Текст книги "Ненормальный практик 6 (СИ)"

Автор книги: Извращённый отшельник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Двое с седьмого уже каким-то образом сместились к нам. Оба прикрывают друг друга. Эфирный снаряд падает прям меж ними. Взрыв. Оба исчезают во вспышке эфира.

– Твою мать! Ваську и Гришу разнесло!

– Не смотри, блядь! Стреляй!

Лизка с Олафом держат щиты. Потные, мокрые, все в чужой крови.

– Держаться! – орёт та. – Ещё немного! Ещё немного!

Олаф рядом с ней поднимает чей-то меч, колет британцу в бедро.

– Не отступать! – рычит он. – Не отходить!

Британцы тоже бьются с отчаянием обречённых. Понимают – это последняя атака сегодня. Если не прорвут сейчас, придётся отступать и повторять завтра. А завтра имперцы подтянут свежие силы. Сейчас или никогда.

А потому давят, давят, давят всей массой. Не только в нашем секторе. Повсюду.

Где-то справа слышу крик:

– Прорвались! Они прорвали первую линию!

– Резерв! Нужен резерв!

– Держать! Любой ценой держать!

Поворачиваю голову. Вижу, как в трёхстах метрах справа британцы проломили участок обороны. Хлынули во вторую линию. Имперские резервы бросаются затыкать брешь. Завязывается схватка. Критический момент. Если прорвут там – покатится гребанное домино. Другие участки не выдержат. Оборона рухнет. Выцеливаю самых ретивых бритов. Первый. Минус. Второй. Минус. Третий. Четвёртый. Пятый. И их маленький очаг так и не разгорелся в бушующее пламя. Вовремя его погасил. Подоспел и резерв. Британцев отбрасывают, оттесняют назад.

И затрубили рога.

Протяжные, усталые.

– Возвращаемся на позиции!

– Отход! Организованный отход!

Британцы отходят. Стемнело. Они не успели. Не смогли. На сегодня конечно же.

Медленно, с боем, под прикрытием своих стрелков они отступают. Последние отряды отходят, не поворачиваясь спиной, готовые отразить преследование. Но преследования нет. Имперцы не двигаются с позиций. Все измотаны до предела. Все хотят одного – чтобы это, наконец, кончилось хотя бы на сегодня.

Бой затихает.

Перестрелка прекращается. В темноте не видно целей, стрелять бессмысленно. Последние британцы отступают за пределы досягаемости и исчезают в снежной мгле.

Кругом лишь одно – тишина.

Странная, оглушающая после многочасового грохота. В ушах до сих пор звенит, не переставая. Башка гудит. Тело ноет от усталости. Стою, тяжело дышу, смотрю вокруг. И всё что вижу – лишь кошмар. Тысячи тел разбросаны на снегу. Имперцы, британцы, все смешались в одну мёртвую массу. Воронки от эфирных снарядов зияют чёрными дырами, десятки, сотни ям, заполненных снегом, кровью и плотью. Лужи крови замерзают на морозе в красный лёд. Повсюду торчат сломанные мечи, древки копий, щиты. Поваленные и растоптанные знамёна. И стрелы. В снегу, в телах, щитах, целый лес тонких древков с оперением.

Сбоку раздаётся громкий голос офицера:

– Собрать раненых! Медики, вперёд! Проверить каждого!

– Мёртвых посчитать! Опознать, если возможно!

– Оружие подобрать! Всё, что годится! Не оставлять британцам!

Слева уже другой командир:

– Второй батальон, держать позицию ещё час! Остальные – организованный отход в лагерь! По взводам! Не разбредаться!

Команды разносятся по всей линии фронта. Армия оживает. Медленно, измождённо, но организованно.

Олаф появляется откуда-то слева, морда серая от усталости, весь в порезах и синяках.

– Шестой взвод! – хрипит он. Голос практически пропал, но всё ещё слышен. – Собраться! Кто может идти – вставайте! Кто ранен – поддержим! Идём в лагерь!

И вот мы – восемь выживших, с трудом поднимаемся. Кто стонет от боли, кто хромает, кто просто стоит, пошатываясь. Но все на ногах. Что уже победа.

