Текст книги "Пьяный некромант и семейные ценности (СИ)"

Автор книги: Mediocre

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Штольц в ответ только мягко улыбнулся: видимо, ответить Алексею III “не ваше дело” он все же не мог себе позволить, а говорить правду не хотел… Император помолчал несколько минут, раздумывая, а потом также медленно кивнул:

Глава 10

Мы остались в племени еще на несколько дней – я хотел закрепить свой навык и убедиться в том, что я хоть чему-то научился и теперь действительно могу говорить с духами. Получалось не всегда, но явно лучше, чем до этого!

Время здесь в тундре текло как-то иначе, в своем ритме. Каждое утро начиналось с запаха дыма и рыбы, с потрескивания костров и звона оленьих упряжей. Никто не спешил. Даже снег, казалось, падал медленнее. Я помогал саамам по мелочам: таскал дрова и воду, наблюдал, как дети слушают стариков, сидя у огня, – но чаще просто сидел и смотрел, как живет народ, находящийся в согласии с тем, чего так боится Империя.

Мои спутники жили в племени на правах гостей, но не смогли долго сидеть без дела. Петр начал налаживать социальные связи еще до того, как я освоился в своих “разговорах с теми, кто ушел за грань”: высокий, статный, не похожий на местных мужчин поручик очень приглянулся местным девушкам и женщинам, которые с первого дня, хоть и с опаской, но крутились рядом. То принесут чая, то чем-то вкусным угостят… Чагодаев не смог оставаться в стороне и уже скоро стал благодарить племя, показывая всем желающим “фокусы” с водой: заставлял лед всплывать над ведром, крутил снежинки в ладони, делал так, что пар из котла принимал форму оленя… Дети визжали от восторга, женщины кокетливо ойкали, а старики хмыкали, переглядываясь: этот чужак явно умеет ладить со стихиями. В племени одаренных не было вовсе – никто здесь не управлял ни огнем, ни воздухом, а потому, авторитет Чагодаева у местного населения быстро рос. Когда же Петр помог саамам укрепить загон для оленей – заморозил столбы так, что те просто срослись со снегом, будто вырастая из него и сделал одну из стен глухой, собрав ее прямо изо льда – его очки репутации скакнули в небеса: люди прониклись к нему огромным уважением и даже дали прозвище “ледяной кузнец”.

На Фрысу никто не обращал внимание. Для саамов демоны – это не чужаки, а соседи. Маленькая тварь с короткими лапками и хищной мордочкой бегала за детьми, участвовала в их играх, гонялась за собаками и даже помогала охотникам искать пропавших оленят – фактически, вгрызалась в снег и находила следы! Старики рассказали мне, что у одного из шаманов была в их племени “собака из-за грани” и никогда никому она не причинила вреда. Впрочем, демон демону рознь, сказала Аавве и у каждого из них своя задача: если Фрыса пришла в мир для того, чтобы защищать Лизу, то другие порождения тьмы могут быть посланы Великой Мглой для того, чтобы напомнить людям о чем-то. Я рассказал старой шаманке тот случай, когда мы с Петром вдвоем угомонили несколько выблядей и демона, что хотел нас сожрать и спросил, как же поступать в этой ситуации? Очевидно же, что просто дать существам из прорывов то что они хотят – позволить сожрать людей или нанести вред детям – мы позволить не можем. Аавве кивнула и задумалась:

– Жизнь течет своим чередом, – сказала она. – Даже если сейчас ты станешь биться с теми, кого тьма отправляет в этот мир, ты не перестанешь быть ее слушателем, а она не перестанет говорить с тобой. Маятник на часах не может начать качаться в другую сторону сразу – сначала ему нужно замедлиться и остановиться… Делай то, что должен и слушай тех, кто будет говорить с тобой.

Больше всех, на мой взгляд, жизнь в саамском поселении понравилась Лизавете: она стала еще живее, легче, жизнерадостнее… Играла с детьми, бегала с Фрысой, носилась по насту так, будто сама стала частью ветра. И пусть здесь никто не называл ее “княжной”, этот титул ей был и не нужен. А вот Саша все больше замыкался: он помогал местным мужчинам чинить упряжи, следил за огнем в кострах, чинил ножи, но глаза его словно темнели с каждым днем. Он стал молчалив, все время был погружен в свои мысли и больше молчал, чем общался с нами.

