Текст книги "Цвет любви - рыжий! (СИ)"

Автор книги: Наранга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

40

Они шли по ячменному полю, и с каждым шагом чувство беды становилось все явственнее. То там, то здесь золотые колосья, издали казавшиеся здоровыми, оказывались покрыты черными пятнами. Кое-где стебли изламывались под неестественными углами, напоминая скрюченные пальцы.

Филимон отходил от них подальше и глухо ворчал.

Владислав останавливался у каждого такого места. Он не произносил заклинаний и не совершал сложных ритуалов, а просто садился на колени, закрывал глаза и прикладывал ладони к земле, словно прислушиваясь к ее пульсу.

Алиса видела, как от его пальцев по почве разбегались легкие, едва заметные волны тепла. Они были похожи на зыбь от упавшей капли, но не в воде, а в самой материи мира. Там, где волна проходила, черные пятна на колосьях бледнели и осыпались прахом, а скрученные стебли с тихим шелестом распрямлялись, принимая естественную форму.

Казалось, сама земля вздыхает с облегчением.

Это напоминало тихую, кропотливую работу садовника, выпалывающего сорняки. Неспешную и ненапряженную. Но после каждого такого исцеления Владислав бледнел, и на его лбу проступали капельки пота. Любава, идя следом, молча подставляла ему плечо для опоры, и Алисе казалось, что часть бабушкиной силы тонким ручейком перетекает к мастеру, подпитывая его.

После одного из таких исцелений они решили отдохнуть. Неспешно перекусили, а Владислав и Любава еще и заправились остатками целебного меда и повеселели.

– Надо ж, Залесье-то вон где, рукой подать… А мы еще тут… – невесело усмехнулся Влад.

– Да уж, близок локоток, а не укусишь, – в тон ему ответила бабушка.

Алиса на глаз прикинула, сколько они уже прошли по этому полю, сколько еще осталось, и вздохнула. Так они еще часа два проковыряются. И тут она вспомнила, о чем хотела спросить.

– Влад, а кто такой Кад Годдо?

Мастер в этот момент отхлебывал воду из фляги и чуть не поперхнулся.

– Ты знаешь больше, чем думаешь, – ответил он, прокашлявшись. Но Алису это не удовлетворило.

– Ну правда, кто?

– Не кто, а что, – поправила ее Любава. – Старая история. Влад ее нам принес. Но и здесь о ней поминалось в сказках. Спой, Владик?

Вместо ответа он молча окинул взглядом поле. Потом закрыл глаза, подставив лицо горячему солнцу. И вдруг запел. Голос у него оказался ожидаемо приятным, низким, волнующим. В нем чувствовалась сдержанная мощь и глубина.

Песня полилась свободно и казалось, что она растекается по полю, довершая начатое исцеление. Он пел на каком-то другом языке, Алиса никогда такого не слышала. Она не понимала слов, но смысл удивительным образом проникал в нее напрямую:

Был я и каплей дождя, и звездным мечом, Пеной морской и звуком трубящего рога, Был головою отрубленной и палачом, И пузырящимся пивом, и пыльной дорогой.

Я простирался над лесом, стелился травой, Я прогрызал под землею глубокие норы – В Крепость Высоких Небес* устремлялись за мной Птицы ветров – и людей вознесенные взоры.

Я был струной, я был голосом водопада, Змейкой ручья, что вьется между камней. Так я сложил для страны поднебесного града Лучшую песню из всех, что звучали над ней.

Видел, как морю подобные, хлынули рати, Как захлебнулись на стенах и прянули вновь, Видел волшебников, рыцарей, черни и знати, Равно одну проливавшие алую кровь.

И, в час последний, когда не осталось надежды, Видел, как волнами зашевелился лес – Больше не будет, и не было этого прежде – Встал он на корни, стволами наперевес.

Буки и грабы, осина и дуб коренастый, Тис и каштаны – против железа и перьев – Двинулись молча на рыцарей лавой** ужасной Так начиналась великая Битва Деревьев…***

– *Крепость Высоких Небес – Каэр-Hевенхир (вал.) **Лава – один из вариантов кавалерийской атаки, а также жидкая магма, изверженная вулканом. ***Битва Деревьев – Кад Годдо (вал.) –

Он улыбнулся устало, но в глазах его горел огонек воодушевления.

– Битва Деревьев, – кивнул он. – Старая история. Вот мы с лешим ее немножко и обновили… Пока Любава всех не залюбила.

Бабушка зыркнула на него.