– Двигаемся с остальными наёмниками! – продолжает старик Олаф. – Держаться вместе! Не отставать!

Идём. Медленно, очень медленно. Ноги налиты свинцом, спина ноет, руки еле держат луки и арбалеты. Но идём.

Вокруг двигаются другие части. Регулярная пехота отступает строем. Потрёпанным, поредевшим. Слева кавалерия ведёт лошадей пешком – многие животные ранены, хромают, но их берегут, не бросают. Артиллеристы привели яков, дабы оттащить пушки. Везде медики с носилками снуют, подбирают раненых…

…До лагеря около двух километров. В нормальных условиях – полчаса ходьбы. Сейчас же вышло почти на час. Идём колонной, тысячи людей, растянувшихся на сотни метров. Мерцаем эфирными фонарями по всей длине колонны, как светлячки в темноте.

Иду-бреду, вокруг разговоры. Наёмники делятся впечатлениями, эмоциями, пытаются осмыслить пережитое.

– … думал всё, конец. Британец меч занёс, я уже глаза закрыл. А он вдруг падает, стрела в ухе торчит. До сих пор не знаю, кто стрелял, но если он жив – да хранят его Небеса…

– Везунчик ты, Петя. Мне тоже повезло. Эфирный снаряд в трёх метрах разорвался, меня только ударной волной тряхнуло. А парни рядом… в клочья… пиздец… это… это…

– Не вспоминай. Лучше радуйся, что сам жив.

– Как не вспоминать…

– Вспомнишь завтра. Или через год. Сейчас надо просто идти и не думать.

Чуть поодаль другая группа:

– … а нашего лейтенанта накрыло в первой же волне. Прямое попадание снарядом. Даже тела не осталось. Потом сержант командовал, но и его во второй волне убили. Дальше мы уже сами держались…

– У нас три сержанта сменилось. Один за другим. Последний вообще паренёк молодой был, вчера только сержантом назначили. Через пять минут стрелу в шею получил. Не везёт сержантам…

– Их вырезают чаще всего.

Позади уже другой разговор:

– Британцы дохрена потеряли. Мы, вроде как, меньше. Может, тыщ пять.

– Завтра потеряем ещё столько же. И послезавтра. И так пока кто-то не сдохнет окончательно.

– Весёлые перспективы…

– А ты чего ожидал? Похода с пирожками?

– Нет, но и такого мяса не ждал. Это же… это же пиздец полный был, братцы. Я сколько воюю, но такого не видел.

– Привыкай. Завтра снова увидишь.

Идём дальше. Признаться, я не так устал как другие. Только от постоянной концентрации и контроля сектора. Что по поводу травм – ядро уже чинит мелкие повреждения. Да и силы восстанавливает. Но приходится делать вид, что устал, как все.

И вдруг в толпе наёмников замечаю знакомый силуэт.

Степан.

Идёт, хромает на левую ногу, но сам, без поддержки. На лбу порез, кровь запеклась, образовав корку. Правую руку держит прижатой к боку, рёбра наверное ушиб. Но жив. Целый. На ногах.

Догоняю его.

– Степан.

Тот оборачивается, вглядывается в темноту, узнаёт видать маску воробья. Лицо озаряется. Не улыбкой конечно, ведь слишком устал для них, но с каким-то облегчением.

– Сашка. Воробей. – отзывается он хрипло. – Живой. Слава богу. Думал, тебя снесло. Видел, как ваш участок долбили снарядами во второй волне. Прям в самую гущу.

– Пронесло, – отвечаю коротко. Хотя на самом деле пришлось нехило так побегать. – Ты как? Хромаешь.

– Мечом полоснули, – морщится тот. – Эфирный доспех порезали, до кости не дошло, но мышцу задело. Больно, но терпимо. Жить буду.

– А что со взводом?

– Из сорока – тридцать осталось, – отвечает он мрачно. – Десять убито. Не так плохо, как у других, но всё равно хреново. Хорошие мужики были. – и вздыхает. – А у тебя?

– Из тридцати восьми – восемь выжило.

Степан сглатывает.

– Батюшки… Стрелкам досталось сильнее, значит.

