Текст книги "Кредитное плечо Магеллана (СИ)"

Автор книги: kv23 Иван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26: Голод и Золото

Африка была бесконечной. Она тянулась по правому борту гигантской, раскаленной тушей, скрытой за дымкой испарений. «Виктория» ползла на север, словно раненое насекомое по краю раскаленной сковороды. Экватор приближался, и солнце, которое раньше дарило жизнь, теперь превратилось в палача. Оно висело в зените белым, ослепляющим диском, выжигая из досок палубы смолу, а из людей – остатки воли.

Океан вокруг был маслянистым, тяжелым и пугающе спокойным. Штиль. Это слово звучало на корабле страшнее, чем «шторм». Шторм – это битва, это шанс погибнуть героем или победить. Штиль – это медленное гниение заживо. Паруса висели мертвыми тряпками, не ловя ни единого вздоха ветра, и каждый пройденный метр давался кораблю с мучительным стоном корпуса, обросшего бородой из водорослей и ракушек.

Но самым страшным был не штиль и не жара. Самым страшным был запах.

Корабль пах безумием. Это был сладковатый, пряный аромат гвоздики, смешанный с тошнотворной вонью разлагающейся плоти, нечистот и тухлой воды. Двадцать шесть тонн драгоценных пряностей в трюме источали аромат, который в севильских дворцах стоил бы целое состояние. Здесь же, в тесном, душном деревянном чреве, этот запах пропитывал одежду, волосы и кожу умирающих людей, превращаясь в аромат самой дорогой гробницы в истории человечества.

Алексей стоял на юте, опираясь на фальшборт. Дерево обжигало руки. Его лицо, когда-то полное решимости, теперь напоминало посмертную маску: кожа натянута на скулы так туго, что казалась пергаментной, глаза ввалились в черные орбиты, губы потрескались до крови.

Интерфейс перед его глазами перестал быть набором сухих данных. Теперь это была хроника распада.

[Статус организма]: Критическое истощение

[Гидратация]: 12% (Опасно для жизни)

[Калорийный дефицит]: 1500 ккал/сутки

[Диагноз]: Скорбут (Цинга), стадия II-III

Цинга пришла не как болезнь, а как проклятие. Сначала она забрала радость, потом силы, а теперь забирала человеческий облик. Десны распухали, становясь похожими на гнилые сливы, и закрывали собой зубы. Старые раны, полученные годы назад и давно зажившие, вдруг открывались снова, сочась сукровицей, словно время повернуло вспять. Ноги покрывались черными пятнами, суставы наливались свинцом.

Люди лежали повсюду. В тени парусов, под лафетами пушек, прямо на мешках с гвоздикой, вытащенных на палубу для проветривания. Они лежали на золоте, но готовы были отдать всё это богатство за один глоток чистой воды или кусок свежего мяса.

– Капитан... – тихий шелест рядом заставил Алексея повернуть голову.

Антонио Пигафетта сидел на палубе, прислонившись спиной к мачте. Итальянец, всегда щеголеватый и аккуратный, теперь был похож на оборванного дервиша. Он держал в руках кусок воловьей кожи – обшивку с реи, которую вымачивали в морской воде четыре дня, чтобы хоть как-то размягчить.

– Что, Антонио? – голос Алексея звучал глухо, словно из бочки.

– Я записал... – Пигафетта с трудом шевелил распухшим языком. – Я записал цену. Крыса – полдуката. Но крыс больше нет. Мы съели их всех. Даже тех, что жили в трюме с пряностями. Они были вкусными, капитан. Они пахли гвоздикой.

Он попытался улыбнуться, но из уголка рта потекла темная струйка крови.

– Теперь мы едим кожу, – продолжил летописец, глядя на жесткий кусок в своих руках. – Опилки. Древесную труху. Знаете, о чем я мечтаю, мессер Магеллан? Не о женщинах. Не о славе. Я мечтаю о крысе. О жирной, жареной крысе.

Алексей отвел взгляд. Ему было нечего сказать. В его собственном желудке пустота скручивалась в тугой узел, причиняя физическую боль.