– А тебе бы всех задеревенить. Мало люди дров наломали? Все силой да силой…

– Дров-то да, дров мы можем, – хмыкнул мастер деревянных дел. И тут же посерьезнел, – Скоро до залесских дойдем, будем там поленницы разбирать.

Еще немного посидели молча, наслаждаясь солнечным покоем. Алиса искоса посматривала на Владислава, любуясь его профилем. Он поймал ее взгляд, и она быстро выпалила внезапно выскочивший из памяти вопрос:

– А откуда у тебя коврик с айретаном?

– Какой еще коврик? – Бровь Влада поползла вверх.

– На стене, в твоем доме.

– Ты была в моем доме? Как ты смогла войти? – Вверх поползли уже обе брови.

– Ну… не одна… меня туда тетя Ася привела…

– Василиса привела тебя в мой дом?! – Владислав сел прямо и вытаращился на Алису. Она, смущаясь, продолжила:

– Да, и там на стене был этот коврик, а на нем был вышит этот айретан. Мы на него смотрели, а он показал трубой на северо-восток. Любава говорит, это была подсказка, где искать тебя…

41

Еще какое-то время они шли в задумчивом молчании. На горизонте уже показались первые дома деревни. По виду она была раза в три, а то и в четыре больше бабушкиной.

Чем ближе они подходили, тем тревожнее становилось на сердце у Алисы. Воздух здесь был тяжелым и душным. Попахивало гнилью. А еще несло дымом, но не из печки, а как от недавнего пожара.

Иногда налетало облако сладковатой, но при этом едкой пыльцы. Она раздражала нос и горло, заставляла чихать и кашлять.

А вот и деревня. Ближние к полю дома стояли криво, некоторые почти развалились, их стены покрылись мхом. Древесина глубоко растрескалась. А один из домов и вовсе сгорел, осталась только обугленная печка да круг из головешек и паленой земли.

Деревня с этой стороны выглядела так, будто ее оставили на произвол судьбы. Но дальше виднелись и жилые дома, и деревья, и пышные цветники. Бедствие, каким бы оно ни было, пока прошло только краем. Или это продолжается уже давно, постепенно распространяясь от околицы к центру?

А вот появились и жители. Угрюмые и перепуганные, они вышли навстречу гостям. В сухопаром мужчине с обветренным лицом, что возглавлял их, Алиса узнала Владимира.

Филимон остановился, принюхиваясь. Он явно не доверял этой деревне и собирался быть настороже.

Разглядев пришлых, Владимир повеселел, приветственно махнул рукой. Что-то сказал своим людям, и они тоже замахали руками, донеслись радостные крики. Когда путешественники подошли поближе, сбежалась уже почти вся деревня.

Владимир низко поклонился званным гостям, а потом всех поочередно обнял. Алиса заметила, что в уголках глаз у него блеснули слезы.

– Дождались-таки. Уж думали, все, конец. Каждый день, почитай, по несколько из нас выбывает. Вон, у ручья, Настасья вечером упала, домой-то принесли, но так и слегла, лежит, не встает. И у Петрака дети... – он махнул рукой, не в силах договорить.

Влад кивнул и, не тратя слов, принялся за работу. Он обошел деревню по околице, прикасаясь к земле, к стенам домов, к чахлым, полумертвым деревьям. Он шептал им на том же древнем языке, что звучал в песне, и из его пальцев струился мягкий, зеленоватый свет, оказывавший живительное воздействие.

Там, где он проходил, пятна на стенах бледнели и осыпались, трещины стягивались, будто зарубцовывались раны. Воздух становился чище.

Но это стоило ему немало усилий. Любава шла рядом, неотступно, положив руку на плечо мастера. Однако и ее ресурсы были не безграничны. Лицо побледнело, губы плотно сжались. Алиса видела, как на висках у бабушки проступила седина, которой еще утром не было.

Когда они, завершив круг, добрались до самого большого и пока еще крепкого дома на окраине, оба, как подкошенные, рухнули на землю. Их лица были пепельно-серыми, а одежда – мокрой от пота. Жадно глотали они колодезную воду из крынки, поднесенной заботливыми жителями.

– На время, – выдохнул Владислав, с трудом отрываясь от воды. – На месяц, от силы на два. Потом все вернется. Корень подгрызен не здесь, оно глубже. Мы сняли лишь симптомы, как промыли и обеззаразили гниющую рану, наложили повязку. Если б причина была снаружи, этого бы хватило. Но она внутри, и она не устранена.