– Да, досталось.

Идём рядом несколько минут молча. Потом он спрашивает:

– Ванька… Он жив? Видел его?

– Не видел с утра.

– Я тоже. – В его голосе слышна тревога. – Надеюсь, жив. Таким как он на войне труднее всего.

Как будто в ответ на его слова, сбоку раздаётся знакомый голос:

– … не могу… не могу больше идти… ноги не держат…

– Держись, братец, – отвечают ему. – Ещё чуть-чуть. Лагерь близко. Потерпи.

Мы со Степаном поворачиваем головы. Идут двое – один поддерживает другого под руку – молодого, худого, бледнющего-бледнющего.

– Ванька! – окликивает Степан и хромой спешит к ним, я следом.

Подходим. Ванька поднимает голову, видит Степана, и облегчено улыбается. Как-никак, знакомые.

– Степан… Сашка… Вы живы…

– И ты жив, – говорит Степан, осматривая его. – Ранен?

– Контужен, – отвечает тот мужик, что поддерживает Ивана. – Снаряд рядом разорвался, его отбросило. Сознание терял, потом очнулся. Вот веду его, помогаю. Мы из одного взвода.

– Спасибо тебе, – кивает Степан. – Дальше мы справимся. Мы с ним товарищи.

– Как знаешь, – тот отпускает Ваньку и, кивнув, уходит вперёд.

Степан поддерживает молодого с одной стороны, я с другой. Ванька опирается на нас, медленно, с трудом, шагает. Лицо синее, под носом запеклась кровь, губы потрескались.

– Думал, умру, – бормочет он. – Когда рядом бахнуло, думал – всё, конец. Ничего не видел, не слышал, только вспышка и удар. Потом темнота. Очнулся, вокруг трупы, кровь, бойня… Думал, в аду проснулся…

– В аду было бы теплее. – говорю ему спокойно.

Тот понял не сразу, потом хихикнул и сморщился от боли.

Степан тоже улыбнулся.

Да, шутка дурацкая, но сегодня реально был дубарь.

– Ты жив, Ванька. Это главное, – хлопает его осторожно по плечу Степан.

– Жив… – повторяет тот, как будто не веря. – Почему я жив, а другие нет? Рядом со мной трое стояло, их разорвало в клочья, а я только контузию получил. Почему?

– Судьба. – пожимает плечами ветеран.

– Судьба… так вот она значит какая…

…

Вскоре показываются огни лагеря. Костры. Факелы. Эфирные фонари у палаток. Тысячи огней в темноте. Маяк для измотанных солдат.

Проходим через ворота – те же столбы с перекладиной. Часовые стоят, но никого не проверяют. Молча пропускают, только кивают.

Входим на территорию.

Людей поубавилось. Хотя всё ещё много. Но тысячи не вернулись. Костров меньше, как и голосов. Однако те, кто вернулся, держатся. Имперцы – крепкий народ. И не ломаются так просто.

Идём мимо группы солдат у костра. Человек пятнадцать. Сидят, едят из мисок, передают флягу. Тихо разговаривают.

– А я говорю ему: «Васька, ты чё за мной бегаешь⁈» А он: «Так ты ж мне, сучёныш, червонец должен! Вдруг подохнешь! Вот и прикрываю!» Представляешь, блядь? Мы в гущу британцев врезались, смерть кругом, а он про червонец вспомнил!

Мужики улыбнулись. Понимали, конечно, что всё это юмор.

– А ты ему чего?

– А взял и сказал: «Если выживем оба – отдам!». Выжили. Теперь, значит, отдавать надо.

– Долг платежом красен. Тем более, за такой день можно и сверху накинуть.

– Отдам, отдам. Ещё и бутылку куплю – раз оба живые.

Снова смех. Негромкий, но настоящий.

Проходим дальше. Другая группа вела себя иначе. Один мужик в слезах. Товарищи молча сидят рядом, не утешают словами, просто слушают.

Чуть дальше выпивали. Откуда-то водку достали, пьют из горла, передают. Поют песню о войне.

Приводим Ваньку к медицинскому сектору. Тут палатки, суета. Носилки, раненые, медики в окровавленных фартуках. Своя не менее важная битва за жизни.

