Текст книги "Кредитное плечо Магеллана (СИ)"

Автор книги: kv23 Иван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12: Океан спокойствия и смерти

Первые дни в Тихом океане обрушились на экипаж, как внезапная оттепель на узников ледяного плена. После месяцев, проведенных в сером аду Магелланова пролива, где небо давило свинцовой плитой, а ветер резал кожу, как бритва, этот новый мир казался галлюцинацией умирающего мозга.

Небо здесь было невозможно синим, глубоким и чистым, словно вымытым слезами ангелов. Вода – лазурной, прозрачной до головокружения. Солнце, которое в Патагонии было лишь бледным призраком, здесь сияло яростно и торжествующе, заливая палубы потоками жидкого золота.

Ветер, ровный и теплый пассат, дул строго в корму, надувая паруса пузатыми белыми облаками. Корабли шли ходко, разрезая волны с мягким шелестом, похожим на звук разрываемого дорогого шелка.

– Мы в раю! – кричал Хуан Себастьян Элькано, стоя у штурвала «Тринидада» в одной расстегнутой рубахе. Его лицо, обветренное и грубое, светилось детским восторгом. – Клянусь святым Иаковом, мы нашли Эдем! Еще неделя, максимум две – и мы увидим Острова Пряностей! Мы богаты, парни!

Матросы, сбросив просоленные, вонючие лохмотья, подставляли бледные, покрытые язвами тела целебному теплу. Они пели, смеялись, чинили снасти с невиданным энтузиазмом. Страх отступил. Казалось, сам Бог взял их под свое крыло.

Алексей стоял на юте, опираясь на свою черную трость, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он не разделял всеобщего ликования.

Он смотрел на горизонт. Линия, разделяющая небо и воду, была идеально ровной. Пугающе ровной. Ни облачка. Ни птицы. Ни намека на землю.

Интерфейс «Торговца Миров», невидимый для остальных, висел перед его глазами полупрозрачной пеленой, разрушая иллюзию рая сухими фактами:

    [Локация]: Тихий океан (Центральная котловина).

    [Квест]: «99 дней».

    [Цель]: Выжить.

    [Таймер]: 98 дней 14 часов.

    [Расстояние до ближайшей земли]: 14 000 км.

    [Прогноз]: Штилевая зона.

– Неделя, говоришь? – тихо пробормотал он, глядя в спину Элькано. – Оптимизм – это хорошо, Хуан. Это топливо для дураков. Но на рынке оптимистов режут первыми.

Он знал правду. Тихий океан был ловушкой. Гигантской, красивой, сияющей ловушкой. Его размеры не укладывались в голове человека XVI века. Он занимал треть планеты. Это была водная пустыня, способная поглотить все материки мира, и еще останется место. И они только что шагнули в ее центр.

Две недели спустя рай начал показывать свои зубы. И зубы эти были гнилыми.

Ветер, который так бодро гнал их на запад, начал слабеть. Сначала он стал ленивым, едва надувая паруса. Потом он начал умирать. Скорость флотилии упала до жалких двух узлов, а временами корабли просто дрейфовали, вращаясь в медленном вальсе на зеркальной поверхности.

Океан превратился в масло. Тягучее, тяжелое, синее масло, которое простиралось во все стороны до бесконечности. Солнце, которое поначалу ласкало, теперь начало убивать. Оно висело в зените, раскаляя палубу так, что смола в пазах кипела, источая едкий, дурманящий запах. Доски рассыхались со скрипом, похожим на стоны.

Но главным врагом стала не жара. И даже не штиль.

Главным врагом стала вода.

Бочки, сделанные в Севилье из сырого дуба в спешке и коррупционной экономии, не выдержали тропиков. Вода в них начала «цвести».

– Сеньор адмирал! – интендант Мартинес, тот самый вор, которого Алексей «реструктуризировал» в Рио, взбежал на мостик. Его лицо было перекошено от ужаса и отвращения. – Беда! Вода испортилась! Вся!

– Что значит «вся»? – Алексей обернулся, чувствуя, как холодный ком встает в горле.

– Она... она живая, сеньор.

Алексей спустился в трюм.

Запах ударил в нос еще на трапе. Густой, тошнотворный запах болота, гнили и тухлых яиц. Так пахнет смерть в стоячей воде.