Он разделил с Любавой остатки целебного меда и откинулся на землю.

– Спасибо Трофиму, теперь не умрем, – грустно пошутил он.

Влад лежал в полном изнеможении, раскинув руки, стараясь восстановить хотя бы часть сил. Любава прилегла неподалеку на предложенную жителями циновку.

Алиса, не в силах сидеть сложа руки, решила пройтись по деревне. Она разглядывала пустующие, оскверненные напастью дома окраины, видела испуганных детей, прятавшихся за юбки матерей, и стариков, с надеждой глядящих на нее.

Она видела высокие кроны деревьев-стражей там, где разрушение не коснулось деревни. Видела она и пустоту голубого неба вместо листьев в тех местах, где деревьям-стражам следовало бы быть. И в ее сердце что-то стронулось, сложилось.

Озарение – внезапное, ясное и неоспоримое знание пришло к ней. Не из разума или памяти, а словно бы из каждой частички ее тела, из самой ее крови, из пробуждавшейся постепенно силы, что связывала ее с этим миром. Она просто знала, что должна сделать.

Алиса достала из рюкзака сверток, бережно хранимый все это время. Три будущих дерева. Три «зачатка жизни», как сказала когда-то Любава. Вот – каштан-страж, подаренный ей в саду, теплый и живой. Вот – хрупкий росток от Древняка, спасенный у подножия мертвого исполина, – символ возрождения из праха. А вот и крепкий тяжелый желудь, подобранный ею в глубине Дальнего леса. Тоже сгодится, пусть это и обычный дуб, вырастет когда-нибудь в могучее дерево.

Она обошла деревню и выбрала три самых разрушенных, самых заброшенных дома. Похоже, они стояли на стратегических точках, образующих как бы треугольник. Или просто потому, что рядом не оказалось других деревьев-стражей? Вот и ударила порча по ним в первую очередь.

Рядом с каждым она опускалась на колени и рыла ямку. Прямо руками, чувствуя под пальцами холодную, липкую, больную землю. Она вкладывала в каждую лунку по саженцу, как мать вкладывает ребенка в колыбель, присыпала той же землей, словно укрывая одеялом, и поливала оставшейся воды из своей фляги, набранной в Диком Лесу и смешанной еще тогда с парой капель целебного меда.

42

Владимир, весь сияя от радости, подошел к Алисе и, указав на каждый из возрожденных домов, торжественно объявил:

– Отныне это твои дома, хранительница. В них можешь останавливаться ты и твои спутники, когда путь будет лежать через наши земли. Для чужих правило строгое, сама понимаешь, но ты… ты им теперь своя, они тебя и твоих друзей не тронут. Кровью и даром своим это заслужила.

Дом, рядом с которым теперь рос потомок Древняка, оказался самым большим и прочным. Сейчас, после чудесного преображения, в нем появилось что-то неожиданно гостеприимное и уютное, будто он сам был бы рад принять путников.

– Этот дом, – объявила подошедшая Любава, – отныне будет гостиным, гостевым. Для всех, кто приходит с миром. Чтобы больше никто не ночевал под открытым небом. Дерево проследит за сим!

Сказала, как припечатала, и никто не осмелился возразить или усомниться в ее словах.

Подошел и Владислав. С восхищением смотрел он на Алису. Восстановленная деревня вернула силы всем, кто в ней был, в том числе – ему и Любаве. Теперь можно было праздновать победу. Победу полную и безоговорочную.

В лучах заходящего солнца резная тень колодца красиво падала на свежевыросшую траву, густую и пышную... Кажется, или она шевелится?

Да это же кот! «Эка невидаль в деревне», можно было бы сказать. Но сказать так нельзя, поскольку до сих пор в обеих деревнях Алиса видела только одного кота, и звали его…

– Котофей? Ты ли это? – изумилась она.

– Ба, Котофей Игнатьич пожаловали… – раздался позади насмешливый голос Любавы. – Рыбки изволишь или чего посущественнее? Так у нас того нету, попроси у хозяев наших, они как раз пир затевают, пригласят и нас, и тебя.

Однако огромный дымчатый кот на нее даже не посмотрел. Он сидел в траве, в тени колодца, уставившись на Алису круглыми зелеными глазами.

«Вроде, в прошлый раз были желтые? Или серые? Не поймешь этих кошек…» – подумала Алиса, прикидывая, как бы отойти от усатого подальше. Мало ли, что у котика на уме. И как он тут, вообще, оказался?!