Вода кончилась неделю назад. То, что осталось в бочках, трудно было назвать водой. Это была желтовато-зеленая слизь, воняющая болотом и мочой. Чтобы сделать глоток, нужно было зажать нос и закрыть глаза, представляя, что пьешь из горного ручья. Но организм не обманешь – после каждого глотка желудок спазмировало, и люди корчились в приступах рвоты, теряя последние силы.

Ситуация была тупиковой. Математически безнадежной.

[Расстояние до островов Зеленого Мыса]: 2500 морских миль

[Текущая скорость]: 1.5 узла

[Прогноз]: Полная потеря экипажа через 12 дней

Корабль был слишком тяжелым. Невероятно, преступно тяжелым. Они везли груз, способный купить небольшое европейское королевство. Трюмы были набиты сандалом и гвоздикой под завязку. Плюс балласт. Плюс вооружение. Плюс бочки – пустые, но тяжелые. Осадка «Виктории» была такой, что вода плескалась у самых шпигатов.

Каждый лишний килограмм веса увеличивал сопротивление воды. Каждый лишний сантиметр осадки убивал скорость.

Алексей понимал: они не дойдут. Они просто сгниют здесь, в этом великолепном штиле, и через полгода какой-нибудь португальский патруль найдет дрейфующий корабль-призрак, полный скелетов и пряностей.

Нужно было решение. Радикальное. Жестокое.

К нему подошел Хуан Себастьян Элькано. Баск держался лучше других – его жилистое тело, привыкшее к лишениям, сопротивлялось распаду с упрямством горного козла. Но и его глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском.

– Мы стоим, – хрипло сказал он, не тратя сил на приветствие. – Течение тащит нас назад. Вчера умерли двое. Сегодня еще один – старый Диего. Мы сбросили его, и акулы разорвали тело еще до того, как оно ушло под воду. Они ждут нас, генерал. Они знают.

– Я знаю скорость, Хуан.

– Скорость? – Элькано сплюнул густую слюну за борт. – Нет никакой скорости. Мы – плавучий гроб. Нужно зайти в порт. Любой. Плевать на португальцев. Пусть лучше меня повесят, чем я сдохну, жуя собственные десны.

– Португальцы не просто повесят тебя, – тихо ответил Алексей. – Они сначала выпотрошат трюм, заберут твою славу, а потом сгноят тебя в подземельях Лиссабона. Ты этого хочешь? После двух лет ада?

– Я хочу жить! – рявкнул Элькано, и этот крик эхом разнесся над мертвой водой. – Посмотри на них!

Он обвел рукой палубу. Десятки глаз – пустых, полных страдания – уставились на командиров. Это были уже не моряки. Это были тени.

Алексей закрыл глаза. Система, бесстрастный аналитик, уже просчитала варианты. Они всплывали перед внутренним взором зелеными строчками, циничными и логичными.

[Оптимизация ресурса: Увеличение скорости]

[Вариант А]: Сброс коммерческого груза (Гвоздика).

[Эффект]: Увеличение скорости на 15%. Снижение осадки.

[Цена]: Потеря финансового смысла экспедиции. Банкротство. Позор.

[Вариант Б]: Сброс «балласта» (Нетрудоспособные члены экипажа).

[Эффект]: Незначительное увеличение скорости. Экономия воды/провизии.

[Цена]: Моральное разложение. Бунт. Потеря статуса лидера.

Вариант Б был логикой чистого, дистиллированного капитализма. Логикой эффективности, к которой он привык в XXI веке. Зачем кормить тех, кто уже не может работать? Зачем тратить ресурс на умирающих? Сбрось пассив, спаси актив.

Но Алексей смотрел на юнгу, который лежал на мешке с гвоздикой, прижимая к груди деревянный крестик. Он смотрел на Пигафетту, который, несмотря на боль, продолжал писать историю этого безумия.

Он не мог выбрать ни А, ни Б. Выбросить гвоздику – значит признать поражение. Все эти смерти были бы напрасны. Выбросить людей – значит перестать быть человеком.

Ему нужен был третий путь. «Золотая середина». Решение, которое находится в другой плоскости.