Он подошел к ряду бочек. Мартинес сбил обруч и снял крышку с одной из них.

Алексей заглянул внутрь.

Вода была густо-зеленой, покрытой пленкой радужной слизи. В этой жиже плавали какие-то белесые нити, похожие на водоросли, и копошились мелкие личинки.

– Попробуйте, – жестко сказал Алексей.

Интендант побледнел, но зачерпнул кружкой. Его руки тряслись. Он сделал маленький глоток и тут же согнулся пополам, извергая содержимое желудка на доски трюма.

– Яд! – прохрипел он, вытирая рот рукавом. – Это яд, сеньор! Мы умрем от жажды посреди океана! Бог проклял нас за то, что мы пошли против ветра!

Алексей поднялся на палубу. Новость уже разлетелась по кораблю. Матросы сбились в кучу на баке, шепчась и бросая испуганные взгляды на горизонт.

– Воды нет! – шелестел шепот, перерастая в гул. – Мы высохнем, как мумии!

– Отставить панику! – голос Алексея был спокойным, но в нем звенела сталь. Он знал: сейчас нельзя дать страху превратиться в безумие. – Вода есть. Посмотрите вокруг. Целый океан воды.

– Она соленая! – крикнул кто-то. – От нее сходят с ума!

– Мы уберем соль, – ответил Алексей. – Нам просто нужно разделить воду и смерть.

Он не был инженером. Но он был человеком из XXI века. В его памяти хранились обрывки школьной физики, картинки из учебников и схемы выживания. Принцип дистилляции был прост: кипение, пар, конденсация.

Но как сделать это на деревянном корабле XVI века, где нет ни труб, ни змеевиков, ни газа?

Он активировал Систему.

    [Запрос]: Солнечный опреснитель. Доступные материалы.

    [Анализ ресурсов]: Медные котлы (камбуз), мушкетные стволы (арсенал), бочки, глина, дрова (дефицит).

– Пигафетта, тащи пергамент! – скомандовал он. – Плотник, ко мне! Кузнец, готовь медь! Артиллеристы, несите старые мушкеты, те, что разорвало при стрельбе!

Он начал рисовать углем прямо на белых досках палубы. Линии были грубыми, но схема понятной.

– Сюда ставим котел. Самый большой, в котором варим баланду. Сверху – крышка. Герметичная. Щели замазать глиной и смолой, чтобы ни струйки пара не ушло. От крышки – трубка.

– Трубка? – Кузнец почесал бороду грязным пальцем. – У нас нет таких длинных трубок, сеньор. Медь в листах.

– Сделай из мушкетных стволов! – рявкнул Алексей. – Отпили замки, соедини их встык, спаяй свинцом или просто обмотай сырой кожей, она высохнет и стянет намертво. Мне нужен змеевик! Длинный!

Работа закипела. Люди не понимали, что делает их адмирал, но его уверенность была заразительна. Если этот хромой дьявол, который приручил великанов и прошел сквозь стену скал, говорит, что можно пить море – значит, можно.

К вечеру на баке «Тринидада» вырос странный, уродливый агрегат, напоминающий алхимическую лабораторию безумца. Огромный медный котел стоял на кирпичах (балласт). От него змеей тянулась кривая, спаянная из кусков труба, проходящая через бочку с холодной морской водой (охладитель) и заканчивающаяся над пустым серебряным кубком.

– Разжигайте! – скомандовал Алексей.

Дров было критически мало. В ход пошло все, что могло гореть, но не было частью силового набора корабля: старые ящики, обломки сгнивших рей, лишние переборки из кают, даже промасленная ветошь.

Огонь затрещал, лизнул закопченное дно котла. Вода внутри – соленая, мертвая, взятая прямо из-за борта – зашипела.

Пар пошел по трубке.

Матросы столпились вокруг, затаив дыхание. Вальдеррама стоял в стороне, нервно теребя четки. Для него это было вмешательством в Божий промысел.

Секунда. Другая. Третья.

Из конца трубки упала капля.

Тяжелая, прозрачная, сверкающая на солнце как алмаз.

– Goccia di vita, – прошептал Пигафетта, не в силах оторвать взгляд. – Капля жизни.

Алексей подождал, пока наберется немного, взял кубок и поднес к губам.