А кот посмотрел-посмотрел, да и подошел ближе. Ткнулся лбом ей в колено, даже вроде бы что-то муркнул, потерся о ноги и гордо удалился в сторону околицы, задрав пушистый хвост. Только его и видели.

– Хм… И что это было? – только и смогла произнести Алиса ему вслед.

– Кот. – Рассмеялся Владислав. – Наш, деревенский.

– А… откуда он тут?

– Так он и их деревенский. – Снова рассмеялся Влад.

– Как это? – не поняла Алиса.

– Как у котов. Ты думаешь, он твой. Сосед думает, что его. А на самом деле это вы – его, а он – свой собственный.

Алиса немного обдумала эту мысль и нашла ситуацию, конечно, забавной, но все же непонятной. Далековато как-то.

– А не далековато ему туда-сюда-то бегать? – тут же спросила она.

Влад посмотрел на нее с улыбкой.

– Это ты спрашиваешь? Ты?! Госпожа древостражей, гранд-матерь Залесья, супер-вумэн всея Дальнего Леса и Темного Подлесья, госпожа Изнанки Бытия? Я вырежу о тебе комикс на стенах твоего дома! Ха! Нет, пусть лучше Василиса соткет гобелен с повествованием об этом подвиге. Она может сделать такой, чтобы на нем все двигалось, как в кино…

Алиса ошарашенно посмотрела на него, а потом рассмеялась – и смеялась, смеялась – долго не могла остановиться. Аж заболели бока. Никогда в жизни она так не смеялась. Владислав с пониманием кивнул:

– Свежий воздух, здоровое питание. Целительные свойства деревни. Поэтому-то я сюда и переехал.

Алиса снова покатилась со смеху, но теперь уже вместе с Владиславом. Это сказывалось снятое напряжение. Все страшное – позади. Они победили.

Они неизменно побеждали. Сначала сделали, казалось, невозможное – спасли Влада. Потом совершили немыслимое – изгнали порчу из Залесья и насадили в нем новые деревья-стражи, да еще какие! Потомок самого Древняка…

Посадили их взамен порубленных когда-то жителями то ли со страху, то ли по глупости – Алиса еще попросит рассказать эту историю подробнее. А сейчас время радоваться и праздновать!

Стемнело, но в деревне было светло. На большой площади пылал огромный костер, в домах горели окна, по веткам деревьев и травам пробегали мерцающие огоньки. Светлячки и злотницы носились в воздухе, а в садах и на клумбах благоухали и источали сияние ночные цветы.

Сначала местные закатили большой пир: вынесли длинные столы, застелили их и уставили яствами. Парни вырядились скоморохами и потешали остальных.

Потом устроили пляски, и вот тут уже разгулялись по-настоящему. Веселье в эту ночь плескало через край – возможно, по верхушкам крон Дальнего леса докатывалось и до самых холмов. Кто знает, может, молодой Древняк, что вырос там на месте старого, тоже притоптывал да прихлопывал, а древние заросшие мхом лесовики недовольно ворчали в своих чащобах.

Алиса быстро освоила простые движения и плясала вместе со всеми. Вот чего бы от себя совсем не ожидала еще пару дней назад. Что-то в ней стремительно менялось – то ли из-за резкой смены обстановки, то ли от близости привлекательного мужчины, то ли под действием силы, прораставшей в ней (или даже сквозь нее).

43

Ночь они провели в уютных мягких кроватях в новом гостевом доме. Рядом со стремительно растущим юным деревом-стражем. Ночной воздух был приятен и свеж. Он пах молодой листвой и цветами.

Звезды сквозь чистое оконное стекло казались яркими и близкими. Алиса лежала, укрытая домотканым одеялом, смотрела на них и слушала, как сын Древняка за окном перешептывается с ночным ветром – листья тихонько позвякивали, словно стеклянные колокольчики.

Она чувствовала едва уловимую, но прочную связь с тремя своими деревьями, а через них – и с другими, пока отзывавшимися неохотно. Но они примут ее! Обязательно примут.

Они были живыми якорями, они держали здесь пространство, создавая невидимый круг, не давая внешней порче и внутреннему унынию вернуться.

В ней поселилось новое, странное и волнующее ощущение – быть частью чего-то большого и, одновременно, воспринимать это как часть себя. Быть не просто нужной, а действительно необходимой. Хотя это, последнее, никак невозможно было ни объяснить, ни даже пытаться понять.