Взгляд Алексея упал на бронзовый ствол бомбарды, закрепленной на лафете. Тяжелая, литая бронза, украшенная гербами Кастилии. Орудие смерти. Бесполезный кусок металла посреди океана, где врагом была сама природа.

– Альбо! – голос Алексея окреп, в нем зазвенел металл. – Свистать всех наверх! Всех, кто может ползти!

Через десять минут у грот-мачты собралась жалкая кучка людей. Они стояли, шатаясь, держась друг за друга, похожие на воскресших мертвецов.

Алексей спустился на шкафут и встал перед строем.

– Мы идем слишком медленно, – начал он без предисловий. – Воды осталось на неделю. До спасения – три. Арифметика – сука беспощадная, и она сейчас против нас.

Тишина. Только скрип снастей.

– Корабль перегружен. Мы должны стать легче. Мы должны сбросить то, что тянет нас на дно.

По рядам прошел ропот. Люди испуганно косились на люки трюмов, где лежало их богатство.

– Гвоздику? – с ужасом выдохнул боцман. – Вы хотите выбросить наше золото, капитан? То, ради чего мы ели крыс?

– Нет, – Алексей усмехнулся, и эта улыбка на его изможденном лице выглядела жутко. – Гвоздика – это ваша пенсия. Это дома для ваших детей. Мы не тронем груз. Мы выбросим смерть, чтобы спасти жизнь.

Он подошел к ближайшей пушке и ударил ладонью по нагретому металлу. Звук был глухим и тяжелым.

– Зачем нам они? С кем мы собрались воевать? С Богом? С акулами?

Элькано шагнул вперед, его глаза расширились.

– Ты с ума сошел? Это вооружение короля! Если мы встретим португальцев без пушек, они возьмут нас голыми руками!

– Если мы встретим португальцев сейчас, Хуан, – Алексей говорил тихо, но каждое слово падало весомо, как камень, – мы даже не сможем поднести фитиль. У нас нет сил заряжать их. У нас нет сил откатывать лафеты. Эти пушки сейчас – не защита. Это кандалы на ногах бегуна.

Он обвел взглядом экипаж.

– Мы больше не конкистадоры. Мы не завоеватели. Мы торговцы, которые хотят выжить. Или мы избавимся от войны, или война утянет нас на дно. Выбирайте.

Матросы молчали. Они смотрели на пушки – на эти символы мощи, которые давали им чувство превосходства над дикарями. Отказаться от них было страшно. Это значило стать уязвимыми.

Но потом старый канонир, человек, который всю жизнь ухаживал за этими орудиями как за детьми, медленно подошел к бомбарде. Он погладил ствол шершавой ладонью.

– Она весит шестьсот фунтов, – прохрипел он. – Тяжелая, зараза.

Он посмотрел на Алексея.

– За борт?

– За борт.

Работа была адской. Изможденные люди, у которых от напряжения лопались сосуды в глазах, впряглись в канаты. Они использовали блоки, рычаги, полиспасты – всю механику века парусов, чтобы сдвинуть мертвый вес.

Первая пушка, скрежеща бронзой по дереву палубы, поползла к пушечному порту. Казалось, корабль сопротивляется, не желая отдавать часть себя.

– И-и-и... раз! – хрипел боцман.

Лафет накренился. Бронзовое тело качнулось на краю бездны.

Всплеск был тяжелым, маслянистым. Фонтан воды взлетел выше фальшборта. Корабль вздрогнул, словно освободился от боли.

– Следующая!

За бомбардами последовали фальконеты – легкие, хищные пушечки с вертлюгами. Потом ядра – чугунные шары, бесполезные без орудий. Потом запасные якоря. Цепи. Кузнечная наковальня. Все, что было сделано из железа, все, что служило насилию, летело в воду.

Алексей стоял на мостике и следил за осадкой. Интерфейс рисовал графики в реальном времени.

[Сброс массы]: 1200 кг... 2500 кг... 4000 кг

[Изменение осадки]: -12 см

[Гидродинамическое сопротивление]: Снижение на 8%

Это было странное, мистическое действо. Разоружение перед лицом вечности. Они говорили океану: «Смотри, мы не опасны. У нас нет когтей. Мы просто люди, которые хотят домой. Пропусти нас».