Иногда я чувствовал чье-то присутствие. Не угрожающее, скорее внимательное. Древняя сила словно пробовала меня на вкус и привыкала ко мне. А я – к ней.

У костра вечером саамы заводили йоик – в их пение вклинивался гул самой земли, какие-то голоса из-за грани… Один раз даже Фрыса присоединилась – испустила вой, словно северная хаски, чем очень удивила даже бывалых певцов, сбив их с ритма и вынуждая смеяться… Ритм йоика (за исключением того самого раза, когда микро-демон пел соло) отдавался в каждой клеточке моего тела, будто проникал в меня. Иногда я не даже не мог понять, где кончается песня, а где начинается собственное дыхание. Я стал слышать. По-настоящему.

Через день я решился пойти к разлому – помнил то ощущение тонкой-тонкой границы и хотел испытать его еще раз. Аавве не возражала, а я захотел взять с собой Лизу и Фрысу. Старая шаманка долго молчала, щурясь на меня своими ледяными глазами. Потом медленно кивнула.

– Пусть идут. Великая Мгла и так знает, что рядом с тобой те, кто уже касался ее дыхания.

Мы вышли за стойбище еще до рассвета. Воздух был холодным, как стекло, и пах инеем. Лиза шла рядом, молчаливая, задумчивая, на руках у нее устроилась Фрыса, тихо фыркая в морозном воздухе. Петр с Сашей провожали нас до последнего костра, но дальше не пошли:

– Смотри, чтоб обратно вернулись, – буркнул Петр, явно нервничая.

– Если не вернусь – заморозь мне ледяное надгробие здесь, напиши на нем что-то в духе “Здесь лежит тот, кто не смог”, – усмехнулся я.

– Шутник, – ответил Чагодаев и похлопал меня по плечу.

Дальше мы пошли втроем. Снег был плотный, как старый лед, а ветер пел гулко и протяжно, будто убаюкивая или заводя свой собственный йоик. Каменные “ворота” теперь казались еще выше, а в расщелине между ними стояла тишина, такая, которая не просто глушит звуки, а вытягивает их.

Я закрыл глаза, касаясь ладонью холодного камня. Под пальцами чувствовалось какое-то движение, словно тек ток по проводам. Лиза подошла ближе, я взял ее руку, приложил к камню рядом со своей, замер на секунду, а потом посмотрел в ее засветившиеся фиолетовым глаза:

– Слышишь?

Княжна молча кивнула.

В мой голове раздался уже знакомый мне гул, через который пробивался едва различимый “бум-бадабум-бум” и чьи-то голоса, будто тысячи людей говорили одновременно, но очень медленно, на непонятном языке. Лиза стояла рядом, Фрыса крутилась у ног девушки, нервно пофыркивая и прижимая ушки:

– Она слышит, – шепнула Лиза.

– Не только она, – ответил я, и сам удивился, как глухо прозвучал мой голос.

Я закрыл глаза и стал просто слушать, просто позволял звукам проходить сквозь себя и в какой-то момент понял, что вижу – не глазами, а каким-то внутренним зрением – сеть нитей, уходящих в глубину. Они тянулись куда-то под землю, глубоко, там где когда-то очень давно произошел прорыв. Каждая из них дрожала, как струна. И я чувствовал: стоит лишь коснуться – и она ответит. Я сделал это. Осторожно, как музыкант, проверяющий первую ноту. Из разлома донеслось эхо: глубокое, ровное.

“Я слышу тебя” – прозвучало у меня в голове.

Из глубины поднялся легкий туман – прозрачный, как пар, который мы выдыхаем на морозе. Он скользнул между камнями, словно ища кого-то. Фрыса насторожилась, выпрямилась и издала какой-то новый звук – не фырканье и не рык, а что-то вроде отклика. И тьма ответила ей. Впервые я слышал, как она общается.

Облако подплыло ближе к нам с Лизой, коснулось нас и дрогнуло, рассеявшись. В тот момент я понял, что действительно научился слышать и если захочу, то смогу позвать кого угодно из той стороны также, как позвал отца Аавве, также, как еще в Петрограде смог говорить с призраком Павла I.