Вода была теплой. У нее был неприятный привкус металла, паленой резины и дыма. Но в ней не было ни грамма соли. И ни одной личинки.

Он протянул кубок Элькано.

– Пей, Хуан.

Баск сделал осторожный глоток, словно пробовал яд. Его глаза расширились.

– Пресная! – заорал он, срывая голос. – Пресная, клянусь ранами Христа! Он превратил море в родник!

Матросы упали на колени. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то тянул руки к закопченному котлу, как к святыне.

– Santo! Santo Magellano! – неслось над палубой.

Алексей смотрел на них без улыбки. Он чувствовал усталость, тяжелую, как могильная плита.

– Встать! – приказал он. – Это не святость, идиоты. Это физика. Установить вахту у дистиллятора. Машина должна работать круглосуточно. Топливо беречь как зеницу ока. Кто украдет щепку – за борт.

Проблема жажды была решена. Но это была лишь отсрочка приговора. Дистиллятор давал воду, но он не мог дать хлеб.

Таймер квеста продолжал свой безжалостный отсчет.

    [Осталось]: 85 дней.

    [Состояние экипажа]: Истощение 40%.

    [Запасы еды]: Исчерпаны.

Дистиллированная вода вымывала соли из организма, но не давала энергии. Люди слабели.

Сухари, взятые в Испании, кончились неделю назад. То, что осталось на дне мешков, трудно было назвать едой.

Это была серая пыль, смешанная с пометом мышей, которые расплодились в трюмах, и желтоватыми червями. Черви сожрали все зерно, оставив только горькую труху.

Кок Санчо попытался просеять эту массу через сито.

– Не смей! – остановил его Алексей. – Выбрасываешь самое ценное?

– Сеньор? – удивился кок. – Это же черви!

– Это протеин, Санчо. Белок. Вари все вместе.

Матросы ели эту кашу, зажимая носы, чтобы не чувствовать запах аммиакa и мышиной мочи. Вкус был тошнотворным – горьким, затхлым. Но это наполняло желудок, обманывая голод на пару часов.

Океан оставался пустым.

Это сводило с ума больше, чем голод. День за днем – одна и та же картина. Идеальная синяя плоскость, разрезанная линией горизонта, как скальпелем. Солнце, которое встает строго по корме и садится строго по носу. Звезды, которые вращаются над головой с механической точностью.

Корабли казались застывшими в янтаре времени. Они двигались, лаг показывал ход, но мир вокруг не менялся. Ни облачка. Ни плавника акулы. Ни птицы.

Мертвая зона.

– Мы умерли, – сказал однажды ночью впередсмотрящий Педро, глядя остекленевшими глазами в пустоту. – Мы умерли там, в проливе. Скалы сомкнулись и раздавили нас. А это – чистилище. Мы будем плыть вечно, пока не иссохнем и не станем пылью.

Его пришлось снять с мачты силой и влить в глотку двойную порцию лауданума из аптечки Алексея, чтобы он перестал выть на луну. Но его слова заразили остальных.

Люди начали есть корабль.

Сначала исчезла кожа с рей.

На мачтах, там, где тяжелые реи терлись о дерево, были набиты куски толстой воловьей кожи. Она висела там больше года. Она окаменела от солнца, пропиталась солью, дождем и ветром. Она была твердой, как железо.

Но голод сильнее железа.

Матросы срезали ее ножами.

– Четыре дня, – учил их Элькано, сам сидя на палубе и методично жуя кусок ремня. – Нужно привязать ее на веревку и бросить за борт. Пусть мокнет в море четыре дня. Тогда она станет мягкой. Потом варите. Или жарьте на углях.

Кожа была безвкусной, как старая резина. Но если жевать ее долго, час за часом, она давала иллюзию сытости. Челюсти болели, десны кровоточили, но желудок переставал спазмировать.

Потом в ход пошли опилки.

Плотник, чинивший рассохшуюся переборку, заметил, как юнга собирает стружку и прячет в рот.

– Это дерево, дурак! – крикнул он.

– Оно разбухает, – ответил юнга с безумной улыбкой. – В животе становится полно.

Алексей не стал запрещать. Целлюлоза не переваривается, но она забивает объем. Это лучше, чем пустота.

А потом началась охота.