Вода за кормой, потревоженная падением металла, бурлила. Акулы, привлеченные всплесками, кружили вокруг, разочарованные тем, что добыча оказалась несъедобной.

Когда последняя, самая тяжелая кормовая кулеврина ушла на дно, «Виктория» словно вздохнула. Она стала выше. Она стала живой.

К вечеру, словно в награду за эту жертву, небо на востоке потемнело. Пришел ветер. Сначала робкий, рябящий воду, потом уверенный, плотный пассат.

Паруса надулись, и этот звук – хлопок наполненной парусины – был для экипажа слаще, чем музыка ангелов. Корабль накренился и побежал. Вода зашумела у форштевня – не вялый плеск, а бодрое, хищное журчание разрезаемой волны.

[Скорость]: 4.5 узла

[Прогноз]: Острова Зеленого Мыса через 9 дней

Люди падали на палубу там, где стояли, не в силах сделать и шага. Но на их лицах, страшных, изъеденных болезнью, появились слабые улыбки. Они сделали это. Они обманули смерть.

Алексей спустился в трюм. Там было темно и душно, но запах гвоздики теперь казался не запахом смерти, а запахом победы.

Он подошел к Пигафетте. Итальянец лежал на тюке, прижимая к груди свой дневник.

– Мы плывем, мессер Антонио, – тихо сказал Алексей. – Мы летим.

– Я написал... – прошептал Пигафетта, не открывая глаз. – «В этот день мы выбросили нашу гордость, чтобы спасти наши души. Мы стали нагими, как младенцы, но богатыми, как короли».

– Хорошо сказано.

– Капитан... А если они нас догонят? Португальцы?

Алексей усмехнулся в темноте.

– У нас двадцать шесть тонн гвоздики, Антонио. Если они подойдут, мы будем бросаться в них пряностями. Это будет самая дорогая бомбардировка в истории.

Он прошел дальше, вглубь трюма. Там лежал тот самый юнга, с которым он говорил раньше. Мальчик спал, его дыхание было прерывистым и свистящим. Алексей поправил кусок парусины, укрывавший его.

Он думал о том, что только что совершил самую странную сделку в своей жизни. Он обменял безопасность на скорость. Он обменял силу на выживание. В мире корпораций XXI века это назвали бы «агрессивной реструктуризацией активов». Здесь это называлось просто – жажда жизни.

Ночью Алексей вышел на палубу. Ветер пел в вантах. Над головой, впервые за два года, низко над горизонтом замерцала Полярная звезда. Она была еще далеко, еле видна, но она была там. Неподвижная точка севера. Точка дома.

Элькано стоял у руля. Он не смотрел на Алексея, его взгляд был прикован к парусам.

– Она идет легко, – сказал баск, и в его голосе слышалось уважение, смешанное со страхом. – Как будто призраки пушек толкают ее снизу.

– Пусть толкают, – ответил Алексей. – Нам нужна любая помощь.

– Ты знаешь, Магеллан... – Элькано помолчал. – Сегодня я подумал, что ты антихрист. Когда ты приказал выбросить пушки. Я думал, ты продал нас дьяволу.

– А сейчас?

– А сейчас я думаю, что дьявол не стал бы выбрасывать пушки. Ему нравится война. Ты, наверное, просто безумец. Самый удачливый безумец из всех, кого я знал.

Корабль летел сквозь ночь, легкий, безоружный, набитый сокровищами и умирающими людьми. Он был воплощением парадокса: самый слабый корабль в океане был сейчас самым ценным судном на планете. И он шел домой, ведомый человеком, который знал, что история уже написана, но все равно переписывал ее каждой милей, каждым вздохом, каждым ударом сердца.

Где-то там, впереди, их ждала Европа. Ждали короли, ждали суды, ждала слава и ждало забвение. Но сейчас существовал только ветер, скрип мачт и вкус гнилой воды на губах, который почему-то казался вкусом надежды.

