Текст книги "Кредитное плечо Магеллана (СИ)"

Автор книги: kv23 Иван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4: Волатильность

Океан стал зеркалом. Гладким, свинцовым, без намека на рябь, и в этом зеркале отражалось солнце, которое не согревало, а выжигало. Пять кораблей стояли на воде, как игрушки, забытые в ванне. Две недели штиля – это не просто отсутствие ветра. Это пытка тишиной, когда все вокруг застыло, а внутри у людей начинает шевелиться страх. Паруса обвисли, как крылья мертвых птиц. Снасти скрипели от сухости. Доски палубы раскалились так, что босые ступни оставляли влажные следы, будто корабль сам потел от бессилия.

Алексей стоял на баке и смотрел на неподвижную воду. В ней плавал мусор с камбуза – очистки, обрывки, что-то белесое, – и все это не думало тонуть и не думало уплывать. Корабль стоял в собственной тени, и эта тень пахла бедой. Он ловил себя на том, что слушает не море, а людей: их дыхание, их кашель, их редкие, злые слова. Когда вокруг ничего не происходит, начинается самое опасное – разговоры.

Интерфейс «Торговца Миров» был честен и бесжалостен, как бухгалтер в день закрытия года.

[Статус флота]: Стагнация

[Запасы воды]: 30% (Качество: Токсичное)

[Мораль]: 15% (Паника)

[Угроза]: Цинга (Начальная стадия)

Алексей знал, что будет дальше, и от этого знание не становилось легче. Сначала десны начнут кровоточить, и люди решат, что это от сухарей или от злости. Потом выпадут зубы, и уже нельзя будет делать вид, что «само пройдет». Потом старые раны откроются, будто их нанесли вчера. И наконец придет смерть – не красивая, не героическая, а грязная: внутреннее кровотечение, истощение, слабость, когда человек просто не встает. Цинга была дефолтом тела. Организм терял «ликвидность», и никакой молитвой это не закрыть.

Вода в бочках уже начала пахнуть болотом. Она была зеленоватой, слизистой, будто кто-то сварил в ней траву и забыл на солнце. Но люди пили, потому что жажда не спрашивает, чисто ли. Пили и морщились, и от этого морщились еще злее. Алексей видел, как растет напряжение: не как буря, а как давление перед взрывом.

– Сеньор адмирал, – подошел кок, и голос у него был виноватый, как у человека, который принес плохой отчет. – Мука кончилась. Осталась только та, что с червями. И крысы… они сожрали последние запасы фасоли.

Кок, толстый баск по имени Санчо, выглядел так, будто сам скоро начнет таять, хотя живот все еще выпирал из-под грязного фартука. На нем держалась кухня, а кухня держала людей в границе между «терпимо» и «мы сейчас начнем резать друг друга».

Алексей обернулся и повторил, будто пробуя слово на вкус:

– Крысы?

В голове щелкнуло. Там, где у других была брезгливость, у него включилась привычка искать возможность. Крысы – это свежее мясо. Не деликатес, не праздник, а биодобавка. Внутренности, кровь, жир. То, что не пролежало годами в мешке, не превратилось в мертвую сухомятку.

– Санчо, – сказал Алексей тихо. – Поймай их. Всех, кого сможешь. И свари.

Кок моргнул, будто его ударили по затылку.

– Сварить… крыс, сеньор? Но это же дьявольское отродье. Они разносят чуму. Команда взбунтуется, если узнает, что мы кормим их падалью.

– Не команду, Санчо. Меня.

Алексей улыбнулся, и кок отступил на полшага. Улыбка была спокойная, но в ней чувствовалась опасная уверенность человека, который уже принял решение и теперь просто двигает фигуры.

– Приготовь к обеду. И подай на капитанский стол. Красиво подай. С чесноком, если остался.

Санчо ушел, оглядываясь, как будто боялся, что его кто-то остановит. Алексей остался на палубе и слушал, как скрипит дерево. Штиль был тишиной, но тишина тоже умела давить.

Обед на юте «Тринидада» прошел в гробовой атмосфере. За столом сидели капитаны и те, кто считал себя выше простых моряков: Мендоса, Кесада, Картахена. Они ковыряли вилками сухари и выстукивали из них долгоносиков, как бедняки выстукивают пыль из одежды. Жара отбивала аппетит, а жажда делала всех нервными. Вино было теплым и кислым. Вода – пахучей, как старый колодец.