Крысы.

Раньше они были бедствием. Они портили припасы, грызли паруса, разносили заразу. Их травили, топили, били палками.

Теперь они стали валютой. Самой твердой валютой в Тихом океане.

Крыс стало мало – им тоже было нечего есть. Они стали хитрыми, быстрыми и тощими.

– Полдуката за крысу! – объявлял Алексей цену на утреннем построении, стараясь поддержать хоть какую-то экономику на борту и дать людям цель. – Тот, кто принесет жирную крысу, получит вексель на золото в Севилье!

– Даю дукат здесь и сейчас! – хрипел боцман «Виктории», чьи десны уже начали распухать от цинги. – Золото не съешь!

Матросы, превратившиеся в ходячие скелеты, обтянутые пергаментной кожей, ползали по трюмам с дубинками, устраивая засады. Поймать крысу было праздником. Ее не свежевали. Ее жарили целиком, насадив на шомпол, вместе с потрохами, шкурой и хвостом. Запах паленой шерсти и жареного мяса сводил остальных с ума, вызывая обильное слюноотделение.

Алексей сидел в своей каюте, глядя на карту.

Она была все такой же пустой. Белое пятно, которое он должен был заполнить своей волей.

Он знал географию XXI века. Он знал, что они должны пройти мимо архипелагов. Туамоту. Острова Лайн. Маршалловы острова.

Но Тихий океан был слишком велик. Они шли чуть севернее. Или чуть южнее. Они проскальзывали мимо островов, как нить сквозь игольное ушко, не задевая краев.

Ошибка в один градус широты здесь стоила жизни.

– Где мы, Инти? – спросил он девушку.

Она сидела на полу, скрестив ноги, и перебирала свои узелки кипу – узелковое письмо инков. Она сильно похудела. Ее скулы заострились, глаза стали огромными, занимая пол-лица. Но в них не было того безумия, что у матросов. В них была тишина.

– Мы в животе у Змея, – ответила она спокойно, не поднимая головы. – Он проглотил нас, но не жует. Он переваривает. Медленно. Кислотой пустоты.

– Как нам выйти?

– Из живота нет выхода, Алексей. Только через смерть. Или...

– Или?

– Или нужно дать ему что-то, что он не сможет переварить.

– Что?

– Волю. Камень. То, что тверже его желудка.

Алексей встал. Его качало от слабости. Перки Системы – «Железная воля», «Лидерство» – помогали держать разум ясным, но они не могли синтезировать глюкозу для мышц.

Он подошел к своему личному рундуку. Открыл замок сложным ключом, который носил на шее.

Внутри, среди навигационных инструментов, лежала маленькая стеклянная банка.

Варенье из айвы.

Единственный источник витамина С на всем флоте. Он берег его для самого черного дня. И этот день, кажется, настал.

Он открыл крышку. Сладкий, терпкий аромат фруктов ударил в нос, вызвав головокружение.

– Ешь, – он протянул банку Инти.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Это для тебя. Ты вождь. Если ты упадешь, упадут все.

– Ешь, я сказал.

Он взял ее руку, холодную и тонкую, как птичья лапка, и вложил в нее ложку.

– Ты мой навигатор в мире духов, Инти. Мои приборы здесь бессильны. Если ты умрешь, я останусь один в этой пустыне с животными, которые когда-то были людьми. Мне нужен твой голос.

Она взяла ложку. Медленно, как во сне, зачерпнула густую янтарную массу.

За окном каюты сияло равнодушное, убийственное солнце. Океан дышал, поднимая и опуская корабль, как грудную клетку спящего чудовища.

Где-то там, за тысячами миль, была земля. Филиппины. Пряности. Золото. Женщины. Вино.

Но сейчас, в этой синей бездне, маленькая банка айвового варенья стоила дороже всей империи Карла V, всех сокровищ инков и всех пряностей Востока.

Алексей закрыл глаза.

Таймер тикал.

    [Осталось]: 45 дней.

    Половина пути. Половина ада.

    Они были песчинками, застрявшими в горле вечности. И вечность не собиралась их выплевывать. Она ждала, когда они растворятся.

    Но Алексей решил: он станет камнем. Тем самым камнем, о котором говорила Инти. Он застрянет поперек горла у этого океана.