Глава 27: Острова Зеленого Мыса

Земля пахла дождем, мокрой глиной и гнилыми фруктами. Этот запах, плотный, вязкий и сладкий, как патока, долетел до «Виктории» раньше, чем впередсмотрящий, сорвав голос, прохрипел: «Земля!».

Для людей, которые три месяца дышали только солью, испарениями гниющего дерева и смертью, этот запах был наркотиком. Он бил в ноздри, кружил голову, вызывал галлюцинации и болезненные спазмы в пустых, ссохшихся желудках. Острова Зеленого Мыса. Сантьягу. Рибейра-Гранде. Зеленый рай посреди синей, равнодушной пустыни Атлантики.

Но для Алексея этот рай был заминирован.

Острова принадлежали Португалии. Это была не просто земля, это была главная перевалочная база для кораблей, идущих в Индию и Бразилию. Крепость, ощетинившаяся пушками, нашпигованная шпионами короля Жуана III и чиновниками Каса-да-Индия. Зайти сюда на испанском корабле, да еще и с полными трюмами контрабандной гвоздики, было все равно что сунуть голову в пасть льву, надеясь, что он сыт и ленив.

Но выбора не было. Последнюю бочку с тухлой водой, в которой плавали жирные белые черви, допили вчера. Дальше была только жажда, безумие и смерть.

– Мы зайдем, – сказал Алексей, не отрывая глаза от окуляра подзорной трубы. В дрожащем мареве проступали белые стены форта и шпили церквей. – Но мы будем врать. Врать так, как никогда в жизни. Врать вдохновенно, нагло и безупречно.

На палубе, в тени рваного грота, собрался «совет скелетов». Антонио Пигафетта, сжимающий свой драгоценный дневник, Хуан Себастьян Элькано, чье лицо напоминало череп, обтянутый пергаментом, и штурман Альбо. Они смотрели на капитана глазами, в которых надежда боролась с животным, парализующим страхом.

– Слушайте меня внимательно, – голос Алексея был тихим, сиплым, но в нем звучала сталь, которой так не хватало их расшатанным нервам. – Для всех на берегу мы – испанский корабль, возвращающийся из Америки. Из Флориды или Антильских островов. Нас потрепало штормом, мы потеряли фок-мачту, сбились с курса и три месяца болтались в океане. Мы ничего не знаем ни о каких Островах Пряностей. Мы не знаем, кто такой Магеллан. Мы просто несчастные, заблудшие души, которые хотят воды, хлеба и милосердия.

Он обвел взглядом команду – эти живые мощи, едва стоящие на ногах.

– Если хоть одна живая душа проболтается о гвоздике... Если хоть кто-то покажет хоть один бутон, хоть одну чешуйку пряности... Нас повесят всех. Сначала выпотрошат трюм, заберут наш груз, а потом вздернут на стенах форта в назидание другим. Вы поняли?

Матросы кивали. Они не нуждались в долгих объяснениях. Язык виселицы был интернационален и понятен каждому, кто хоть раз выходил в море.

Шлюпка отошла от борта «Виктории» через час. В ней сидело тринадцать человек – самые крепкие, самые надежные. Или те, кто казался таковыми в этом царстве истощения. Старшим был назначен Педро де Индарчуга, баск, земляк и доверенное лицо Элькано.

Алексей смотрел, как шлюпка режет зеленую, спокойную воду бухты, оставляя за собой пенный след. Он остался на корабле. Ему нельзя было сходить на берег – риск был слишком велик. Хромой капитан с нейроинтерфейсом в голове и странным акцентом был слишком приметной фигурой. Его могли узнать по описаниям, которые португальская разведка рассылала во все порты мира.

«Виктория» встала на якорь на внешнем рейде, подальше от любопытных глаз портовых чиновников и таможенников. Алексей приказал держать паруса готовыми к мгновенному подъему, а якорный канат – готовым к рубке. Тяжелый абордажный топор лежал рядом с клюзом, блестя на солнце отточенным лезвием, как обещание скорой и, возможно, кровавой развязки.

Время остановилось. Оно стало густым и липким, как смола. Солнце пекло нещадно, выжигая остатки влаги из деревянной обшивки. Мухи, прилетевшие с берега, казались посланцами другого, забытого мира – мира еды и отбросов.