Картахена сидел с прямой спиной, будто его не касалась ни жара, ни жажда. Он смотрел на Алексея так, как смотрят на человека, которому вот-вот предъявят обвинение. Мендоса время от времени вытирал лоб кружевным платком и делал вид, что терпит это исключительно ради короля. Кесада молчал и косился то на бочки с водой, то на горизонт, будто там мог появиться ветер из одного только желания.

Когда Санчо внес блюдо, накрытое серебряной крышкой, в воздухе что-то шевельнулось. Люди оживились. Серебро и крышка намекали на редкость, на праздник, на спасение.

– Неужели рыба? – спросил Мендоса, и голос у него стал почти человеческим. – Я бы отдал душу за кусок свежей дорады.

Алексей не ответил. Он кивнул коку. Санчо задержал дыхание и снял крышку.

На блюде лежали пять вареных крыс. Тушки серые, хвосты аккуратно свернуты кольцами, зубы торчали в посмертной усмешке. Чеснок пытался перебить запах, но получалось только хуже: чеснок и крыса вместе пахли отчаянием.

Картахена вскочил, опрокинув стул.

– Вы издеваетесь?! – выкрикнул он. – Вы подаете нам нечистоты?! Это оскорбление, Магеллан! Я знал, что вы безумец, но это… это скотство!

Алексей взял нож и вилку так, будто это был обычный кусок мяса. Он не торопился. Торопиться – значит показывать слабость.

– Сядьте, дон Хуан, – сказал он ровно. – В море нет нечистой еды. Есть еда, которая дает жизнь, и гордость, которая приносит смерть.

Он отрезал кусок от крысиной лапы, поднял вилку и отправил в рот. Вкус был мерзкий: жесткий, жилистый, с привкусом дыма и чего-то болотного. Он жевал медленно, заставляя себя не морщиться. Это было важно. Не для себя – для тех, кто смотрит.

– В их печени есть то, что удержит вам зубы, – сказал Алексей, проглотив. – Цинга уже здесь. Посмотрите на десны. Они красные? Болят?

Кесада машинально провел языком по зубам и поморщился.

– Это… правда? – спросил он осторожно, как будто боялся признать очевидное.

– Наука, – ответил Алексей. – Свежее мясо несет жизнь. Мы две недели едим мертвую сухомятку и пьем яд. Так не выживают.

Картахена презрительно сплюнул на палубу.

– Я лучше сдохну, чем буду жрать крыс, как портовый нищий!

Он развернулся и ушел, хлопнув дверью каюты так, что у Санчо дернулась рука. Мендоса последовал за ним, бросив на блюдо взгляд, полный ужаса и злости. Для него крыса была не пищей, а унижением. Унижение он не прощал.

За столом остались Алексей и отец Вальдеррама. Священник перекрестился, губы у него дрогнули.

– Бог не простит нам осквернения уст, сын мой.

– Бог дал нам этих тварей, чтобы мы выжили, отче, – спокойно сказал Алексей.

Он взял вторую крысу за хвост и протянул матросу, который стоял на вахте у штурвала. Молодой грек, тощий, с ввалившимися глазами – кожа да кости.

– Ешь. Это приказ.

Матрос колебался ровно секунду. Потом схватил тушку и впился зубами, разрывая мясо с жадностью голодного зверя. По подбородку потек жир, и в этот момент Алексей понял: решение принято не только им. Решение принято телом команды. А тело всегда честнее гордости.

С нижней палубы поднялся шум. Люди смотрели. Они видели не «безумца», который кормит крысами. Они видели капитана, который ест то же самое, что и они, и делает это первым. В океане это значило больше любых молитв.

К вечеру на «Тринидаде» началась охота. Матросы ловили крыс, жарили их на углях, варили в котелках, спорили о вкусах, как будто обсуждали рыбу на рынке. Кто-то придумал торговать: крыса стоила полдуката. На глазах Алексея родился маленький черный рынок – мерзкий, но живой. И это было лучше, чем уныние. Уныние убивает быстрее голода.

Интерфейс отреагировал сухо, но Алексей прочитал в цифрах облегчение.