    – Курс прежний, – прошептал он. – Запад-северо-запад. Мы идем до конца.

Глава 13: Индекс страха

Тихий океан перестал быть врагом, достойным сражения. Он превратился в тюремщика. Безжалостного, равнодушного надзирателя, который запер флотилию в камере-одиночке размером в половину земного шара. Стены этой камеры были сделаны из ослепительно-лазурного неба, от которого слезились глаза, а пол – из бесконечной, маслянистой воды, по которой лениво, как сонные киты, ползли тени редких облаков.

Времени больше не существовало. Стрелки часов заржавели, песочные часы разбились. Было только солнце, которое каждое утро всходило, чтобы поджарить их заживо на медленном огне, и луна, которая смотрела на них холодным, немигающим глазом мертвеца.

Корабли, когда-то гордые каравеллы, превратились в плавучие склепы, дрейфующие в никуда.

Еда закончилась окончательно.

Последняя крыса на «Виктории» была поймана неделю назад. Это был праздник, похожий на языческое жертвоприношение. Тощую, облезлую тварь разделили на шестерых. Кости размололи в муку, шкуру сварили до состояния киселя, даже хвост пошел в дело.

Теперь люди ели корабль. В буквальном смысле.

Они грызли кожу с рей. Ту самую воловью кожу, которой были обшиты места трения канатов. Она висела там больше года, пропиталась солью, дегтем и потом матросов. Она была твердой, как железо.

– Четыре дня, – учил Элькано новичков, сам сидя на палубе и методично пережевывая кусок ремня. – Нужно привязать ее на веревку и бросить за борт. Пусть мокнет. Потом варишь три часа. Потом жаришь на углях. Вкус как у старого сапога, но желудок думает, что это мясо.

Они соскребали плесень с влажных досок трюма, называя это «грибами».

Они ели опилки. Плотник, старый баск, стал самым популярным человеком на судне. Когда он строгал доску для починки фальшборта, вокруг него собиралась толпа живых скелетов. Они ловили каждую стружку, как манну небесную.

– Дерево благородное, – шептал юнга Педро, запихивая в рот горсть дубовых опилок и давясь сухим кашлем. – Крепкое. Я буду крепким, как дуб. Оно разбухает внутри, и кажется, что ты сыт.

Но самым страшным был не голод. Голод просто высасывал силы, превращая людей в тени. Самым страшным была болезнь.

Цинга. Mal de Luanda. Проклятие моряков, бич дальних плаваний.

Она приходила тихо, как вор. Сначала наваливалась усталость, такая свинцовая тяжесть, что трудно было поднять руку, чтобы перекреститься. Потом на коже, особенно на ногах, появлялись черные пятна, похожие на синяки от невидимых ударов.

А потом начинался настоящий ад.

Десны распухали. Они становились рыхлыми, багровыми, похожими на куски гнилого мяса. Они разрастались с чудовищной скоростью, закрывая зубы целиком. Зубы начинали шататься и выпадать при малейшем прикосновении. Изо рта шел такой зловонный запах разложения, что люди отворачивались друг от друга.

Старые раны открывались. Шрамы, полученные годы назад в детских драках, на дуэлях или в портовых потасовках, лопались, источая сукровицу. Кости, сросшиеся после переломов, расходились, превращая конечности в мешки с осколками. Тело распадалось заживо, отказываясь держать форму.

Алексей шел по нижней палубе «Тринидада», опираясь на трость. Стук ее набалдашника о доски звучал как отсчет метронома в пустом зале. Воздух здесь был густым, липким, пропитанным запахом гноя, немытых тел, испражнений и сладковатым ароматом приближающейся смерти.

Вдоль бортов, на грязных циновках, лежали люди. Или то, что от них осталось.

– Воды... – прохрипел кто-то из темноты. Голос был похож на шелест сухих листьев.

Алексей остановился. Он узнал боцмана Хуана Гарсию. Огромный детина, который в Севилье мог разогнуть подкову голыми руками. Теперь это был обтянутый желтой, пергаментной кожей череп. Его рот представлял собой кровавую маску, из которой торчали распухшие десны.

Алексей достал флягу с опресненной водой.

– Пей, Хуан. – Он поднес горлышко к потрескавшимся губам умирающего.

