переговаривались и неспешно беседовали, попивая ликеры и ожидая опоздавших, предвкушая великолепный ужин за праздничным столом. За окнами темнело зимнее небо. В доме хорошо натопили, было жарко, но княжна чувствовала, что ее начинает потрясывать.
И тут, несмотря на шум, Катя услышала, как в дверь квартиры постучали, громко и уверенно. Она вздрогнула и поняла – начинается.
– Да что с тобой? – удивился Евгений. – На тебе лица нет.
Катя промолчала, закусив губу и с ужасом смотря на дверь гостиной. Маменька бросила на нее встревоженный взгляд, но молодая княжна не обратила на него никакого внимания.
– Здравствуйте, господа, – в гостиницу вошел Миша Соколов. В руках он держал букет роз, а выглядел так чудесно, что у Кати чуть слезы из глаз не брызнули. Черная гусарская форма, ордена, погоны, южный загар, спокойный взгляд… Почему судьба оказалась такой жестокой? – Поздравляю вас с Рождеством!
Он говорил, улыбаясь и оглядывая зал. А потом встретился с ней глазами и словно споткнулся. Катя не знала, как выглядит со стороны, но, наверное, Миша что-то в ней увидал. Что-то такое, от чего с его лица сползла улыбка, а лицо окаменело. Звенящая тишина опустилась на гостиницу.
– Князь, княгиня, вы позволите поговорить с Екатериной Олеговной тет-а-тет?
– Право, я даже не знаю, – отец, который в сложных ситуациях всегда становился рохлей, спасовал и на сей раз. Он сглотнул, а затем посмотрел на супругу, ища поддержки.
– Я не вижу смысла в такой беседе, – властно заметила мама, смело выступая вперед. – Моя дочь помолвлена, беседовать с вами она может лишь в присутствии своего жениха.
Слова прозвучали. Лицо Соколова застыло, как восковая маска, в нем появилась какая-то бесконечная усталость, боль от того, что его предали. Катя и сама не знала, как ее сердце не разорвалось в тот миг.
– Помолвлена… Вот как… И все же мы поговорим, – Соколов поднял голову и обвел присутствующих таким взглядом, что даже властная маман не нашлась, что сказать. – Екатерина Олеговна, прошу вас уделить мне пять минут.
– Как вам будет угодно, – не поднимая головы, Катя прошла в одну из свободных комнат, пропустила вперед Мишу и прикрыла двери, провожаемая взглядами гостей.
Они молчали. Наверное, молчали больше минуты. Девушка сложила руки перед собой и сжала пальцы до хруста, боялась поднять голову. Она видела лишь начищенные черные сапоги Соколова. Молчал и он.
– Что случилось, Катя? – тихо спросил Миша. – Что с тобой случилось?
– Прости меня, прости, – и тут она не выдержала и тихо зарыдала. Слезы потекли по щекам, она оплакивала свою слабость и горькую судьбу. Она оплакивала свое потерянное навсегда счастье.
– Посмотри на меня, – его рука бережно подняла её подбородок. Он поцеловал ее в щеки, раз и два, стирая слезы. И совсем тихо добавил. – Рассказывай.
– Почему ты не приехал четырьмя месяцами раньше? Почему? Тогда еще можно было все изменить. Почему не писал?
– Я писал. Два письма я отправил из одной лишь Хивы.
– А я ничего не получала. Возможно, маменька с ними что-то сделала, не знаю, – мысли девушки путалась. А затем плотина внутри нее рухнула, слова полились одним потоком. – Маменька весь последний год твердила, что мы с тобой не пара, что ты гусар, а гусары долго не живут. Ради счастья нашей семьи она просила меня одуматься и пожалеть её. Пожалеть ее слабое сердце и душевный покой. Я держалась, честно держалась, но она каждый день внушала, что с тобой мне счастья не видать. И я не смогла ей отказать. На мой день рождения я была помолвлена. Я не смогла отказать! Прости меня Мишенька!
– И кто он?
– Граф Ростислав Достацкий.
– Ясно… Расторгни помолвку, Катя, опомнись, все еще можно изменить, – он поцеловал ее в губы. В тот момент они были у нее ледяными. – Ты не обязана рушить свою судьбу и слушать мать. Одумайся, прошу тебя, ради нашей любви!
