Текст книги "Цвет любви - рыжий! (СИ)"

Автор книги: Наранга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

10

Алиса слушала, не веря своим ушам. Она что, на самом деле попала в настоящую, живую сказку? И невероятно молодая бабушка, сидя напротив, попивает чай и говорит об этом всем как о чем-то, ну… Самом обыденном, повседневном, заурядном.

А ведь могла бы Алиса сейчас ждать регистрации на рейс в Италию… Вот чего она там не видала, в Италии этой?! Вот разве есть там такие чудеса?!

– А кто еще тут живет? – сгорая от любопытства, спросила она. – Домов-то двенадцать. Жилых, ты говоришь – шесть…

Любава задумалась, перебирая пальцами кружевной краешек скатерти. Словно решая, что да как говорить. Ее взгляд стал немного отрешенным, будто она перелистывает в памяти старый фотоальбом.

– Ну, есть у нас Мария Степановна, – начала она медленно. – Живет в доме с резными белыми ставнями, на краю деревни. Ставни-то белые, да в окнах обычно темно, не видала я, чтобы свет в них горел. А дом вроде как старый-престарый, вот-вот развалится, да только покрепче многих будет. И сама она совсем древняя на вид. Это когда вообще покажется. А показывается она редко. Раз-другой в году, бывает, сидит себе на лавочке или на крыльце, вяжет что-то бесконечное и смотрит на дорогу. А глаза у нее пустые, будто слепые. Но не обманывайся!

Любава предупреждающе подняла палец, мол, не все здесь то, чем кажется.

– Она – не выжившая из ума старуха. Она – живая летопись этих мест. Знает историю каждого камня, каждого дерева, каждого ручья в округе. Помнит всех, кто когда-либо жил здесь, проходил или проезжал. Помнит их голоса, их судьбы, их радости и горести. Даже то, что случайный ветер мимо проносил. К ней иногда приходят те, кто ищет свои корни, хочет узнать о предках, о старых временах. Она не всегда отвечает, может молча сидеть, да и все. Обычно ее и вовсе не видно. Хоть она всегда там. Но если почует, что человек пришел с честным интересом или с искренней болью – расскажет все как есть. И такое может поведать, что дух захватит и мир перевернется в голове.

Алиса представила себе неподвижную фигуру на лавочке – древнюю слепую старуху, обладающую невероятным знанием и загадочными способностями… и по ее телу побежали мурашки – не сказать, что приятные.

– Я ее не видела.

– Значит, нет тебе в ней нужды, – пожала плечами Любава и продолжила. – Рядом с ней, по соседству, живет Владислав. Молодой еще парень, лет тридцати на вид. Городской, интеллигентный, как и ты. Приехал сюда недавно. Ну как «недавно»… Это если с другими сравнивать. Как-то он это назвал… ах, да, в «творческий поиск». Да так и остался. Говорит, позвало его, и не смог ослушаться. Он – мастер золотые руки. Художник, резчик по дереву, реставратор. Ну это там, откуда приехал. А тут все больше плотник да столяр. Вот скамья от него.

Любава махнула рукой в сторону скамейки. Алиса проследила за ней взглядом. Скамейка как скамейка. А бабушка продолжала рассказ:

– Хоть резьбой тоже балуется. Но не просто режет и строгает – по этому делу у нас больше Трофим. А Владик в каждом куске дерева видит душу, скрытый образ. Из покореженного бурелома, из сухого скрюченного ствола может такое создать... Залюбуешься. Игрушки, что вот-вот оживут, посуду, из которой приятно есть, мебель, что рада тебе, когда садишься. Все у него выходит живое, теплое, с характером. Он ловит настроение леса, с деревьями говорит, спрашивает у них разрешения, если надо немертвое взять. Они ему сами подскажут, что из них можно сделать, какую форму высвободить на свет. Он – воплотитель душ и преобразователь форм. Вот, кстати, кувшинчик и от него у меня, и вот эта крынка…

– А шестой? – не удержалась Алиса, загибая пальцы. – Ты, Трофим, Аграфена, Мария, Владислав... Кто же последний? Шестой житель?

Любава опять на мгновение замялась. Тень пробежала по ее обычно доброжелательному и спокойному лицу. Она отвела взгляд в сторону темного окна, частично скрытого занавесками.