Первый рейс шлюпки прошел идеально. Она вернулась через два часа, тяжело осевшая почти по планшир. В ней были не золото и не пряности, а нечто более ценное: мешки с рисом, бочки с водой и, о боги, корзины с фруктами. Бананы, апельсины, кокосы.

Когда корзины подняли на палубу, люди набросились на еду с первобытным, пугающим рычанием. Они забыли о дисциплине, о рангах. Они рвали кожуру зубами, впивались в сочную мякоть, давились, кашляли. Сладкий сок тек по грязным бородам, смешиваясь со слезами и слюной. Это было не просто утоление голода – это было причастие жизнью.

– Они верят нам! – кричал Педро, поднимаясь на борт. Его глаза горели лихорадочным блеском. – Они думают, мы идем с Антил! Губернатор даже предложил помощь в починке мачт и дал разрешение на покупку рабов, если нужно!

Эйфория охватила корабль. Казалось, самое страшное позади. Судьба наконец-то улыбнулась им беззубым ртом удачи. Оставалось сделать еще пару рейсов – пополнить запасы воды до краев, взять дров, и можно уходить. Уходить на север, к родным берегам.

Алексей стоял на юте, медленно, по дольке, жуя апельсин. Кислая мякоть обжигала изъеденный цингой рот, причиняя острую боль, но интерфейс радостно мигал зелеными цифрами, фиксируя поступление витаминов:

[Уровень глюкозы]: Нормализация

[Гидратация]: Восстановление

[Статус угрозы]: Низкий (вероятность разоблачения 15%)

Он расслабился. На секунду, всего на крошечную секунду, он позволил себе поверить, что историю можно обмануть. Что этот страшный квест подходит к концу, и награда уже близко.

Вторую шлюпку отправили сразу же. Педро снова сел на руль. С ним пошли те же люди, опьяненные успехом, вином, которым их угостили на берегу, и свежей едой.

Среди них был Мартин де Худисибус, генуэзец. Простой матрос, который два года мечтал не о великих открытиях, а о простой женщине и кувшине доброго вина. В кармане его драных, пропитанных солью штанов, в самой глубине, лежала горсть сушеной гвоздики. Он взял ее "на всякий случай". Он не думал о высокой политике, о Тордесильясском договоре, о королях и меридианах. Он просто знал, что эта маленькая коричневая штука дорого стоит. Очень дорого.

Алексей проводил шлюпку взглядом. Что-то кольнуло его в груди. Не сердце – предчувствие. Или анализ микровыражений лиц матросов, который он пропустил в общей эйфории. Их улыбки были слишком широкими, их движения – слишком развязными.

На берегу, в портовой таверне Рибейра-Гранде, было шумно, душно и темно. Пахло жареной рыбой, чесноком и дешевым кислым вином. Мартин пил уже третью кружку. Его голова кружилась, мир плыл перед глазами приятным туманом. Земля под ногами казалась ненадежной, она качалась, хотя должна была стоять твердо.

Он хотел еще вина. Но монет у него не было. Испанские мараведи здесь не ходили, а золота у простого матроса отродясь не водилось.

– Эй, хозяин! – крикнул он, стуча пустой глиняной кружкой по липкому столу. – Налей еще! У меня пересохло в горле, как в пустыне Сахара!

– Деньги, сеньор, – буркнул трактирщик, мрачный мулат, вытирая руки о грязный фартук. – У вас, испанцев, вечно много гонора и пустые карманы. Сначала плати, потом пей.

Мартин рассмеялся. Пустые? У него в кармане было больше, чем этот жалкий трактирщик заработает за год своей никчемной жизни.

– Смотри, неверующий, – пьяно подмигнул генуэзец. – Смотри и завидуй.

Он запустил руку в карман и высыпал на стол содержимое.

Маленькие, темно-коричневые, сморщенные бутоны с резким, пряным запахом рассыпались по дубовым доскам, как драгоценные камни.