[Лояльность команды]: +2% (Уважение к силе)

[Статус]: «Свой среди чужих»

Когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая воду в густой темный цвет, на ют поднялся Хуан Себастьян Элькано. Боцман оперся на планширь и молчал, будто собирал слова в кулак. Он был баском – упрямым, сильным, сдержанным. Человек моря, а не двора. С такими лучше говорить прямо.

– Сеньор, – наконец произнес он. – Люди говорят разное. Одни – что вы продали душу дьяволу и теперь питаетесь скверной. Другие – что вы знаете секреты мавров.

Алексей посмотрел на него внимательно. Элькано был важен. Не потому, что Система подсветила бы его как «ключевого персонажа», а потому что он умел думать и держать корабль. На таких держится выживание.

– А что думаешь ты, Хуан? – спросил Алексей.

Элькано усмехнулся и показал крепкие, желтые зубы.

– Думаю, мои десны перестали кровоточить. Я съел одну. Гадость редкостная. Но работает.

Он помолчал, глядя в линию горизонта, где не было ни ветра, ни птиц, ни намека на землю.

– Это магия? Или алхимия?

Алексей покачал головой.

– Это управление рисками. Мир – рынок. Иногда, чтобы получить прибыль… жизнь… приходится инвестировать в то, что другие считают мусором.

Элькано кивнул медленно, как будто примерял эти слова к своей картине мира. Он не спорил. Он проверял.

– Вы странный человек, Магеллан, – сказал он. – На звезды вы смотрите иначе. Будто считаете их.

Алексей хотел ответить, но не успел. В этот момент первая капля дождя упала на палубу. Она была тяжелая, теплая, сладкая – как знак, который нельзя подделать. Потом вторая. Третья. И вдруг небо разорвалось.

Ливень обрушился стеной воды, смывая соль, пот и страх. Матросы выбегали на палубу, срывали рубахи, подставляли лица потокам, ловили дождь ртами, как дети. Наполняли бочки, ведра, шляпы, любые емкости, которые могли удержать хоть что-то. Они смеялись и плакали одновременно – от облегчения, от радости, от того, что снова можно пить и не думать, что глотаешь яд.

– Agua! Agua fresca! – кричали они, перекрывая шум дождя.

Алексей стоял неподвижно, позволяя воде стекать по лицу. Дождь смывал вкус крысиного мяса, но оставлял другое – чувство, что мир все еще подчиняется законам, а не капризу. Штиль кончился. Волатильность вернулась. И в этой волатильности было спасение.

Потом пришел ветер. Не сразу, не красиво, а жестко – ударом в паруса. «Тринидад» вздрогнул, будто проснулся от долгого сна, скрипнул, накренился и пошел. Дерево застонало, но это был правильный стон – стон работы, а не умирания.

– Курс на юго-запад! – крикнул Алексей, перекрывая ливень и крики. – Мы идем в Рио!

Элькано рванул к штурвалу и повторил приказ без лишних слов. В его движении появилась новая энергия. Не вера в чудо – доверие к человеку, который умеет вытащить выгоду даже из крысы.

Интерфейс мигнул, фиксируя итог так же сухо, как фиксируют закрытие позиции.

[Квест «Волатильность»]: Завершен

[Награда]: Выживание. Опыт экипажа +50

[Угроза мятежа]: Снижена до 80%

Восемьдесят процентов. Слишком много. Алексей это понимал. Картахена не забыл унижения. Крыса на капитанском столе для испанского гранда была не едой, а плевком в лицо. Такие плевки не высыхают – они ждут момента, чтобы стать ножом.

Но пока корабль шел вперед. Пока паруса держали ветер, Алексей был королем этого маленького деревянного мира. И королю нельзя было расслабляться ни на секунду, даже под дождем, который казался благословением.

Глава 5: Портфельные инвестиции в Рио

Неделя в открытом океане тянулась, как бесконечная лента котировок в день, когда на рынке нет ни драйва, ни новостей. Вахты сменяли друг друга, солнце вставало и падало, вода в бочках теплилась кислым болотом, а люди выдыхали воздух так, будто выкупали время у смерти в рассрочку. И когда впередсмотрящий на «Тринидаде» сорвал голос, выкрикнув:

– Земля!