Столько было настойчивости и нежности в последних словах, что слезы потекли с новой силой.
– Я не могу… Уже не могу! Нам не быть вместе, прости меня, прости, пожалуйста, прости, – ноги ее подкосились. Она бы упала на пол, если бы не рука Миши. Он подвел ее к оттоманке и усадил.
– Подумай еще раз, Катенька! – попросил он.
– Я дала слово, мама устроила наш брак с Достацким, ничего не изменить. Свадьба через месяц. Прошу тебя, Миша, не мучь меня больше, я сейчас умру!
– Ты ничего мне не написала. Ни строчки!
– Я испугалась, у меня не хватило смелости, – девушка рыдала. – Я ненавижу себя за то, как с тобой поступила, я не достойна тебя…
– А как же наши мечты?
– Они разбиты! О, Боже, Миша, умоляю тебя, не смотри на меня так. Прости меня… и уходи. Пожалуйста! Я сейчас сойду с ума!
– Я желаю тебе счастья, – после молчания, которое продолжалось целую вечность, сказал он. – Прощай!
И Миша ушел, оставив на столе букет цветов и какую-то коробочку в красивой обертке.
Обессиленная Катя Крицкая откинулась на спинку и закрыла глаза. Голова кружилась, в висках бухало. Бум-бум-бум, от этого звука она думала, что сердце ее разобьется. В тот момент она хотела, чтобы оно разбилось, и этот кошмар закончился. Она знала, что предала любимого человека, предала любовь. Предала потому, что не могла сказать «нет» маменьки и Достацкому. Предала потому, что оказалась слабой и не смогла бороться за свое счастье и за свою жизнь. Предала, потому что не смогла подождать еще немного, три или четыре месяца.
Кажется, она потеряла сознание. Издалека она слышала встревоженные голоса, кто-то кричал, чтобы срочно позвали доктора, а она плыла, как в горячей воде. Мысли путались, перескакивали с одного на другое и последнее, что почувствовала девушка, это как ее перенесли на кровать.
* * *
Я вышел из квартиры князей Крицких, держа в руке фуражку и забыв застегнуть шинель. Кажется, швейцар открыл передо мной тяжелые дубовые двери парадной. Не знаю, не помню.
Ветер бросил в лицо пригоршню снега. Все казалось странным, нереальным. Город, фигурки людей, ямщики и лошади, они изменились, став неправдоподобной карикатурой на самих себя. Такого ошеломления я никогда ранее не ощущал. Перед глазами все плясало.
Мысленно я вернулся в прошлое и увидел, как мы с Катей кружимся в вальсе, а ее чудесные глаза полыхают прямо передо мной, полыхают любовью. Я помнил ее мягкие губы и тонкие длинные пальцы, я помнил, как она смотрит на меня, слышал ее шепот «береги себя». Заново увидел, как она перекрестила меня, когда я уезжал в Ташкент.
Какой-то туман приглушил все мои чувства. Я шагал, сам не зная куда. Сердце превратилось в ревущий клубок боли.
– Эй, куда прешь, холера! – из темноты выскочил извозчик. Заскрипели полозья. Он закричал, остановив лошадь в самый последний момент. Животное даже успела толкнуть меня грудью, но совсем не больно.
Я сделал шаг назад и поднял голову. Только сейчас извозчик сумел разглядеть меня. Не знаю, что он увидел в моем лице, но неожиданно перекрестился, побледнел и принялся частить.
– Извиняйте, ваше высокоблагородие! Не признал вас сразу, вон как метель-то разыгралась. Просим прощения, только не убивайте.
У меня и в мыслях не было его убивать. Я просто пошел дальше, а его как ветром сдуло, вместе с лошадью и санями.
– Постойте, господин подполковник, – тут я почувствовал, как меня тронули за руку и обернулся.
Предо мной стоял граф Достацкий – высокий и статный блондин, красавец и хозяин внушительно состояния. Он был без верхней одежды, лишь во фраке и лакированных ботинках, судя по всему выскочивший за мною второпях.
– Что вам угодно? – бесконечная усталость буквально лишила меня всех чувств. Краски мира выцвели, а эмоции пропали. Я и сам не знал, почему к графу, к тому, кто забрал у меня Катю, не чувствую вообще ничего. Абсолютно! Я смотрел на него, как на пустое место.