Мы стояли молча и только ветер пробегал между камнями. Фрыса довольно завиляла хвостом, привлекая к себе внимание и словно радуясь тому, что произошло.

На подходе к стойбищу мы услышали крик и припустили что было сил. В поселении царил хаос: олени нервно рвались с привязей, собаки лаяли, а женщины выносили детей из чумов. В воздухе чувствовалось что-то неправильное. Я поймал за руку Кайе выбегающую из юрты и спросил:

– Что случилось?

– Земля раскрылась, – ответила та. – Там, на берегу ручья…

Прорыв – понял я и побежал вслед за саамкой. У ручья действительно появилась расщелина, небольшая, но какая-то недовольная что ли… Над снегом стелился серый пар, воздух дрожал, но тварей не было. Саамы стояли вокруг разлома, не приближаясь, глядя на зияющую щель с благоговением. Кто-то бил в барабан, кто-то читал древние слова – но трещина росла. Аавве шагнула вперед.

– Поздно, – сказала она. – Тьма хочет говорить. И говорить не с нами…

И посмотрела на меня.

– Со мной? – переспросил я.

Старая шаманка еще не успела мне ответить, а я уже стоял у самой трещины. Воздух вокруг вибрировал и мне показалось, что я снова слышу тот же голос, что и в ночь с духом старого шамана.

“Ты пришел к нам за знаниями – мы дали тебе их. Мы хотим оплаты”.

– Какой оплаты? – ответил я.

“Мы голодны…”

– Знаю, но сейчас не время, – слова вырвались у сами собой, не громко, но так, что их услышали все.

Я опустился на колени, коснулся ладонями снега, почувствовал как под пальцами течет тот самый ток. Он пытался уйти вглубь, но я удержал его, словно захватывая течение. Фрыса подбежала и села рядом, ее глаза вспыхнули фиолетовым прямо как у Лизы. Я не понимал, как это происходит, я просто знал, что надо сделать.

Потянул силу вверх и из трещины пошел пар, густой, но холодный. Мне показалось что в нем мелькнуло чье-то лицо, он поднялся над снегом, завис в воздухе, стал собираться в сгусток.

– Спокойно… – тихо сказал я. – Ты хотел, чтобы тебя услышали. Я слышу. И ничего не прошу. Ты можешь просить то, что нужно тебе…

Пульсирующий пар стал медленно гаснуть, втягиваться обратно. Треск под землей стих и вместо него прозвучал какой-то низкий, довольный звук, словно земля сказала мне “спасибо”. Саамы упали на колени, а трещина начала медленно затягиваться, пока не закрылась.

– Он закрыл ее, – шептали северные люди. – Он закрыл ее, как шаман!

Я медленно поднялся, чувствуя, как из ушей уходит звон. В груди все еще гудело, Фрыса потерлась о мою ногу и издала короткий довольный звук. Аавве посмотрела на меня и улыбнулась и вдруг я понял: старуха могла закрыть эту трещину сама, даже не дожидаясь моего прихода, но предпочла преподнести непутевому некроманту еще один урок…

– Спасибо, – тихо скзаал я. – Я все понимаю.

Солнце в этот момент пробилось сквозь тучи. Лед блеснул.

– Ты сделал это, – сказала Аавве тихо.

Я улыбнулся, глядя на закрытую трещину:

– С твоей помощью, – я обвел взглядом собравшихся вокруг членов племени и поправился: – с вашей помощью. Без ваших знаний я бы не научился говорить с той стороной…

К вечеру стойбище ожило. После того как земля успокоилась, саамы разожгли большие костры, вокруг которых собирались группами. Снег у костров розовел от жара, в воздухе висел запах жареного мяса, дыма и трав. Петр развлекал детей и девушек тем, что вытягивал из рукавов ледяные нити, делал из них шарики и пускал по кругу. Малыши хохотали и тянули руки, пытаясь поймать светящиеся капли. Мужчины, видя это, уважительно кивали – мол, редкий человек умеет дружить с духом воды, не вызывая в нем гнева.

Я сидел рядом с Аавве. Шаманка впервые с момента нашего прихода сюда при мне курила трубку, дым от которой пах можжевельником и горькими травами.

– Ты закрыл трещину, – сказала она не глядя на меня. – Ты теперь не просто человек, Виктор. Ты стал слышащим.