В таверне повисла тишина. Мгновенная, ватная тишина. Разговоры смолкли, звон кружек прекратился. Этот запах знали все. Здесь, на торговом перекрестке мира, этот запах был валютой. Это был запах денег. Запах Молуккских островов. Запах того, что принадлежало Португальской короне по праву первооткрывателей, но оказалось в кармане у оборванного испанца, который клялся, что плывет из Америки.

В Америке гвоздика не росла.

Трактирщик медленно, словно боясь обжечься, взял один бутон двумя пальцами. Он поднес его к носу, глубоко вдохнул и посмотрел на Мартина тяжелым, немигающим взглядом.

– Откуда это у тебя, друг? – спросил он тихо, но этот шепот был слышен в каждом углу.

– Оттуда, – Мартин махнул рукой куда-то на восток, глупо улыбаясь. – Мы набрали этого добра столько, что можем купить твою таверну, твою жену и весь твой паршивый остров.

Через пять минут в таверне уже никого не было. А еще через десять на пирсе, гремя сапогами, появились солдаты гарнизона.

Алексей увидел их в подзорную трубу. Вспышки красного и зеленого – цвета мундиров. Блеск кирас. Алебарды. Они бежали к пирсу, где стояла шлюпка «Виктории», загруженная рисом.

– Тревога! – заорал он так, что чайки испуганно сорвались с мачт. – Элькано! Альбо! Все наверх!

Интерфейс в его голове мгновенно перешел в боевой режим, заливая поле зрения красным цветом тревоги.

[Угроза]: Критическая. Раскрытие легенды

[Действие]: Экстренная эвакуация

[Статус шлюпки]: Захвачена

[Время до перехвата]: 4 минуты

Он видел в окуляр, как солдаты окружили шлюпку. Как скрутили Педро, пытавшегося выхватить нож. Как повалили остальных лицом в песок, как били их прикладами аркебуз. Он видел, как от берега отчаливают тяжелые вооруженные баркасы, полные людей. Они шли к «Виктории».

– Они взяли наших! – крикнул боцман, вцепившись в ванты побелевшими пальцами. – Капитан, надо их спасать! Мы не можем их бросить!

Алексей посмотрел на баркасы. На носу каждого стояла легкая пушка-фальконет. Фитили уже дымились. У «Виктории» пушек не было – они сами выбросили их неделю назад, чтобы облегчить корабль.

Если он останется, чтобы договориться или драться, он потеряет корабль. Потеряет журнал Пигафетты. Потеряет карты. Потеряет доказательство того, что Земля круглая и что океаны соединены. Он потеряет смысл всего, ради чего погибли сотни людей.

В той истории, которую он знал из учебников, Себастьян Элькано бросил людей на берегу. Это считалось предательством, трусостью, пятном на репутации. Но теперь, стоя на этом месте, чувствуя вибрацию палубы под ногами, Алексей понимал: это была не трусость. Это была жестокая, холодная арифметика выживания.

– Рубить канат! – приказал он. Голос сорвался на хрип.

Никто не двигался. Матросы стояли, как громом пораженные, глядя на берег, где их товарищей, с которыми они делили последний сухарь, вязали веревками.

– Рубить, я сказал! Вы что, оглохли?! – Алексей выхватил топор у замершего матроса, оттолкнул его плечом и сам, с перекошенным от ярости и боли лицом, ударил по толстому пеньковому канату.

Лезвие вошло в пеньку с глухим, влажным чавканьем. Еще удар. Искры от камня. Еще.

Канат лопнул с пушечным звуком, хлестнув по воде, как гигантская змея. «Виктория», освобожденная от привязи, медленно, неохотно начала разворачиваться по течению, подставляя борт ветру.

– Паруса! Фок и грот! Живее, если хотите жить!

На берегу поняли, что добыча уходит. Со стен форта потянулись струйки дыма.

Бух! Бух!

Секунды тянулись вязко, как патока. Звук выстрела дошел позже, чем всплески воды у левого борта. Фонтаны взлетели выше мачт, обдав палубу соленой водой. Ядра легли с недолетом, но пристрелка началась.

– Они стреляют! – закричал Пигафетта, прижимая к груди свои рукописи, словно это был щит. – Madonna mia!