Но она все же пыталась. В самом деле, почему? В чем ее исключительность? Она ведь просто посадила деревья… Мог бы и Владик, если бы саженцы были у него. И Люба могла бы, уж Люба-то точно... Откуда же тогда это чувство, будто нашептываемое извне, но при этом идущее изнутри?

С этими мыслями она и уснула. И приснился ей дракон. Черной тенью покрыл он небо, затмевая звезды. Сотни айретанов, трубя и барабаня, сопровождали его. Он пролетел над деревней и сел прямо в Ближний лес. И дрогнул лес, и пал в один момент, не осталось от него и деревца.

А она, Алиса, стояла рядом с тем местом, но не могла даже пошевельнуться… Чтобы бежать? Да черта с два! Чтобы защитить! Чтобы напасть на него и уничтожить! Как он посмел?!

Но она стояла без движения, а голова монстра медленно поворачивалась к ней. Блеснули голубыми алмазами его глаза, и она их узнала. То были глаза потустороннего льва! Того, кто спас их… Но почему же теперь…

Алису выволокло из сна будто за шиворот и швырнуло в кровать. В ее мягкую удобную и теплую кровать в надежном гостевом доме, защищенном сыном Древняка и силой двух величайших волшебников: Любавы и Владислава.

«Это только сон», – прошептала она и перевернулась на другой бок.

Утром жители, счастливые и полные надежд на светлое будущее, устроили им проводы. Они принесли дары – простые, но сделанные от всей души и заряженные благодарностью.

Владиславу торжественно вручили резной посох из прикорневой части дикой яблони, который, как они объяснили, должен помочь ему чувствовать болезни земли еще острее. А если земля здорова, то можно через этот посох черпать из нее силы для исцеления.

Любаве подарили большой платок, собственноручно вышитый Настасьей – той самой, что слегла незадолго перед их приходом в деревню, а теперь была здорова. Особые травы, вплетенные в нить, и волшебный узор должны были помочь сохранить ясность ума даже в самой гуще колдовских бурь и оберегать от дурных чар.

Алисе же старшая из женщин – сухонькая старушка, что больше всех плакала накануне, – вручила изящную деревянную заколку для волос. Она была вырезана из темного, почти черного дерева, инкрустированного крошечными мерцающими самоцветами, похожими на застывшие капельки утренней росы.

– Это не просто украшение, свет очей ты наших, – объяснила старушка. – Она поможет тебе быть услышанной. Теми, с кем заговоришь. Слова твои, даже невысказанные, будут вернее ложиться на сердце слушающего, находить дорогу к самой душе.

Алиса с глубокой, искренней благодарностью приняла подарок и сразу же, не глядя в зеркало, ловким движением заколола им непослушную прядь волос. Она тут же почувствовала легкую прохладу, разлившуюся по коже головы, и ей показалось, будто ее собственные мысли стали чуть яснее и упорядоченнее.

– От всего Власого Дара вам низкий поклон и вечная слава. Всегда приходите и что угодно просите, не откажем, – на прощание сказал им Владимир и каждого крепко обнял. И еще человек десять из деревни обняли их поочередно. Видимо, то были самые почтенные из жителей.

Попрощавшись с окрепшей и воспрянувшей духом деревней, Влад, Любава и Алиса тронулись в обратный путь. Дорога домой лежала через то же самое ячменное поле, но уже очищенное и сияющее здоровьем, а затем – через лес.

– Что за Власов Дар такой, а? – спросила Алиса, когда они отошли достаточно далеко.

Влад хмыкнул.

– Это они Залесье свое так называют. Для них наша деревня – Залесье. А их собственная – Власов Дар. Наш Дальний лес для них – ближний, но называют они его Охранным лесом. По крайней мере, ближнюю к себе часть. А наш Ближний лес для них Борис-лес. Но и у нас его тоже так, бывает, зовут.

Алиса кивнула. Про Борис-лес она от кого-то уже слышала.

Они шли по золотистому ячменному полю, которое теперь дышало жизнью. Ветер гулял по нему, нагоняя спелые, шуршащие волны. Алиса осторожно гладила колосья, а Филимон бежал впереди, весело помахивая хвостом и вспугивая полевых птиц. Однажды ему удалось даже поднять стаю куропаток, улетевших от него, заполошно махая крыльями.

Солнце поднималось все выше, обещая ясный, жаркий день. Вскоре они достигли опушки Охранного леса, манящего прохладной сенью деревьев. Они остановились на самом краю, присели в тенечке на границе солнечного света, чтобы перевести дух и осмотреться перед входом в чащу. Бдительность – это последнее, что можно позволить себе потерять.