– Это звание такое?

– И да и нет, – пожала плечами шаманка. – Для нас – это знак уважения.

Она поднялась, пошла к костру и громко сказала:

– Сегодня Великая Мгла закрыла старую дверь, потому что ее услышали. Пусть все знают: человек из города стал нашим братом. Его тьма не пожирает – его она слушает. Его зверь – дитя тьмы. А его женщина – возвращенная душа. Они не враги, а часть нашего мира!

Саамы подняли руки к небу. Кто-то ударил в барабан, кто-то запел тихий йоик. Я почувствовал, как внутри становится спокойно, по-настоящему.

– Чужеземец стал шаманом! – раздались голоса вокруг. – Очень сильным шаманом!

Позже, уже глубокой ночью, когда костры догорели, ко мне подошла Аавве. В ее руках был мешочек из оленьей кожи.

– Возьми, – сказала она. – Это твой оберег. Когда тебя позовут – он подскажет путь.

– Также как Кайе, когда ее позвали из города?

Кайе, стоящая рядом, отвела взгляд в сторону и посмотрела на снег. Я только сейчас сообразил, что реплика моя была неуместной и постарался сгладить ситуацию:

– Спасибо, – я спрятал подарок за пазуху. – Значит, нам пора уходить…

Шаманка кивнула:

– Завтра. Мужчины отвезут вас до предгорий. А Кайе пойдет с вами – если хочет конечно…

Стоявшая рядом Кайе удивленно подняла голову и посмотрела на старейшину так, словно не верила совим ушам: ей точно не послышалось?

– Аавве? – вопросительно произнесла она, боясь задать вопрос, который крутился у нее на языке.

Шаманка улыбнулась, повернулась к женщине и взяла ее лицо в свои руки, как мать, которая говорила что-то очень личное любимой дочери:

– Твой долг выполнен, Кайе, – произнесла она. – Ты сделала то, что должна была. Ты начала нить, которая привела к нам нового шамана, того, кого ждала сама тьма. Ты начала нить и ты помогла сплести из нее узор, который теперь можно прочесть. Великая Мать благодарит тебя.

Кайе смотрела в холодные глаза старухи и на ее собственных ресницах заблестели слезы. Она ничего не сказала: так мы и стояли у потухшего костра и молчали. Над стойбищем висело слабое сияние, не как в ту ночь, а мягкое, почти прозрачное. Фрыса лежала рядом, уткнувшись мордой в снег, а Лиза смотрела на небо, обняв колени. Я чувствовал, что мы находимся на пути каких-то очень важных изменений. Мы возвращались в Империю, но были уже не теми, кем пришел сюда.

Утро следующего дня было ясным, до невозможности холодным и безмятежным. Тундра искрилась под низким солнцем, будто все вокруг покрыли тончайшим слоем стекла. Воздух звенел и от каждого движения поднимались крошечные облака инея. Я вышел из чума, натягивая подаренные мне рукавицы из оленьего меха, расшитые дуоджи – женщина, принесшая их, сказала что каждому из нас сделала подарок с узором, который говорит, что мы теперь члены их общины. Все стойбище уже было на ногах. Мужчины грузили на сани шкуры и еду, собаки лаяли, олени фыркали, пар шел из их ноздрей. Все это напоминало подготовку к небольшому переселению.

– Аавве, вы что половину стойбища отправляете с нами? – усмехнулся я, подходя к стоящей у центрального костра шаманке, облокотившейся на свой посох. Мне показалось, что она словно выглядела старше, чем прежде, будто прошедшие дни забрали у нее часть ее силы, но в глазах был все был тот же спокойный свет – северное сияние, спрятанное в человеке.

Фрыса вертелась у ног, явно чувствуя, что нас ждет дорога. Лиза помогала Кайе складывать вещи: та собрала большой мешок, несколько амулетов, подарки для ее дочери… Саша стоял чуть поодаль, молчаливый, а Петр уже упрягал оленей. Он улыбался детям, которые прибежали напоследок попрощаться, и даже снял перчатку, чтобы пожать руку мальчику, подарившему ему маленький резной кулон в виде рыбы.

– Южный шаман, не уходи! – сказал кто-то из детей, когда мы подошли к саням.