Этот крик стал сигналом к закрытию самой длинной сессии в жизни каждого на борту. Люди даже не сразу поверили. Они привыкли к горизонту, который всегда обманывает: тени облаков, миражи, полосы света на воде. Но берег не растворялся. Он рос, тяжелел, обретал форму, и вместе с ним в людей возвращалось что-то забытое – ощущение, что мир бывает не только серым и соленым.

Бухта Гуанабара раскрылась внезапно, как занавес в театре, за которым прятали декорации рая. После месяцев серой воды, гнилых досок и лиц, изъеденных цингой и злостью, этот пейзаж казался слишком красивым, чтобы быть правдой. Зеленые холмы, покрытые джунглями, лежали вокруг воды, как спящие звери в изумрудной шерсти. Пляжи тянулись светлой полосой, и над ними лениво качались пальмы, будто не знали, что такое шторм и страх. Воздух бил в ноздри густо и сладко: жасмин, мокрая земля, гниющие фрукты, теплый лист, жизнь, которая не просит разрешения. Он опьянял быстрее вина, потому что был настоящим.

Алексей стоял на полуюте, держась за леер так крепко, что пальцы побелели. Не от восторга. От понимания. Перед ним был Рио-де-Жанейро – Январская Река, только без каменных статуй, без стекла и бетона, без привычной цивилизации, которая все объясняет и все портит. Рио версии 1.0. Чистый актив. Пустая площадка, где можно построить все, что угодно, если не ошибешься в первом шаге.

Рядом выдохнул Элькано, и в его голосе впервые за все плавание не осталось ни цинизма, ни усталости. Только благоговение человека, который увидел землю и понял, что жив.

– Santa Maria… Мы нашли Рай, капитан?

– Мы нашли рынок, Хуан, – ответил Алексей сухо, не отрывая взгляда от берега. – И если будем вести себя как идиоты, этот рынок нас сожрет.

Система наложила на пастораль жесткую сетку данных, разрушая романтику цифрами, как разрывает ее любой отчет.

[Локация]: Бухта Гуанабара (территория племен тупи-гуарани)

[Ресурсы]: Пресная вода (изобилие), фрукты (изобилие), древесина (высшее качество)

[Население]: Дружелюбное, но непредсказуемое

[Уровень угрозы]: Конфликт культур. Венерические заболевания. Дезертирство

Алексей вдохнул и почувствовал, как колено ноет заранее, будто предупреждает: берег может быть мягким на вид, но ошибки здесь ломают кости.

– Спустить шлюпки! – скомандовал он. – И слушайте внимательно. Никакого насилия. Мы здесь гости. Мы здесь инвесторы.

Слово «инвесторы» никто толком не понял, но тон поняли все.

Высадка напоминала не военную операцию, а прорыв плотины. Матросы едва коснулись песка – бросили весла, побежали в воду, падали на колени у ручьев, зачерпывали ладонями, смеялись и брызгались, как дети, которых впервые отпустили с цепи. Они срывали плоды с деревьев, не спрашивая названий, и вгрызались в сочную мякоть так жадно, будто пытались съесть время, украденное океаном. Сок тек по бородам, по рукам, по груди, и никто не стыдился. Стены дисциплины размокали быстро, когда пахнет фруктами и женщинами.

Алексей сошел на берег последним. Трость вязла в песке, оставляя глубокие лунки, и хромота здесь, на живой зыбкой земле, стала мучительной. Но он держал спину прямо. Он был адмиралом. Лицом Короны. Лицом будущего. И будущему не положено выглядеть слабым.

Из джунглей выходили люди, как будто лес выталкивал их осторожно. Тамойо. Нагие, если не считать поясов из ярких перьев и ожерелий из костей. Тела расписаны красной и черной краской так, что мышцы казались бронзовыми, отполированными солнцем. Женщины шли вперед с улыбками, несла корзины с маниокой и рыбой, и их уверенность в собственной наготе была не вызовом, а нормой, которую никто не объясняет и не оправдывает.

Для матросов, не видевших женщин полгода, это стало последней каплей.

– Бабы! Гляди, парни… голые! – заорал кто-то с «Консепсьона», и толпа испанцев двинулась вперед с плотоядным гулом, забыв про устав, про Бога и про то, что они на чужом берегу.

Алексей понял, что сейчас произойдет катастрофа. Не бой и не бунт, а самое грубое из возможных «слияний и поглощений», после которого любые переговоры заканчиваются кровью. Он выхватил колесцовый пистолет – тяжелый, капризный, дорогой – и выстрелил в воздух.