Передаём его пожилому врачу. Тот быстро проводит осмотр, светит фонарём в глаза, проверяет реакцию зрачков.

– Контузия средней тяжести. Повреждений черепа не вижу, – ощупал он его голову ладонями с активированным эфиром, – но надо понаблюдать. Положим его на ночь, если до утра не станет хуже – выпишем. Идите, он в надёжных руках.

– Спасибо, – говорит Степан.

Ванька смотрит на нас, криво улыбается.

– Спасибо, мужики, что донесли…

– Отдыхай. Завтра увидимся.

Медики уводят его в палатку. Мы со Степаном смотрим вслед.

– Хороший парень, – говорит тот тихо.

– Ага.

– Ладно. Пошли в наш сектор. Надо узнать, кто ещё вернулся.

– Пошли.

Идём к месту ночлега, к своей палатке, что находится на краю лагеря. Наёмники ходят туда-сюда, общаются, пытаются понять, кто из знакомых жив, кто мёртв. Люди уставшие, многие ранены, но держатся. Сидят у костров, греются, едят, пьют, разговаривают.

На глаза попадается Борис. Сидит у костра один, смотрит под ноги. Мрачный. Глаза красные. То ли от дыма, то ли от слёз.

Подходим. Он поднимает голову, видит нас, кивает.

– Боря, – говорит Степан. – Ты как?

– Жив, – отвечает Борис глухо. – Пара царапин, ничего серьёзного.

– Это хорошо.

– Хорошо, – повторяет тот без эмоций.

Молчание. Степан и я садимся у костра. Огонь потрескивает, тепло.

Наконец Борис говорит:

– Косой не вернулся. И Гриша тоже.

Тишина.

– Видел, как их накрыло, – продолжает он, глядя на огонь. – Во второй волне. Оба стояли рядом. Стрелами нашпиговало. Погибли на месте. Косой… – он качает головой. – Он ещё вчера говорил, что после войны в деревню вернётся, хозяйство заведёт. Мечтал…

– Гриша тоже хорошим мужиком был, – добавляет тихо Степан. – Простой, добрый. Всегда шутил, настроение всем поднимал.

– Был, – повторяет Борис. – Был.

Ещё одна пауза. Вдалеке заиграла губная гармошка. Грустно, печально, как плачь девы.

Степан достаёт флягу, делает глоток, передаёт Боре. Тот пьёт, передаёт мне. Отстегиваю нижнюю часть маски, делаю глоток. Водка обжигает горло. Передаю обратно.

Фляга ходит по кругу. Молчим. Просто сидим, пьём по глотку. Поминки по погибшим товарищам. Коротко, без слов, искренне.

– За Косого, – произносит наконец Степан.

– За Гришу, – добавляет Борис.

– За всех, кто не вернулся, – заканчиваю уже я.

Война забирает не только жизни. Она забирает что-то ещё. Может, веру в справедливость? В смысл? В будущее? И вместо них оставляет пустоту.

Но. Нужно держаться. Потому что другого выбора нет.

К нашему костру подходят ещё несколько человек из других взводов. Молча кивнули и присели погреться.

Проходит минут десять. Степан поднимается.

– Я пойду. Надо рану обработать, перевязать нормально. И поспать. Завтра рано вставать.

– Иди, – кивает Борис. – Отдыхай.

Сам Боря сидит ещё несколько минут, и тоже поднимается.

– Я тоже всё. Устал до чёртиков. – и смотрит на меня. – Ты как, Воробей? Держишься?

– Ага.

– Молодец. Завтра увидимся. Если выживем.

Киваю ему.

Он уходит. Остаюсь сидеть у костра. Смотрю в огонь, думаю о прошедшем дне.

Не, к чёрту философию. Глубокие мысли. Хватило их ещё в прошлой жизни!

В этой буду относиться ко всему проще.

Войны происходят, сука, во всех мирах и этого не изменить.

А потому – выше нос и приготовиться к новой битве.

Поднимаюсь, дабы прогуляться. Проветриться так сказать. Бреду по наёмническому сектору без особой цели. Где пьют, где поют, где молчат. Но главное – никто не рыдает, не истерит, не паникует. Имперцы привыкли к войне. И знают, как с ней жить.