– В том конце улицы, где солнечное поле сменяется лесом, живет Василиса, – произнесла она тихо. Внучке пришлось напрячь слух, чтобы разобрать бабушкины слова. – Тени там уже совсем густые, но ты их не бойся, они все же наши. А женщина она... особенная. Строгая, замкнутая, нелюдимая. Она ткет. У нее в доме – старинный станок, сама его из неведомых обломков собрала и настроила. И ткет она – как музыку играет – полотна такие получаются... на них можно смотреть часами, как на картины. Узоры на них сами складываются – то вдруг проступит лесной пейзаж, где каждую еловую иголочку видно, то звездное небо, то лицо незнакомца, глядящее на тебя из глубины веков, то город какой или событие. Она может выткать судьбу. Исправить ошибку прошлого или... наоборот, запутать нити.

Любава вздохнула и словно очнулась. Голос ее обрел нормальную силу:

– Но просит она за свою работу дорого. Не деньгами, понятно. Частичкой души, что ли. Или бесповоротным обещанием. Или коренной памятью. Так что ходят к ней редко. Только в самых отчаянных случаях, когда уже больше некуда. Власть ее… И темная, и светлая одновременно – или ни та и не другая – очень древняя и очень опасная. С ней нужно быть настороже. А лучше вообще с нею не быть. Она – воплотительница судьбы, но ее дорожки не всегда ведут к свету.

Алиса слушала, зачарованная и напуганная одновременно. Каждый житель деревни представал перед ней не просто человеком, но персонажем из древней легенды, обладателем уникального дара, а то и нескольких.

– А у тебя есть что-нибудь от нее?

Любава вздрогнула и сделала быстрый жест рукой. Выдохнула лишь одно слово:

11

Стекла в окнах задрожали и загудели на разные голоса, а чашки на столе мелко и тревожно зазвенели. Алисе показалось, что в их звоне можно различить тревожные слова.

В тот же миг электрический свет снова погас. В дом вползла вязкая, почти осязаемая тьма. И вместе с ней – звенящая тишина. Звуки пропали: даже угли в печи не трещат. Впрочем, может, они уже прогорели?

Алиса боялась не услышать своего голоса.

– Что это? – испуганно, сорвавшись на шепот, выдохнула она. И с облегчением осознала, что отлично себя слышит.

– Ничего, ничего, – с некоторой озабоченностью в голосе отозвалась бабушка. – Это ляга.

Алиса в темноте почувствовала, как она встала.

– Лягушка? – недоверчиво переспросила Алиса.

– Ну, не совсем лягушка, – в голосе Любавы послышалась вымученная усмешка. – Сидит себе где-то в самой глухой топи старая-престарая, с печку величиной, лягушка-квакушка. Сны свои смотрит. Иногда так громко квакает во сне, что аж земля дрожит...

Опять шутит, что ли? Алиса услышала ее шаги, мимо промелькнула тень.

– Силы там разные есть, – донесся со стороны голос Любавы. Похоже, она подошла к выключателю. – Не наши. Не злые, нет... по большей части. Но чужие. Позабытые, дикие. Спят себе с незапамятных времен в своих болотах, в глубоких бочагах, в топи-трясине. Иногда просыпаются, шевелятся, ворчат что-то. Да кто их поймет-то? Нам их языки неведомы.

Раздался негромкий шелест – похоже, Люба опять провела ладонью по выключателю. Едва различимо донесся ее успокаивающий шепот. И свет вспыхнул. В этот раз он оказался нервным, дрожащим, красноватым. И лампочка ненадолго странно и жутко загудела, словно с чем-то борясь.

Но вот и все! Горит как раньше. Победила лампочка в борьбе со своим неведомым «чем-то». Да будет свет!

– Бузят они иногда. Или любопытствуют. Особенно когда чувствую новую силу. Новую, незнакомую кровь на своей земле. – Любава вернулась к столу, но не села.

Она стояла, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то за стенами дома.

– Что-то сегодня разошлись не на шутку, – пробормотала она себе под нос, и в ее голосе прозвучала озабоченность. – Обычно так не буянят. Чует мое сердце, неспроста это...

– Да кто ж эти «они»? – воскликнула Алиса, уже не в силах сдержаться. – Эти древние силы? Или кто-то другой?

Она обхватила себя за плечи, внезапно ощутив холод. Дикий холод, возникший словно бы внутри ее головы и быстро-быстро растекшийся по телу.

Любава медленно повернулась к ней. Выражение ее лица было серьезным, а взгляд – сосредоточенным. Она положила ладонь Алисе на лоб и прошептала два-три слова, смысл которых остался непонятен. Тут же от ее ладони повеяло жаром – буквально на миг – и Алиса перестала мерзнуть.

– Те, кто живут за рекой, в глухих болотах, – как ни в чем ни бывало ответила ей бабушка. – Кого сюда, на нашу сторону, не пускают наши деревенские… Местные. Свои.