Грохот разорвал райскую тишину. Попугаи сорвались с веток и взлетели криком, раскрасив небо в сумасшедшие цвета. Туземцы отшатнулись, некоторые упали на песок, закрывая головы. Матросы замерли, словно их дернули за поводок.

– Стоять! – рявкнул Алексей, и голос у него был такой, каким он в Москве перекрывал истерику торгового зала. – Любой, кто тронет женщину без ее согласия или возьмет что-то силой, получит пулю в лоб. Мы пришли торговать, а не грабить!

Он проковылял в центр, как в центр торгов, где важно не скорость, а контроль.

– Пигафетта, сундук!

Летописец, пыхтя, приволок кованый ларь – тот самый «теневой фонд», собранный в Севилье на деньги проворовавшегося интенданта. Алексей откинул крышку. Солнечный луч ударил внутрь, и толпа ахнула – и испанцы, и тамойо, потому что свет всегда одинаково работает на жадность.

Внутри не было золота. Там лежал мусор – с точки зрения Европы. Дешевые зеркальца, где лицо искажалось и плясало. Бусы всех цветов. Медные колокольчики. Отрезы красной ткани. Ножи из мягкой стали, которые тупятся о хлеб. Алексей знал: в правильном месте мусор становится валютой.

Он взял зеркальце и подошел к высокому старику в перьях. По количеству перьев можно было понять: это местный «директор», человек, который принимает решения.

– Amigo, – произнес Алексей, как универсальный код доступа. – Troca. Обмен.

Он протянул зеркало.

Вождь взял осторожно, будто держал живую рыбу. Посмотрел. Увидел свое лицо – морщинистое, раскрашенное, с расширенными глазами. Дотронулся до стекла, потом до кожи. Засмеялся. Смех был не насмешкой, а чистым открытием. Он показал зеркало другим, и те загомонили, тыча пальцами в «камень», который ловит человека.

Через минуту к ногам Алексея посыпались дары: ананасы, сладкий картофель, копченые пекари, связки птицы, рыба, листья. Ресурсы, которые в океане равны жизни.

Алексей обернулся к команде, чтобы они увидели главное.

– Вот так это работает. Мы даем им чудо, они дают нам еду и воду. Курс обмена – один к тысяче.

Он поднял связку бус, и бусы блеснули так, словно в них сидела сама прибыль.

– Эти стекляшки стоят в Севилье два мараведи. Здесь за них дадут корзину еды на неделю. Но есть правило.

Он поднял палец, как преподаватель, который говорит простое, но жизненно важное.

– Никакого железа. Никаких гвоздей, ножей, топоров, деталей с корабля. Если я увижу, что кто-то выдрал гвоздь из обшивки ради ночи с женщиной, я лично выдеру ему ногти. Железо – стратегический резерв. Понятно?

Матросы угрюмо кивнули. Разочарование от запретов боролось с видом еды и воды, и победа была не за гордостью. Рынок открылся. Торги начались.

Дни в Рио слились в пестрый калейдоскоп. Команда отъедалась. Десны переставали кровоточить. Лица возвращали цвет. Корабли кренговали на песчаных отмелях, очищая днища от ракушек, латали снасти, сушили паруса, и каждый такой день стоил дороже золота. Матросы называли это раем, потому что в раю есть две вещи: еда и женщины. Алексей видел другое: в раю люди быстро теряют осторожность, а осторожность в экспедиции дороже любого талисмана.

Пока его люди делали «портфельные инвестиции» в тела и кухню туземцев, он строил страховку от будущего. Он знал, что дальше будет не праздник. Дальше будет Патагония, холод, зимовка, и снова болезни – только без теплых ручьев и без ананасов.

Ему нужны были лекарства. Не то, что лежало в судовой аптечке – прогорклое масло, молитвы и надежда, – а настоящие действующие вещества.

Он ходил к хижинам паже – местных шаманов. Те смотрели на хромого белого человека с опаской, но Алексей говорил с ними на языке, который понимают все хранители тайн: уважение, обмен, обещание. Он не пытался крестить их и не спорил о богах. Он учился. Показывал простые фокусы с реактивами, которые утащил из корабельных запасов: вода меняла цвет, дым выходил из чаши, и в глазах паже появлялся интерес.