Подхожу к туалетам. Быстро справляю нужду. Выхожу обратно.

И замечаю старых знакомых.

Три девицы стоят у столба. Лизка. Рядом с ней та заводила – рыжая с татуировкой змеи на шее. И молодуха с жёстким взглядом. Курят, общаются.

Вот только.

Не хватает одной. Квадратнолицей.

Прохожу мимо. Лизка замечает меня, поворачивает голову.

– Воробушек, – говорит она устало, но странно мягким голосом. – Опять встречаемся у сортиров. Прям традиция какая-то.

– Судьба, ага.

Рыжая слабо усмехается.

– Судьба-злодейка. Привет, птичка. Выжил, значит?

– Пока да.

– Молодец. Мы тоже. Почти.

Пауза. Тяжёлая. Конечно, понимаю, что означает это «почти».

– Валя не вернулась. – тихо говорит Лизка. – Помнишь её? В третьей волне убили.

– Стрела перебила артерию. – поясняет рыжая. – Я была рядом, видела. Она даже не успела понять, что произошло. Просто упала, захлебнулась кровью за пару секунд. Быстро, по крайней мере. Не как многие.

– Жаль.

– Жаль, – повторяет рыжая, затягиваясь. Дым выходит из ноздрей, развеивается в холодном воздухе. – Хорошая баба была. Надёжная, как скала. Десять лет вместе воевали. С самого начала, ещё зелёными девчонками пришли в наёмники. Прошли столько… И вот теперь…

Она не заканчивает фразу. Не нужно. Всё итак понятно.

Снова молчание. Курят. Я стою рядом, не знаю, что сказать. Слова утешения в таких ситуациях звучат фальшиво. Лучше просто ничего не говорить.

– Ты хорошо стрелял сегодня, – говорит молодая с жёстким взглядом, глядя на меня изучающе. – Видела с дистанции. Тот мастер, что прорывался к первой линии, это же ты его зацепил?

Это она о каком именно?

Честно признать, я уже и не вспомню всех, что подстрелил.

Вероятней всего, она имет ввиду того, с первой волны. Ну, выстрел это был очевидный, уверен, и Олаф с Лизкой могли заметить. Так что врать смысла нет, а потому отвечаю:

– Я.

– Круто. Он десятерых наших положил! Ты спас кучу жизней, Воробей.

Пожимаю плечами.

– Работа.

– Работа, – усмехается рыжая. – Ты погляди на него, что за птичка, а? Говорит мало, стреляет много, держится как профи высшего класса. Я видела разных стрелков, Воробушек. И ты точно редкий экспонат. Кем ты был раньше? До того, как стал наёмником?

– Охотником.

– Охотник, – повторяет уже Лизка скептически. – Да, конечно. Охотник, что стреляет как элитный лучник королевской гвардии. – она затягивается самокруткой, и говорит, – Кстати, о стрельбе. Я считала твои результаты за сегодня. Насколько могла, конечно. Видела не всё, ты уж прости, но основное заметила.

Все взглянули на неё, с явным интересом.

– В общем, ты убил минимум одного подмастерья-контурщика, – загнула она первый палец. – Это триста рублей. Четырёх лейтенантов – если по четыреста в среднем, это тысяча шестьсот. Ещё знаменосца, барабанщика, – это обычные бойцы, по пятьдесят за каждого. Плюс ещё человек тридцать обычных солдат, может больше – я не все твои выстрелы видела. Тридцать голов – полторы тысячи. Итого… – она складывает, – около трёх с половиной тысяч рублей. Может, больше, если тебе есть что добавить. Уверена, лгать ты не будешь.

– И это за один день, Воробей. – ухмыльнулась рыжая, которая похоже была уже в курсе моей будущей зарплаты. Лизка растрезвонила небось. – Это охренеть какие деньги, парень.

Цифра действительно впечатляющая. За день я заработал как люди зарабатывают за пару лет на обычной работе.

– Неплохо.