Любава вздохнула словно бы даже с сочувствием. К тем, болотным, чужим.

– Тянет их иногда к свету, к теплу, к человеческому жилью. Пробуют прорваться, потеребить границы. Но не выйдет. Деревня наша крепко стоит. Мы держимся вместе. Зла-то в них нет… Ну или не во всех есть… Просто... сила у них такая… тяжелая, темная. От нее и свет гаснет, и техника барахлит, и в голову дурные мысли лезут. Ничего страшного, – повторила она, на этот раз прозвучав совсем неубедительно. – Это редко бывает. А чтоб вот так… совсем редко. Надо переждать.

По тому, как Любава сжала губы и как внимательно вслушивалась в тишину, было ясно, что «ничего страшного» – это лишь формулировка типа «все под контролем» из голливудских фильмов. На самом деле все, мягко говоря, «несколько серьезнее» и может по-настоящему угрожать деревне. А, значит, и ей, Алисе, внучке бабушки-волшебницы.

«Ну конечно, – подумала Алиса, – пытается успокоить перепуганную студентку, горожанку тепличную, к тяготам непривычную».

– Они... очень опасные? – стараясь выглядеть спокойно, спросила она.

– Для тех, кто сам к ним пойдет, кто проявит глупость и самоуверенность – да, – прямо, без прикрас ответила Любава. – Любопытных и наглых гордецов они не терпят. Могут и запутать, и в трясину завести, и навязчивыми видениями замучить. Могут и погубить. И поработить. Но к нам, в сердце деревни, они не суются. Силы не равны. Наша воля и связь с этой землей – сильнее. Так что спи без тревог. Просто запомни правило: не ходи одна за реку. Никогда. А лучше вовсе к ней не подходи за околицей. Только в деревне. И не слушай, если кто позовет оттуда знакомым голосом. Или помощи попросит. Прикинется ребенком-потеряшкой или принцем раненым… Да хоть мама родная, хоть отец, хоть возлюбленный, хоть я сама… Не они это, запомни крепко. Не они, а морок. Ладно? Договорились?

Алиса молча кивнула. Ей вдруг очень, до дрожи в коленках, захотелось остаться навсегда в этом безопасном домике, никуда не ходить одной, особенно – из деревни, а уж точно – с наступлением темноты.

Любава вздохнула, подошла к окну и посмотрела в непроглядную темень снаружи. Что она там могла разглядеть – в полной-то темноте и через листья плюща, прижавшегося на ночь к стеклу? Или она не глазами смотрела, а как-то иначе?

12

Любава допила чай и аккуратно поставила чашку на блюдце. Ее глаза, обычно яркие и живые, подернулись туманом задумчивости.

Алиса приготовилась слушать. Мама никогда ничего о прабабке не рассказывала.

– Сильная она была женщина, – начала Любава, и ее голос приобрел повествовательные, немного певучие интонации. – Мудрая и стойкая. Пришла сюда из дальних краев. Там у нее случилась страшная беда. Дом их сгорел дотла во время большого пожара. Осталась она совсем одна, без рода, без племени. И пошла куда глаза глядят. Долго шла. Может, недели. А может, месяцы. И дорога привела ее сюда.

Алиса слушала, затаив дыхание. Представляла себе одинокую фигуру на бесконечной пыльной дороге.

– Сколько ей было? – не удержалась она.

Бабушка улыбнулась.

– Да вот прям как тебе сейчас. Хотя погоди… Младше. Тогда ведь раньше взрослели.

Алиса охнула. Вот так остаться совсем одной… Но можно же поискать родных… Или не было никого? Можно пристроиться куда-нибудь – хоть посудомойкой, хоть официанткой, хоть уборщицей, хоть гувернанткой…

Тут у нее возникло справедливое подозрение, и она спросила:

– Это когда же было?

Любава задумалась, взгляд ее стал отсутствующим, будто она пролистывает в памяти древние фолианты.

– Ой, давно, родная. Очень давно. Тогда еще… – она замолчала, подбирая нужные слова, чтобы соотнести свою память с событиями внешнего мира. – У нас тут время по-своему течет.

Алиса кивнула и рискнула зайти прямо.

– Баба Люба… – голос ее дрогнул. – А сколько же тебе лет?

Любава рассмеялась.

– А кто их, голубушка, считает? Годы – они как листья на дереве: одни опадают, другие отрастают. Главное – корень крепкий да чтобы сок внутри ствола бежал. А сколько колец – не суть важно.