– Поднимай тряпки, Антонио! Или ты хочешь читать свои записи святому Петру лично? Тяните шкоты!

Корабль набирал ход мучительно медленно. Ветер был слабым, ленивым. Баркасы португальцев приближались, разрезая волны веслами. Алексей видел лица солдат, видел их усы, блеск их шлемов, дымящиеся фитили в их руках.

Интерфейс рисовал траектории с безжалостной точностью.

[Дистанция до цели]: 350 метров

[Скорость сближения]: -2 узла (они быстрее)

[Вероятность абордажа]: 65%

[Рекомендация]: Сброс балласта

– Облегчить корму! – скомандовал Алексей. – Выбросить все, что осталось лишнего! Пустые бочки, доски, все, что плавает!

Матросы, очнувшись от ступора, начали катать пустые бочки к корме и сбрасывали их в воду. Деревянные цилиндры падали, создавая хаос на воде, заставляя рулевых на баркасах маневрировать, терять темп.

Ветер, наконец, ударил в паруса по-настоящему. Парусина хлопнула, надулась тугим животом. «Виктория» накренилась, скрипнула всем корпусом и пошла. Вода зашумела у форштевня. Баркасы начали отставать.

Алексей стоял на корме, вцепившись в леер так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на берег. Там, на пирсе, осталась шлюпка. Там осталось тринадцать человек. Тринадцать жизней, которые он только что цинично обменял на спасение экспедиции.

Среди них был Педро. Верный, честный Педро, который просто хотел привезти домой немного денег для семьи. Среди них был тот самый Мартин, чья глупость стоила им всего.

– Прости, брат, – прошептал Алексей одними губами. Ветер унес его слова.

Баркасы прекратили погоню. С форта дали еще один залп, но ядра легли далеко за кормой, подняв безобидные фонтаны брызг.

«Виктория» уходила в открытый океан. Снова. Одна.

На палубе стояла тишина. Не было радости спасения. Было тяжелое, свинцовое, гнетущее молчание. Люди не смотрели друг другу в глаза. Каждый думал о том, что на месте тех тринадцати мог быть он. И что капитан точно так же, не дрогнув рукой, обрубил бы канат.

Элькано подошел к Алексею. Его лицо было серым, губы тряслись.

– Мы бросили их, – сказал он. Это не был вопрос. Это был приговор.

– Мы спасли остальных, – ответил Алексей, не поворачивая головы. Он все еще смотрел на тающий в дымке остров. – У нас на борту восемнадцать человек, Хуан. И журнал. И груз. Если бы мы остались, не вернулся бы никто. Никто не узнал бы правды.

– А как мы будем смотреть в глаза их вдовам в Севилье? Как мы скажем их матерям, что обменяли их сыновей на мешки с гвоздикой?

– Молча, Хуан. Молча. Мы дадим им денег. Много денег. У нас полный трюм гвоздики. Мы купим им новые дома, обеспечим их детей.

– Жизнь нельзя купить, Магеллан. Совесть нельзя отмыть золотом.

– Можно, – жестко сказал Алексей, поворачиваясь к баску. Его глаза были холодными и пустыми, как дула тех пушек, что остались на дне. – В моем мире, Хуан, можно купить все. Даже индульгенцию за предательство. Даже память. Мы напишем в отчетах, что они героически погибли, прикрывая отход. Или что их задержали незаконно. История стерпит все. Главное – кто ее пишет.

Он отвернулся и пошел к штурвалу, хромая сильнее обычного. Его нога болела невыносимо, интерфейс сигнализировал о перегрузке нервной системы, пульсируя болью в висках, но он не обращал внимания.

Острова Зеленого Мыса таяли в дымке за кормой. Последний клочок земли перед домом. Последнее предательство. Последний шрам на совести, который уже никогда не заживет.

Теперь впереди была только Испания. И суд истории. И суд Божий, если он существует.

Алексей поднял голову к небу. Облака плыли на север, туда же, куда шел его корабль.

– Курс норд-норд-вест, – скомандовал он рулевому. – И не оглядываться. Никогда не оглядываться.