Боцман сделал судорожный глоток, захлебнулся, закашлялся. Кровь брызнула на сапог адмирала.

– Убейте меня, сеньор... – прошептал он, глядя на Алексея глазами, полными слез и боли. – Пожалуйста. У меня нет сил. Ноги... они горят. Как будто их сунули в костер.

Алексей посветил фонарем на его ноги. Они были черными до колен, распухшими, покрытыми сочащимися язвами. Гангрена.

Интерфейс Системы выдал сухую, безэмоциональную справку:

    [Объект]: Матрос Хуан Гарсия.

    [Состояние]: Терминальная стадия цинги. Сепсис. Некроз тканей.

    [Болевой шок]: Критический.

    [Прогноз]: Смерть через 12-24 часа.

    [Лечение]: Невозможно без массивных доз витамина С и антибиотиков.

Алексей выпрямился. Его лицо в свете фонаря казалось высеченным из камня.

– Я не могу убить тебя, Хуан. Это грех, и ты это знаешь. Но я могу убрать боль.

Он повернулся и пошел в свою каюту.

Там, в запертом кованом сундуке, лежал его последний актив. Самый ценный актив на этом рынке смерти. Не золото инков. Не карты проливов.

Аптечка.

Набор судового лекаря XVI века, который он собрал сам, используя знания будущего. Пилы для ампутаций, щипцы для пуль, банки с ртутными мазями. И лауданум.

Настойка опия на спирту. Единственное реальное обезболивающее этой эпохи.

Он взял темную бутыль. Жидкость внутри была густой, маслянистой, как нефть.

Это был тяжелый моральный выбор. Лауданум не лечил. Он не убивал бактерии, не восстанавливал ткани. Он просто выключал мозг. Он разрывал связь между телом, кричащим от боли, и сознанием. В больших дозах он угнетал дыхательный центр и даровал вечный покой.

Но слушать крики умирающих было невыносимо. Они разрушали психику тех, кто еще мог ходить. Индекс страха на корабле зашкаливал. Люди смотрели на муки товарищей и видели свое завтра. Если они сойдут с ума, начнется хаос. Начнется каннибализм.

Алексей вернулся в лазарет.

Он налил полную ложку лауданума. Запахло спиртом и горькими травами.

– Открой рот, Хуан.

Боцман послушно, как ребенок, проглотил горькую жидкость.

– Спи, – тихо сказал Алексей, вытирая пот с его лба. – Когда проснешься, боли не будет. Ты будешь бежать по зеленому лугу, Хуан. И там будет много вина.

Он прошел вдоль ряда циновок, раздавая опиум, как причастие. Кому-то ложку. Кому-то две. Тем, кто выл от боли в разваливающихся суставах, он давал три.

Это было милосердие палача. Он покупал тишину на корабле ценой их последних часов ясного сознания. Он крал у них время, чтобы дать им покой.

Вскоре стоны стихли. Сменились тяжелым, хриплым дыханием. Корабль погрузился в вязкий, наркотический сон.

На баке, у самого бушприта, где воздух был свежее, происходило совсем другое действо.

Там не пахло гнилью и смертью. Там пахло морем, йодом и странными травами.

Инти сидела на корточках перед маленьким медным котелком, подвешенным над масляной лампой. Огонек дрожал на ветру, отбрасывая причудливые тени на паруса.

Она не молилась. Она не просила милости у христианского Бога. Она что-то шептала – ритмичное, монотонное, похожее на шум прибоя или шелест ветра в листве.

Рядом с ней лежала куча бурых, склизких водорослей. Саргассы. Те самые, что иногда попадались в океане, плывущие по течению огромными островами.

Она вылавливала их самодельным сачком, промывала в драгоценной пресной воде из дистиллятора и варила.

– Что ты делаешь? – спросил Алексей, подходя к ней из темноты.

Инти не вздрогнула. Она знала, что он придет.

– Разговариваю с водой, – ответила она, не оборачиваясь. – Вода помнит жизнь, Алексей. Эти травы – волосы моря. В них есть сила, которую забыли твои люди.

Она помешивала варево костяной ложкой. Запах был специфический – резкий, соленый, с нотками тины.

– Пей, – она зачерпнула жижу и протянула ему глиняную чашку.