Алиса согласно кивнула. Хоть и не поняла, как это так получается.

А Любава продолжила свой рассказ:

– Так вот. Пришла она сюда, моя матушка. Изможденная, голодная, в рванье. Накормили ее, обогрели, дали одежонку. А ночевать никто не пустил. Не принято чужих пускать. Нельзя. А было тогда в деревне четыре свободных дома. Заброшенных. В один такой она и вселилась. Вот в этот самый.

Алиса с новым интересом оглядела горницу. Стены, срубленные из толстых бревен, вдруг показались ей не просто старыми, а по-настоящему древними. Познавшими дыхание веков, хранящими неведомые тайны давно забытых людей. Если «тогда еще» дома уже были заброшены, сколько ж они простояли до того…

– Сюда? – ахнула она. – Она зашла именно сюда? Этот дом такой старый?!

– Да, Лисонька, именно сюда, – подтвердила Любава, ласково погладив ладонью грубый деревянный стол. – Дом тогда стоял пустой, без хозяев. Что с его прошлыми хозяевами случилось – того не ведаю. Василиса знает, но ее спрашивать – себе дороже. Мария помнит, но… да бог бы с ними.

Любава повторила жест, который Алиса уже видела. Уж не отгоняет ли она зло? Но спрашивать не решилась.

– Дом-то был крепкий, не тронутый огнем или лихом. Ему и тыща лет нипочем. Вошла она в эту самую горницу, перекрестилась и осталась. Стала хозяйкой. Обживалась потихоньку.

Любава задумалась, словно решая, что говорить, а чего – не стоит.

– А потом… потом случилась беда на всю округу. Засуха. Страшная, беспощадная, ни капли дождя. Речка наша обмелела, превратилась в жалкий ручеек. Родники, что ее питали, иссякли. Земля потрескалась, урожай гиб на корню. А с болот, что по ту сторону, и вовсе напасть пришла – загорелись торфяники, а от них – леса. Горело все, дым стоял коромыслом, солнце сквозь него глядело кровавым оком на мир. Всем было плохо. И людям, и скотине, и… другим нашим соседям.

– Каким другим? – не удержалась Алиса, хотя догадывалась.

– Тем, кто в тех самых болотах и топях живет, – тихо сказала Любава. – Им тоже несладко пришлось. Жара, дым, огонь – все это губительно для их природы не меньше, чем холодное железо. И вот матушка моя вышла как-то вечером на самый высокий холм за деревней. Встала там, раскинула руки и… стала звать ветер. Уж не ведаю, кто ее надоумил. Кто научил говорить с ним. Шептаться да просить, уговаривать.

Алиса живо представила эту картину: девушка, воздев руки к небу, стоит посреди пожелтевшей от зноя травы и все шепчет и шепчет слова, умоляя ветер принести сюда дождь…

– Целый день и всю ночь она там простояла, не сходя с места. А под утро… зашевелился воздух. Сначала слабо, робко. Потом все сильнее. И как набрал силу – принес с собой влагу. Пригнал тучи – грозовые, тяжелые, чернющие. И хлынул ливень. День за днем, непрестанно. Прям как Вселенский Потоп, только наоборот, потому как все не умерло, а ожило от этого дождя. Река вышла из берегов, наполнилась до краев. Пожары потухли. Земля напилась и зазеленела.

– И все? – выдохнула Алиса. – Просто так? Она попросила – и он послушался?

Любава бросила на нее строгий взгляд, и ее лицо обрело серьезность.

– Не послушался, а согласился помочь. И не просто так, дитя. Что-то, бывает, и дается вроде бы просто так, да всегда рождает последствия. А что-то и сразу имеет свою цену.

13

Алисе снилось, что она идет долго – целую вечность. Бредет по дорогам и тропинкам, а то и вовсе без оных. Ноги гудят от усталости, избиты-истерты, все в мозолях.

За плечом – убогий узелок с жалкими пожитками. В сердце – ледяная, всепоглощающая пустота. Все потеряно, все сгорело и даже пепел развеян. Осталась она одна-одинешенька, без роду, без племени.

Куда податься? Не знает. Просто идет и идет куда глаза глядят, день за днем. Под пронизывающим ветром, под изнуряющим солнцем, под моросящим дождем. Ночует где попало, ест что придется – где соберет ягод, где выпросит подачку.

Она уже почти забыла, откуда шла, исхудала до крайности и едва переставляет ноги.

И вот впереди показалась очередная деревенька. Над трубами вьется дымок.