Я улыбнулся, а Аавве ответила ребенку:

– Они должны вернуться туда, откуда пришли. Там остались люди, которые ждут их. Теперь тьма всегда будет с тобой рядом, она уже знает, что ты не боишься ее. В вашем мире это большая редкость.

– После всего, что я видел… бояться стало как-то бессмысленно, – усмехнулся я.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

– Не обманывай себя, Виктор. Страх – не враг. Он охраняет границы. Без него ты станешь пустым сосудом, через который потечет все подряд: и свет, и мрак без разбору…

Я кивнул.

– Я запомню.

Аавве подняла ладонь и провела ею по моему лицу, как мать благословляет сына.

– В тебе великая сила, – сказала она. – Редкая. Но многие кто не владеет ей, захотят использовать ее, словно сила эта принадлежит им. Помни: сила твоя – не их. Слушай себя и тех, кто говорит сквозь грань, а не тех, кто кричит среди живых.

Она отошла, посмотрела на Кайе и добавила:

– А ты… ты снова вернешься, когда придет время. Но вернешься не одна…

Кайе ничего не ответила. Только низко поклонилась старшей женщине.

Мы сели в сани. Олени нетерпеливо били копытами по снегу. Фрыса запрыгнула ко мне на колени и зарычала на ветер, который будто смеялся над нами, хлопая по лицам ледяными ладонями. Аавве стояла у костра, пока сани не тронулись. Потом медленно подняла руку, и в тот же миг над стойбищем вспыхнула полоса света – призрачное сияние, будто само небо махнуло нам вслед. Лиза обернулась, глядя как поселение саамов растворяется в снежной мгле и до последнего не отводя глаз.

– Мы обязательно вернемся, – тихо сказала она и сани понеслись по льду.

Глава 11

Я давно заметил, что когда возвращаешься домой из путешествия время летит как-то быстрее, чем когда едешь куда-то. Впрочем, свои нынешние ощущения я мог четко объяснить: одно дело переть по снегу пешком в неизвестном направлении непонятно зачем и не ясно куда, и – совсем другое – с комфортом сидеть в санях, укутавшись в оленьи шкуры, и просто следить за тем, как вокруг меняются пейзажи. Хотя, с изменением пейзажей – это я погорячился. Тундра она тундра и есть: справа снег – слева кармни; слева снег – справа камни… Тем не менее, ехать на санях было приятно: быстро, тепло, весело…

Впрочем, с весельем я тоже погорячился: расставаться с Аавве было тревожно, хотя старая шаманка и заверила меня, что теперь мы с ней “всегда на связи” и если мне понадобится помощь, она и духи ее предков услышат мой зов и ответят на него. А, может, и сама тьма ответит… Кстати, говорить ей о том, что у меня уже был опыт общения с “самой тьмой” в лице Херобора, который уже несколько месяцев не выходил на связь я не стал. Тем более, что этот древний дух на меня обиделся… Ты подумай, тысячелетняя тварь, а обижается как маленькая девочка, которой не дали конфетку!

Предполагалось, что последнюю часть пути до Романова-на-Муроме мы проделаем пешком. Саамы в окрестности города соваться не стали, но даже пешая прогулка по северным снегам длиной в несколько километров никого не смутила: всем уж очень хотелось быстрее попасть домой. Но, оказалось, что быстрее нас до города добрались слухи…

Уж не знаю, как и откуда местные узнали о нашем приближении: может Нечаев выставил караул на подходах к Мурому; может, какой охотник видел нас, уныло бредущими по снежной пустыне в направлении дома; может у них завелась бабка-ведунья… но стоило нашей компании появиться на окраине, как город ожил. Старенькая хозяйка лавки, выскочив на крыльцо, так и замерла с мешочком чего-то съестного в руках провожая нас удивленным взглядом; Марфа, которую и выбледью-то не напугаешь, при виде нашей скромной процессии, странно ахнула, присела, подхватила юбки в охапку и рванула куда-то вглубь города; незнакомые мне мужики откровенно перекрестились, стоило нам пройти мимо, а парочка местных подростков метров триста тащилась за нами, пялясь и что-то обсуждая вполголоса. Так, находясь в центре внимания горожан, мы добрели до нашего домика на окраине, который я даже открыть не успел – только протянул руку с ключом к дверному замку, как за спиной раздалось тяжелое сопение. Я обернулся.