– Неплохо⁈ – Рыжая смеётся, – Воробушек, это офигенно хорошо! Большинство наёмников за всю битву, если она продлится три дня, столько не заработают! Ты за один день на три с половиной штуки настрелял. Если завтра будет такой же результат – выйдешь отсюда богачом. Все девки в любой деревне твои!

– Если доживу до выплаты, – хмыкаю.

– Верно, – соглашается уже Лизка. – Но у тебя, похоже, больше шансов, чем у других. Ты не стал лезть на рожон в ближний бой, а продолжал стрельбу. Я же, – она снова затянулась. – Больше не смогла. Стала промахиваться. Когда чуть не пристрелила своего, поняла, это мой предел. Олаф сдулся ещё раньше, так что мне не так обидно. Но ты, – она заглянула мне в прорези маски, пытаясь отыскать глаза. – Как ты выдержал столько?

– Не знаю.

Она кивает, понимая, что подобное сложно объяснить. Затягивается последний раз, бросает окурок в снег, растаптывает.

– Слушай, Воробушек. Мы вчера шутили про то, что если выживешь, зайди к нам на огонёк. Приглашение в силе. Но не сегодня. Сегодня, как видишь, у нас не то настроение. Так что без обид.

– Понял, – киваю. – Я и сам устал. Пойду спать. Так что, спокойной ночи.

– Отдыхай, птичка. – улыбается рыжая. – Нам всем надо отдохнуть. Завтра снова в мясорубку.

– Ага, – говорю и разворачиваюсь, дабы уйти.

– Эй, Воробушек! – окликает молодая.

Оборачиваюсь.

– За Валю спасибо, – говорит она, сглотнув. – Ты пристрелил того, кто её убил. Лучник-брит выстрелил в Валю, а ты через пять секунд снял его. Он даже не успел обрадоваться своему меткому выстрелу.

Честно, не помню этого конкретного момента. Я правда убил слишком много людей за день, чтобы помнить каждого. Но если она говорит, что это так, наверное, так и было.

– Не за что.

– Всё равно спасибо. Приятно знать, что сука, убившая твою подругу, сам сдох через несколько секунд. Справедливость существует. – и кивает мне. – Чик-чирик тебе, Воробей.

– Чик-чирик.

Ухожу от них обратно в глубь наёмнического сектора, к своей палатке.

Думаю о прошедшем.

Лизка насчитала около трёх с половиной тысяч. Неплохо. Да. Но она права, что видела не всё. Далеко не всё.

Магистра.

Пятерых мастеров, что прорывались в одной точке, пытаясь проломить нашу линию именно там, где стояли Олаф и сама Лизка. Если бы они прорвались – старику-лучнику и бестии пришёл бы конец. Я снял их. Одного за другим. Олаф и Лизка выжили, даже не зная, что были на волосок от смерти.

После ещё восьмерых.

А это по тысяче за каждого. А сколько за того магистра? Или кучу подмастерьев, что я пристрелил в третьей волне? Черт знает. Но по моим подсчётам, настрелял на тысяч тридцать, как минимум. Но не побежал резать головы. Собирать доказательства. Потому что я здесь не за деньгами. А чтобы помочь выиграть эту битву. Малозаметными, точечными ходами. Как невзрачная пешка, убирающая ключевые фигуры противника с доски, не привлекая внимания. Такова моя битва. И если британцы готовы повысить ставки, что ж, я сделаю свой ход.

Подхожу к палатке. Захожу внутрь. Степан уже спит, укрытый одеялом. Храпит. Вот он человек, выживший в аду и добравшийся до безопасности. Хорошо ему. Пусть отдыхает.

Ложусь на свою подстилку. Закрываю глаза. Тело моментально расслабляется. Серебряное ядро работает вовсю. Скоро буду как новый. Физически, по крайней мере.

Всё.

Первый день битвы закончен.

Я выжил.

Но что будет завтра? Вероятно ад, помноженный на два.

* * *

ЭПИЛОГ

Штаб имперских сил

Палатка штаба была освещена тускло, всего несколько масляных ламп отбрасывали желтоватый свет на большой деревянный стол в центре. На том разложена огромная карта местности, испещрённая пометками, стрелками, крестиками. Красные фишки обозначали имперские позиции, синие – британские. Меж ними – поле боя, отмеченное серым.