Алиса поплелась туда, собрав последние силы, постучалась в первый же дом. Выша к ней женщина, впустила, поохала, накормила-напоила, но спать не уложила. Нельзя, говорит, чужим в их домах ночевать – беда будет. «Никто тебя не пустит», говорит.

Алиса обреченно кивнула – против традиций не попрешь. Но заночевать-то она может и под кустом, привычное уже дело. Дни пока теплые стоят, до осени далеко. Закинула свой узелок на плечо и побрела через всю деревню, благо в ней домов-то всего с дюжину.

Странно выглядела та деревня: ни детей, ни скотины… Да и люди словно попрятались. Действительно, что ли, беды от нее ждут? Но не чумная же она, в самом деле. Была б чумной – давно бы сгинула.

Остановилась напротив одного из домов. Вроде такой же, как остальные, а чем-то все же не такой. Пригляделась – а и тропинки к калитке не видать, и окна закрыты, несмотря на жару…

И чувство от него какое-то особенное: словно бы притягивает к себе. Пустой, что ли, дом стоит? По виду не скажешь: ухожен, даже покрашен, как у богатых купцов. Впрочем, в этой деревне все, видать, богаты – если по домам-то судить.

И направилась она к тому дому. Отворила калитку, толкнула дверь. Та поддалась без усилия, будто петли только что смазали. Внутри и лавки, и столы целы, даже посуда на месте. Дрова у печи лежат – только топи.

Пылью-паутиной подзаросло, но так-то прям порядок… И живые цветы на окнах! Яркая герань, а еще странные вьюнки и трава с серебристыми листьями, с белыми цветами на высоких длинных стеблях. Как же это так?

– Эй! Есть тут кто?! – прокричала Алиса.

Прокричать-то прокричала, да вышло едва слышно. Очень она устала.

В ответ – тишина. Да похоже, и вправду никого нет. Как же так – в такой деревне и такой пустой дом? А цветы кто поливает, коли пустой? Может, хозяева отошли и скоро вернутся? А пыль-паутина тогда откуда?

Ну вернутся – так вернутся. Пусть тогда и выгоняют. Нет больше сил. Алиса бросила свой узелок на запыленный пол.

– Здесь, – прошептала она осипшим голосом. – Останусь здесь.

И только это произнесла, как что-то словно шевельнулось. Будто сдвинулось прозрачное покрывало – и не видно его, но свет несколько иначе проходит через воздух, тени падают по-иному.

Глядит Алиса – а нет на полу больше пыли, и паутины в углах нет. И печка уже горит, трещат в ней дрова.

– Что за чудеса, – пробормотала она и села прям как есть на пол от удивления.

Там и уснула. А утром ждала ее каша в чугунке да ломоть хлеба. И большой кувшин кваса.

– Ох, столько-то мне не осилить… – вымолвила Алиса, – но спасибо тебе, кто б ты ни был, век благодарна буду!

Никто ей не ответил. Поела, осмотрелась. Нашла баньку – а та уже истоплена… Отмылась, думала рванину свою постирать – а той уже и не узнать. Стала ее одежа вся новая, какой была при первой примерке.

Немножко поопасалась, но вышла-таки на прогон, людей посмотреть, спросить хоть кого – что тут творится-то такое, кому ей кланяться, кого благодарить. Глянь – мужичок на подводе едет. Она к нему.

– А-а, – говорит мужичок, – новая душа у нас! Здорова будь, милая.

– И тебе не хворать, добрый человек… – начала было Алиса, но возница ее прервал:

– Знать, принял тебя дом-то Панкратов… А говорили-то… Йех! Пшла, залетная! – и лошадь тронулась, увлекая за собой подводу.

Алиса немного растерялась, оглянулась на дом, на улицу, на мужичка… А от телеги и след простыл.

И пошла она тогда по соседям, знакомиться… К одному дому подходит – не пускает ее калитка, к другому – та же история.

«Да что же у вас тут такое!» – не находит слов Алиса.

Даже в тот дом, где ее женщина накормила, не может войти. И не видать никого кругом, жителей-то. Словно и нет их.

Так и осталась она тут жить: вроде бы среди людей, но и совсем одна. Чужая. Никто от нее не отворачивался, никто не обижал – ведь никого она и не видела.

А беду-то в деревне, похоже, ждали не напрасно.

Однажды заспалась Алиса до полудня. Вышла на двор и ахнула. Солнце немилосердно палило словно бы уже не первую неделю. Земля лежала иссушенной, растрескавшейся. Трава пожухла, деревья потеряли листья.

Спустилась к речке – а та обмелела до жалкого ручейка, обнажив каменистое дно.