У крыльца стоял согнувшийся пополам и тяжело дышащий гонец. Парень так запыхался, словно бежал сюда из самого Петрограда без остановок. В одной руке – промокшая от пота шинель, другой – упирается в коленку, пытаясь восстановить дыхание.

– Ви... Виктор Павлович! – выдохнул он, хватая воздух ртом словно рыба. – Его превосходительство… генерал-губернатор… просил …

Я выжидающе уставился на гонца, хотя и так было очевидно, что он хочет сказать.

– Ар… Аркадий Львович… ждет… вас…

– Когда? – спросил я, уже зная ответ.

– НЕМЕДЛЕННО!

Саша вздохнул и закатил глаза, а Лиза взяла у меня из руки ключ, открывая дверь и улыбаясь в ответ на приветствия Олега, услышавшего, что хозяин вернулся. Мне очень захотелось проигнорировать факт наличия гонца у нашего крылечка: зайти в дом, выпить чаю, отдохнуть с дороги… но вариантов не было: пришлось тащиться в штаб.

Кабинет Нечаева мне был прекрасно знаком, но сегодня – видимо, по случаю нашего возвращения – здесь царила совершенно особенная атмосфера: в коридор штаба набились местные служаки, которые смотрели на нас с неким удивлением, словно мы вернулись не из тайги, а с того света. За время пребывания в племени саамов я успел отвыкнуть от такого пристального внимания к своей персоне и сейчас все никак не мог понять: они всегда смотрели на меня как на зверушку в зоопарке или это сейчас что-то изменилось? Когда мы вошли в кабинет генерал-губернатора, Нечаев не просто поднялся из-за стола – он вскочил, словно пружина, которую неделю держали под давлением.

– Вот! – воскликнул он. – Вот! Нашлась пропажа! Уж думал – все, ушли в лес, как вода в песок. «Отпущу на пару дней», говорил… ага. Мать сынка в лавку за хлебом послала, а он до ярмарки доехал! Нету и нету…

Аркадий Львович смотрел на нас скорее с облегчением, чем со злостью.

– Думал, Фрол наш не туда забрел! Недаром говорят у нас, чем дальше от города, тем больше демонов, и вы, гляжу, решили всем им лапу пожать! Но нет – вернулись. Целые, живые… И эта ваша… тварюшка.

Фрыса, которую Лиза держала на руках, в ответ на эту фразу одарила губернатора таким возмущенным и надменным взглядом, словно хотела сказать ему: «Тварюшка – это твоя жена, генерал, а я – демон».

– Простите, Аркадий Львович, – сказал я. – Задержались.

– Задержались, – буркнул он. – Задержались, Демидов, это когда рыбак на денек лишний у лунки засиделся. А вы – как в омут канули! Ни слуху, ни духу. Это уж не задержка, это пропажа. Кто долго не возвращается, тот либо с дарами, либо с бедой.

Он прищурился, а мы переглянулись. Нечаев продолжил, не дав никому вставить слово:

– Я, Демидов, уже в курсе всех ваших историй. И Император тоже. Север – не Петроград, тут каждая ворона новость быстрее гонца разносит. Где дым – там и огонь, а где демон – там и Орден. Вот и послал государь священника: глянуть на ваш зверинец…

Я закатил глаза:

– Ну класс, вот только от ордена человека здесь не хватало…

Петр ткнул меня в бок и одарил многозначительным взглядом из серии «помолчи».

– Я тоже не в восторге от этого, – строго отозвался Нечаев. – Но это еще полбеды. – Он тяжело выдохнул: – Государь собирается приехать сам.

Мы зависли секунд на пять. А вот это хорошо! Император – это хорошо, я, наконец, смогу с ним поговорить… Нечаев между тем одернул мундир и снова уселся за стол:

– Что живыми вернулись – это удача, Виктор Павлович. Но ты знай: коли судьба улыбается – гляди, чтобы не оскалилась. Теперь рассказывайте, что вы там, в снегах, делали? С кем говорили? Чем занимались? И главное – кого мне теперь в гости из-за вас ждать? Только Императора и священника, али демонов еще да кого похуже?