– Это поможет? – скептически спросил он, глядя на мутную зеленую взвесь.

– Это даст время. Твое тело тоже просит помощи. Я вижу черные тени на твоих ногах.

Алексей знал, что она права. Его десны тоже начали кровоточить, а колени ныли так, будто их дробили молотом. Он взял чашку и выпил залпом. Вкус был отвратительный, как будто он проглотил кусок морского дна. Но через минуту по телу разлилось странное тепло. Боль в суставах притупилась. Голова прояснилась, словно с нее сняли чугунный обруч.

Система перед глазами мигнула зеленым, подтверждая ощущения цифрами:

    [Эффект]: Малое исцеление (органическое).

    [Бафф]: +5% к сопротивлению болезням. +2% к регенерации тканей. Снижение симптомов цинги.

    [Источник]: Высокое содержание йода, калия, микроэлементов. Минимальное, но критически важное содержание витаминов группы B и C.

Это не было панацеей. Саргассы – не лимоны. Но это было плацебо, усиленное биохимией и магией веры. Это работало лучше, чем молитвы Вальдеррамы.

К Инти потянулись люди.

Они шли тайком, ночью, крадучись, как воры, озираясь по сторонам. Матросы, которые еще вчера истово молились Деве Марии и целовали крест, теперь шли к «языческой ведьме».

Они садились вокруг нее кругом, как дети у костра. Их лица, изможденные, страшные, в свете лампы казались ликами мучеников.

Она давала им пить свой отвар. Она накладывала компрессы из распаренных водорослей на их гниющие десны и язвы на ногах. Она пела им песни на кечуа – тихие, баюкающие мелодии, от которых становилось спокойно на душе.

– Она святая, – шептал юнга Педро, чьи десны перестали кровоточить после двух дней «лечения». – Она говорит с духами моря, и они ее слушают. Падре врет. Бог здесь, в ее руках.

Это не могло остаться незамеченным. На корабле, где люди живут друг у друга на головах, секретов не бывает.

Отец Вальдеррама, судовой священник, наблюдал за этими ночными собраниями с юта. Его лицо, иссушенное постом, фанатизмом и страхом, исказилось от праведного гнева. Он видел в этом не лечение, а падение душ в бездну.

– Это ересь! – закричал он однажды утром, ворвавшись на бак с распятием в руке. – Вы пьете зелье дьявола! Вы продаете бессмертные души за миску похлебки! Опомнитесь, дети мои! Сатана искушает вас через эту блудницу!

Он подбежал к котелку Инти и пнул его ногой. Зеленая жижа выплеснулась на палубу, шипя на горячих досках.

Матросы, сидевшие вокруг, вскочили.

В их глазах не было христианского смирения. В них не было страха перед адом. В них была ярость голодных зверей, у которых отняли последнюю кость.

– Не трогай ее, падре! – прорычал матрос с «Виктории», хватаясь за нож. Его рука дрожала, но лезвие блестело угрожающе. – Она лечит нас! А твои молитвы не дали ни крошки хлеба! Твой Бог глух, а ее духи помогают!

Вальдеррама отшатнулся. Он увидел перед собой не паству, а стаю. Стаю, готовую разорвать пастыря.

– Адмирал! – взвизгнул он, увидев подошедшего Алексея. – Вы видите это?! Бунт! Ересь! Эта женщина – ведьма! Она околдовала экипаж! Я требую церковного суда! Ее нужно бросить за борт, пока Господь в гневе не потопил нас всех! Очистим корабль от скверны!

Алексей посмотрел на трясущегося священника. Потом перевел взгляд на Инти, которая спокойно, с достоинством королевы, собирала рассыпанные водоросли. Потом посмотрел на матросов с ножами, готовых убить за глоток варева.

– Суда не будет, отец, – тихо сказал он.

– Что? – Вальдеррама задохнулся от возмущения. – Ты защищаешь ведьму? Ты сам еретик, Магеллан! Инквизиция узнает об этом!

– Я защищаю актив, – голос Алексея стал ледяным, как ветер Патагонии. Он шагнул к священнику, нависая над ним. – Она делает то, что не можешь сделать ты. Ты торгуешь обещаниями рая после смерти. Она дает им жизнь здесь и сейчас. Это честная сделка.

Он взял священника за рясу и притянул к себе.