А потом они показывали свое.

– Это кора, – объяснял старый шаман, растирая в ступке красноватый порошок. – Она выгоняет жар из крови.

Система тут же фиксировала, будто ставила печать на контракт.

[Получен образец]: Кора хинного дерева (Cinchona)

[Фармакология]: Природный хинин

[Эффект]: Лечение малярии и лихорадки

[Ценность]: Высочайшая

Алексей скупал все, что имело смысл: листья коки, сушеную гуарану, грибы с антисептическим запахом, горькие корни, от которых язык немел. Он набивал личный сундук не золотом, которого здесь почти не было, а биологическими активами. Он строил трансатлантическую фармацевтику в масштабе одной каюты и понимал: эта «аптечка» может решить судьбу экспедиции сильнее пушек.

Но главным приобретением стала не кора и не листья.

Это случилось вечером, когда лагерь на пляже утонул в душной тропической ночи. Костры горели вдоль берега, кто-то бренчал на гитаре, слышался смех и звуки, которые не спутать ни с чем. Алексей сидел у своего шатра и смотрел в небо Южного полушария. Южный Крест сиял перевернутый и чужой, как знак того, что ты вышел за пределы привычных карт.

И вдруг тишину прорезал крик. Женский крик – не театральный, а настоящий, с болью и яростью.

Алексей схватил трость и пошел на звук, морщась от колена. Он двигался быстро, насколько мог, потому что знал: если дать человеку минуту безнаказанности, он станет зверем.

У границы джунглей двое матросов с «Сан-Антонио», пьяные от кауима, зажали в углу девушку. Она была не похожа на тамойо. Кожа светлее, черты тоньше, в осанке – непривычная гордость. На ней было не простое полотнище, а аксу – тонкое платье с геометрическим узором, который Алексей видел когда-то на музейной ткани и запомнил, как запоминают редкую монету.

Она отбивалась не как жертва, а как загнанная пума. В руке сверкнул обсидиановый нож, и на предплечье одного матроса вспыхнула красная полоса.

– Ах ты… – взревел матрос и занес кулак. – Я научу тебя уважать испанскую сталь!

Удар тростью перехватил руку в воздухе. Черное дерево глухо встретилось с костью. Матрос взвыл и схватился за предплечье.

– Ты научишься уважать устав, свинья, – сказал Алексей тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. – Или я прикажу выпороть тебя так, что ты забудешь, как сидеть.

Второй попытался выпрямиться, но ноги подвели, и он рухнул в песок.

– Сеньор… мы… она сама… – лепетал он.

– Вон. Оба. На корабль. Под арест. Три дня без вина и горячей пищи. И скажите спасибо, что я не отдал вас тамойо. Они делают из врагов хорошие барабаны.

Матросы отползли, поддерживая друг друга, и тьма за спиной девушки стала чуть менее густой.

Алексей повернулся к ней. Она стояла, прижавшись к пальме, тяжело дышала, и нож все еще был в руке – теперь направленный на него. В свете костра ее глаза казались двумя темными озерами, и в них не было привычного европейцам страха.

– Calma, – сказал Алексей и поднял пустые руки. – Я не причиню вреда.

Она не сразу опустила нож. Смотрела внимательно, как он смотрел на активы перед сделкой: ищет подвох, ищет истинную цену.

– Ты не такой, как они, – произнесла она наконец.

Алексей вздрогнул. Она говорила не на языке тамойо и не на испанском. Это была смесь, но смысл прорезался ясно.

– Ты понимаешь меня? – спросил он на ломаном португальском, надеясь на совпадение корней.

Она сделала шаг вперед. Нож опустился, но не исчез.

– Я говорю на языке Солнца, – сказала она. – И слышу твой дух. Он громкий. Шумит, как водопад. В тебе живут два человека. Один хром и стар, пахнет солью и железом. Другой…

Она подошла ближе, и ее запах ударил в нос: дым, горные травы и что-то холодное, не тропическое.

– Другой пришел оттуда, где времени нет. Ты не отсюда.

Система мигнула, как будто сама не ожидала.