Мы замолчали. Только Фрыса то ли фыркнула, то ли чихнула. Нечаев вздохнул, окинул нашу компанию взглядом и добавил:

– И покуда ответа ясного не услышу, никто отсюда шагу не сделает!

Из штаба мы вышли уже затемно.

Вокруг было тихо – даже слишком тихо, учитывая то, как город нас встретил… Но вместо того, чтобы насторожиться, я только обрадовался: Нечаев выжал нас, как тряпки после стирки: пришлось рассказать градоначальнику все – про саамов, про прорывы, про духов, про Фрысу. Он слушал, хмурился, пару раз цыкал языком, но в итоге махнул рукой и буркнул что-то из серии «живы и слава Богу, остальное разберем».

До дома от штаба мы дошли без приключений: город будто затаился. Никто не орал, не крестился и не здоровался – наоборот, все было как-то подозрительно тихо. Только шепотки за спиной, да странные взгляды из-под полушубков. “Да и черт с ними”, подумал я – все, что я сейчас хочу – это горячий чай и отдых. Но мечтам моим не суждено было сбыться! Дома мы только и успели, что снять верхнюю одежду, поставить чайник и начать накрывать на стол, когда в дверь постучали. Не громко. Вежливо и настойчиво. Я поднялся, не чувствуя подвоха, открыл дверь… и почти сразу понял, что зря это сделал.

У крыльца стояли люди. Много людей. Слишком много для нашего маленького домика. Некоторые держали что-то в руках, другие – нервно топтались чуть в стороне, явно опасаясь нашей троицы, третьи стояли с пустыми руками, но у всех них были такие лица, будто они ждали, что сейчас произойдет что-то очень важное. Кучка народу у крыльца затихла на пару секунд, когда я вышел из дома, а потом загудела, как улей. Причем, говорили люди не со мной, а друг с другом, но по обрывкам их фраз я понял, что случилось и что привело их сейчас к нашему дому…

– Видали, Катя домой вернулась…

– Господи, да она ж как живая!

– Да не может быть такого…

– Да живая она! Егоровна к ним заходила, сама трогала Катьку – теплая она, не как мертвяк! И дочка ее узнала! Ребенка то мертвяком не обманешь…

– Это он ее вернул, некромант…

– Я ж говорила, что не просто так Никитич к нему тогда приходил. Попросил хорошего человека, тот и помог…

– Да-да, они всей толпой ушли в снега, а вернулись с Катей…

– Говорят, они там ей тело из снега слепили и некромант неделю душу в снежную бабу эту вдувал…

– Дура ты, какая еще снежная баба – говорят тебе, живая она. ТЕПЛАЯ! Где ты, дура, снег теплый видела?

Я стоял, слушал это бормотание и по спине моей бежал холодок – ничего хорошего эти паломники у крыльца мне не сулили. В этот момент, дверь за моей спиной захлопнулась и толпа на секунду замолчала. Последняя фраза что я услышал была:

– Маг он, святыни творит… местные…

Это было сказано с таким благоговением, что мне стало не по себе. Десятки глаз уставились на меня, как на мессию. Кто-то крестился, бормоча молитвы вперемешку с откровенно языческими приговорами. Кто-то шептал соседу прямо в ухо, не в силах перестать обсуждать возвращение Кайе:

– А душа у нее своя… или уже не совсем?

Кто-то и Фрысу вспомнил, дескать, разве будет святой человек демона с собой таскать? От лукавого все это, ой от лукавого…

Суды и пересуды внутри толпы первым пресек толстенький бородатый мужик, державший в руках небольшую деревянную коробку. Он протиснулся ближе к крыльцу, посмотрел на меня и протянул мне свой “дар”:

– Вот, – сказал он с деловитостью, от которой мороз пошел по коже. – Дед. Ну… то, что от него осталось. Если что, он человек был хороший.

– Дед? – уточнил я. – В коробке?

– Говорю ж, – терпеливо повторил мужик, – то что осталось от него. Да, немного, но что есть. Хороший он был. Может, это, можно его… ну сюда к нам назад…

– Деда? – когда я понял, что от меня хотят все эти люди, у меня глаза расширились. – Я даже знать не хочу, почему вы деда своего в коробке храните, да и не важно это. Я никого не воскрешаю…

– Ой, не скромничайте, вашество, – улыбнулся в бороду мужик. – Мы это, не привередливые, вы нам можете деда не лепить так точно как Катьку из снегу, нам любой пойдет…

– Любой дед?