В голове проскочила мысль – надо сражаться за свою любовь, за свое счастье. Жизнь не терпит слабаков и презирает тех, кто жалеет себя. Но зачем сражаться, если меня просто забыли, отодвинули в сторону, проигнорировали? Катя не смогла и не захотела дождаться моего приезда. Она даже не решилась сказать мне правду! Сражаться надо с ней, а не с Достацким. Он всего лишь пешка на доске.
Всего две строчки, одно слово «приезжай» и я бы бросил надоевшую Хиву и примчался к ней в Петербург. Но Катя ничего не написала. Не предупредила, не позвала, не попросила моральной поддержки. И как подобное расценивать? От обиды на девушку и уязвленной гордости, словно мне надавали пощёчин, перехватило дыхание.
– Вы явились без приглашения в дом князей Крицких, вы довели до белого каления мою невесту, ей вызвали доктора, а ее мать пережила самый тягостный день в своей жизни.
– Что вам угодно? – повторил я, чувствуя, что в душе начало что-то просыпаться. Не знаю почему, но я положил руку на рукоять сабли и граф сделал шаг назад.
– Я требую сатисфакции, – тем не менее, твердо заявил он. Его голос, которым он так красиво пел романсы, буквально звенел от злости.
– Вы? Салонный шаркун требует сатисфакции от боевого офицера? – граф от возмущения захлопал ртом. – Вы ее получите. Присылайте секунданта, я остановился в гостинице «Знаменская», в девятом номере.
А затем я ушел, оставив графа стоять на метели.
Три дня я не вылезал из номера и просто пил. Знаю, алкоголь не может ни в чем помочь, он лишь усугубляет настроение, но я пил, пил как капитан Питер Блад в романе Сабатини, оплакивая свою единственную любовь – Арабеллу Бишоп.
Вот и я оплакивал свою любовь. Привыкнув за последние годы, что у меня все получается, я размяк, потерял форму, разучился держать удар. Но жизнь – она жестокая сука, и не всегда бывает так, как мы задумывали. К тому же, было невыносимо горько от того, что захоти я, прояви свою способность и все бы изменилось в один миг. Мне стоило лишь вспомнить, как внушать людям необходимые тебе мысли. Но я так не сделал, понимая в душе, что поступил правильно, не став навязывать любимой девушке свою волю. И все же раз за разом я возвращался к упущенной возможности.
Крицкая прислала мне обратно коробочку с перстнем. В короткой записке она сообщала, что «по очевидным причинам не может принять мой подарок». Я сжег в камине и записку, и коробку с кольцом.
Прийти в себя помог Георгий Скалон, мой друг со времен Старой Школы. Он каким-то образом выяснил, что я в столице и остановился в гостинице «Знаменская».
– Заканчивай хандрить, Миша! – сказал он. – Ты пережил тяжелый удар, но жизнь продолжается. Вставай, пойдем прогуляемся.
Я ответил ему грубо, сказав, чтобы он выметался из номера и убирался к чертовой матери. Друг не обиделся. Вместе с Архипом он заставил меня принять душ, побриться и наконец-то выбраться в город.
Мы сидели в кафе, пили кофе и молчали – разговор не клеился. Но я чувствовал, что немного ожил.
– Прости меня, старина, – вздохнув, я положил руку на плечо Скалона. – В номере я погорячился, вел себя как последняя свинья.
– Пустое, мы же друзья, Миша. Я понимаю, тебе сейчас не просто.
– Ты знаешь, что со мной случилось? – только сейчас удивился я.
– Ваша с княжной Крицкой история наделала немало шума в высшем свете. Не поверишь, но у тебя появилась множество поклонниц, которые готовы отдать тебе свою руку и сердце.
– Вот об этом сейчас ты мне лучше ничего не говори, – остановил я Георгия. – Кстати, граф Достацкий вызвал меня на дуэль. Будешь моим секундантом?
– Буду, – после раздумий твердо сказал он. – Но ты понимаешь, чем тебе это грозит? Если останешься жив, тебя разжалуют и сошлют на Кавказ или в Сибирь. Ты погубишь свою блестящую карьеру. Подумай об этом.