– Если ты еще раз тронешь ее, ее котелок или косо посмотришь в ее сторону, я запишу тебя в расход. Я спишу тебя как испорченный инвентарь. И поверь мне, падре, Бог меня простит. Потому что Богу нужны живые, чтобы его славить. А мертвые молчат. У мертвых нет голоса.

Вальдеррама побледнел до синевы. Он увидел в глазах адмирала нечто страшное – абсолютную, холодную рациональность, которой нечего противопоставить вере. Он перекрестился дрожащей рукой, пробормотал проклятие и попятился, исчезая в тени надстройки.

Ночью корабль напоминал «Летучий Голландец».

Паруса висели жалкими тряпками, не в силах поймать редкие вздохи ветра. Тишина была абсолютной, ватной, давящей на уши. Она изредка нарушалась лишь скрипом мачт, похожим на стон дерева, и глухим всплеском.

Очередное тело, зашитое в старую парусину (или просто с привязанным пушечным ядром, парусины было жалко тратить), уходило в черную воду.

Похоронных молитв больше не читали. Сил не было. Просто сбрасывали груз.

Алексей стоял на корме, глядя на пенистый след, который быстро исчезал.

Запах разложения пропитал все: дерево бортов, одежду, волосы, даже паруса. Казалось, сам океан гниет под килем.

– Сколько еще? – спросил он у пустоты, сжимая поручень так, что побелели костяшки пальцев.

Интерфейс Системы, его единственный верный спутник, ответил бесстрастными цифрами:

    [Локация]: Экваториальная зона.

    [Осталось]: 30 дней (расчетное).

    [Потери]: 19 человек умерло. 40 в критическом состоянии.

    [Индекс страха]: 95%.

Он посмотрел на звезды. Южный Крест, который вел их месяцами, наклонился к горизонту. Полярная звезда еще не взошла. Они были в пустоте между мирами.

– Мы проходим экватор, – понял он. – Мы идем на север.

Это было рискованно. Все карты, все логические выкладки говорили, что нужно идти прямо на запад, по широте. Но интуиция – или память из будущего – подсказывала ему, что там, на севере, есть шанс. Гуам. Марианские острова.

Внизу, в лазарете, кто-то закричал. Пронзительно, страшно, нечеловечески. Действие опиума кончилось. Боль вернулась.

Алексей вздрогнул. Этот крик резал его душу, как скальпель.

Он сжал набалдашник трости с такой силой, что дерево скрипнуло.

– Терпите, – прошептал он, обращаясь к тем, кто умирал внизу. – Терпите, черт бы вас побрал. Мы идем в лонг. Мы держим позицию до последнего цента. Рынок развернется. Он обязан развернуться. Иначе вся эта бухгалтерия не имеет смысла.

Инти бесшумно подошла к нему. Она несла глиняную миску с новой порцией своего варева. Пар поднимался от нее, уносясь в ночное небо.

– Пей, – сказала она просто.

– Зачем? – Алексей устало покачал головой. – Я не болен. Отдай матросам.

– Ты болен сильнее всех, Алексей, – ее голос был тихим, но твердым. – Твоя душа покрывается черными пятнами, как их кожа. Ты пьешь их боль, ты пропускаешь их смерть через себя, но не отдаешь ее обратно. Это яд. Он убьет тебя быстрее цинги.

Она подняла миску к его лицу.

– Пей. Это волосы моря. Они свяжут тебя с жизнью.

Алексей посмотрел в ее глаза. В них отражались звезды. Он взял миску. Теплая, соленая, пахнущая йодом жидкость. Вкус жизни. Вкус надежды.

Он выпил до дна.

– Спасибо, – сказал он, возвращая пустую посуду.

Она коснулась его руки своей холодной ладонью.

– Мы дойдем. Змей сыт. Он наелся нашими мертвыми. Скоро он выплюнет нас на берег.

Утром впередсмотрящий, полуслепой от солнца и голода, увидел птицу.

Это был не альбатрос, который может парить над волнами месяцами, не касаясь земли.

Это был фрегат. Птица с черными крыльями и красным зобом. Птица, которая никогда не спит на воде, потому что ее перья намокают. Она должна возвращаться на сушу каждую ночь.

Это значило одно.

Земля.

Земля была близко.