– Ага! Не, ну чтобы на человека похож был конечно: руки там, ноги… а то как жеж он нам в хозяйстве помогать-то будет…

Я даже не нашелся что ответить на это, а мужик продолжил:

– Да ты не тушуйся, вашество! Дед у нас работящий был, он рад будет еще для семьи поработать…

– Я никого не воскрешаю, – я устало закатил глаза.

– А Катька какже? Не скромничай, вашество…

Пока бородач замешкался, протягивая мне коробку с дедом, отталкивая его из толпы выскочила сухонькая бабка и завизжала так, что у меня заложило уши:

– А корову! Кормилицу мою, милок, можешь? Она хорошая была! Ласковая!

Топла загудела.

– Люди, разойдитесь! – рявкнул я, – я такое не делаю…

– Делает, делает, – зашептали в толпе. – Просто не всем…

Я хлопнул себя рукой по лбу, закатывая глаза – пришла беда откуда не ждали. Кто-то дернул меня за рукав, пришлось прекращать рефлексировать и срочно возвращаться в реальность:

– Вот! – тощий мужичок с хитрыми глазами уже забрался на первые ступеньки крыльца и сейчас настойчиво теребил рукав моего тулупа, сжимая в другой руке то ли рубаху, то ли какую-то еще тряпку. – Мне у брата-ирода спросить надо, где золото спрятал. Он помер, а я так и не узнал, а золото-то мое…

Еще одна тетка с дрожащими руками протянула мне стеклянную баночку.

– Тут землица… – прошептала она. – Там суженый мой лежит. Так и не довелось нам с ним вместе быть… Но… Может, вы… ну… чуток… поговорить хотя бы…

Толпа загудела громче.

– Мне только спросить…

– А если давно умер, это хуже или лучше?

– А если без головы?..

– А корова-то, корова…

Я попятился по крыльцу, нащупал за своей спиной дверную ручку в дом и вошел в избу, поворачиваясь к остальным. Саша, Лиза, Петр и Олег уже встали из-за стола и сгрудились у двери, судя по всему слушая, что там творилось на улице. Я как-то растерянно развел руками и все, что смог из себя выдавить это:

– Там… Они все ебанулись…

Лиза посмотрела на меня круглыми глазами… и вдруг прыснула. Через секунду она уже смеялась в голос, согнувшись пополам и хватаясь за живот.

– Я… я не могу… – выдавила она. – Корова… Виктор, ты слышал? Корова!

– Это не смешно, – глухо сказал я.

Лиза продолжала смеяться беззвучно, утирая слезы. Саша стоял, красный как рак и явно находился на грани паники. Петр открыл было рот, высказать свои соображения по поводу происходящего, но тут стук повторился. Теперь сразу с нескольких сторон.

– Откройте! – крикнули с улицы. – Мы ж по-хорошему!

Я вздохнул и снова открыл дверь. Очередь тут же пришла в движение.

– Вы издеваетесь? – рявкнул я, выходя на крыльцо. – Я. Никого. Не воскрешаю. Я не Бог!

Но именно эта фраза как назло, убедило всех окончательно.

– Святой человек…

– Скромный…

– Настоящий…

Толпа расходиться не собиралась. Первые минуты люди еще мялись, переговаривались, словно надеялись, что я передумаю. Потом кто-то повысил голос. Потом сразу несколько человек. В благоговении появилась трещина, а в трещину пролезло раздражение.

– Ну чего ты ломаешься-то?

– Мы ж по-хорошему пришли!

– Катьку вернул и нам верни! Или тебе жалко?

Я поднял руки, пытаясь перекричать гул:

– Люди! Я уже сказал, я никого не воскрешаю! Катя живая была! Она никогда не умирала!

– Ага! – выкрикнули из толпы. – Кому ты врешь? Кто в трезвом уме живой дитятку бросит?

– За дураков нас держишь? Мы все видели!

Слова тонули в общем шуме. Чем больше я говорил, тем меньше меня слушали. Наоборот, злость только крепла, будто мои объяснения были личным оскорблением.