[Обнаружен уникальный NPC]: Инти («Солнце»)

[Происхождение]: Тауантинсуйу (Инки)

[Класс]: Ñusta (принцесса крови / жрица)

[Навыки]: Полиглот, Астрономия Анд, Предсказание погоды (интуитивное)

[Статус]: Беглянка

Рациональная часть Алексея дернулась, как прибор от перегрузки. Откуда она знала про «двух людей»? Это была ошибка Системы, совпадение, игра шаманов – или в этом мире действительно есть что-то, что не укладывается в его формулы.

– Кто ты? – спросил он.

– Я Инти, – ответила она. – Я бежала из Куско, когда началась война братьев. Прошла горы, где не летают птицы, и лес, который ест людей. Я искала край Земли. И нашла тебя.

– Зачем я тебе?

Она коснулась его груди двумя холодными пальцами, и Алексей почувствовал, как будто кто-то нажал на место, где обычно держится уверенность.

– Потому что ты тоже ищешь край. Мой народ говорит: мир – четыре стороны. Но ты знаешь пятую. Ту, что ведет в Бездну.

Он смотрел на нее и понимал: это не случайность. Это тот самый фактор неопределенности, который может обрушить стратегию или спасти ее. Девушка из империи, которой Европа еще не видела. Полиглот. Астроном. Человек, который знает юг и умеет читать небо иначе.

– Пойдешь с нами? – спросил Алексей. – Там, куда мы идем, будет холодно. И страшно.

Инти ответила спокойно, без бравады:

– Страшно только стоять на месте. Я буду твоими глазами, когда звезды спрячутся. И твоим голосом, когда встретишь тех, кто не знает железа.

На следующее утро флотилия готовилась к отплытию. Торги в Рио были закрыты с прибылью: трюмы ломились от провизии, бочки полны чистой воды, матросы снова могли работать, а не умирать. Они грустили, прощаясь с «райскими девами», но грусть не мешала силе – сила мешает грусти.

Главным грузом была она.

Инти поднялась на борт «Тринидада» с достоинством человека, который не просит, а принимает. Матросы шептались, крестились, называли ее ведьмой, но никто не посмел преградить путь. Алексей выделил ей маленькую каюту рядом со своей и объявил ее «проводником Короны». Формулировка была удобной: корона прикрывает все, что полезно.

Отец Вальдеррама попытался возразить, как и должен был.

– Сын мой, брать язычницу на христианское судно… дурной знак. Она соблазнит души матросов.

Алексей проверял крепление пушек и даже не поднял головы.

– Отче, если она знает путь к проливу, я возьму на борт хоть Люцифера. А души матросов пусть бережет Бог. Моя задача – сохранить их тела.

Когда подняли якоря и берег Рио начал таять в дымке, Алексей стоял на юте. Инти подошла к нему. На ней был перешитый камзол юнги, мешковатый и чужой, но даже в нем она оставалась инородным элементом – как новая переменная, которая меняет уравнение.

– Ветер меняется, – сказала она, глядя не на паруса, а куда-то сквозь горизонт. – Духи Тепла остаются здесь. Впереди – дыхание Змея.

– Змея? – переспросил Алексей.

– Amaru. Великий Змей, что опоясывает мир. Вы называете его Океаном. Он будет зол. Он не любит, когда тревожат его сон.

Алексей посмотрел на интерфейс, и цифры подтвердили то, что сказала она, только без поэзии.

[Следующая цель]: Патагония

[Прогноз]: Штормовой фронт. Понижение температуры

[Риски]: Мятеж (вероятность 95%)

Он сжал набалдашник трости, ощущая под ладонью скрытую сталь стилета, как напоминание: здесь все решают не слова, а готовность к худшему.

– Пусть злится, – сказал он. – Мы не будем с ним драться. Мы будем с ним торговаться.

Он повернулся к Инти, и в этом повороте было что-то вроде уважения к чужой силе.

– Готова увидеть край света, принцесса?

Инти посмотрела на линию воды и неба, где мир всегда делает вид, что заканчивается.

– Я готова увидеть, что за ним.

Корабли легли на курс зюйд-вест. Рай остался за кормой. Впереди шли холод, неизвестность и предательство, которое уже зрело в тесных каютах вместе с обидой и гордостью. Актив «Надежда» качался на волнах и падал в цене. Актив «Выживание» становился самым дорогим товаром на рынке. И Алексей собирался выкупить его весь – до контрольного пакета, даже если придется платить кровью.