В воздухе витал табачный дым, сама атмосфера пропитана усталостью. Весь командный состав находился сейчас на вечернем совещании. Все серьёзные, измотанные долгим днём.

Генерал Разин сидел во главе. Лицо усталое, вероятно, не спал уже больше суток, а то и двух. Но глаза… глаза всё также острые, внимательные. Да и мундир безукоризнен, хоть он и провёл весь день на ногах. Пусть и в тылу. Но такова доля генерала – командовать. Командовать до тех пор, пока не наступит финальная фаза сражения. Битва генералов. А пока – время молодых практиков. Биться. Становиться сильнее. Его пальцы сплетены, кисти лежат на столе. Смотрит на карту сурово, думает.

Позади кресла стоит Игорь. Телохранитель. Как всегда каменное, без эмоций лицо. Глаза постоянно сканируют помещение, хотя здесь только свои. Опасный человек. Чаще молчит, чем говорит. За годы службы при Разине многие офицеры слышали его голос от силы десяток раз.

Вокруг стола расположился командный состав нынешней кампании.

Полковник Дмитрий Гусев – командующий центром обороны. Крупный, крепкий мужик сорока пяти лет, с густыми усами и тяжёлым подбородком. Здоровенный, как богатырь. Лицо красное от напряжения дня, форма расстёгнута у горла. Опирается руками на стол, смотрит на карту мрачно. На его участке были самые тяжёлые бои.

Рядом – полковник Пётр Суворин, что командовал правым флангом. Худощавый, жилистый, лет пятидесяти. Лысеющий, с короткой седой бородкой. Глаза умные, хитрые. Держался он прямо, руки за спиной. И из всех присутствующих выглядел наименее уставшим, так как его фланг держался лучше остальных.

С другой стороны в кресле сидел полковник Михаил Мещеряков. Этот командовал регулярными войсками на левом фланге. Пятьдесят пять лет, невысокий, но крепкого сложения, с квадратным лицом и короткой стрижкой. Сидел казалось бы расслабленно, но спина прямая. Военный до мозга костей.

Рядом с ним стоял полковник Чернухин, отвечавший за наёмнический контингент, также на левом фланге. Моложе остальных, лет сорока. Он был из числа тех, кто родился в знатной семье, но пошёл в армию не для галочки, а всерьёз. Стоит сейчас, скрестив руки на груди, лёгкая усмешка на губах. Пожалуй, единственный, кто не был в столь хреновом настроении.

Также в палатке присутствовал майор Сергей Крылов – начальник разведки. Невысокий, худой, лет сорока. Сидит сбоку, делает пометки в записной книжке. Глаза постоянно бегают, замечают всё. Олег Железнов – главный военный контурщик армии. Семидесятилетний, высокий, сутулый. Длинные седые волосы, борода по грудь. Измождённый, уставший, так как провёл весь день, координируя работу тысячи контурщиков. Но аура мощная, стабильная. Неудивительно, ведь он – архимагистр. Сидит сейчас, закрыв глаза, восстанавливает силы, но слушает внимательно.

Разин поднимает взгляд, оглядывает собравшихся. И говорит. Спокойно, с хрипотцой:

– Господа. Первый день закончен. Подведём итоги.

Переводит взгляд на Крылова.

– Майор, обрисуйте общую картину.

Тот встаёт, подходит к карте, указкой показывает на позиции.

– Британцы начали атаку в девять утра, как и ожидалось. Три волны в течение дня, последняя закончилась на закате. Использовали силы, примерно в двадцать пять тысяч человек из пятидесяти. Основная армия осталась в резерве, за второй линией холмов. – и показывает на синие фишки позади британского фронта. – Генерал Аннабель использовала классическую тактику прощупывания обороны. Искала слабые места, оценивала нашу силу.

– Нашли? – спрашивает Разин, хотя и сам наблюдал с возвышенности на противостояние, но всегда стоит уточнить мелкие детали, которые мог упустить даже генерал.

Крылов качает головой.

– Прорывов не было. Несколько попыток в центре и на левом фланге, но резервы оперативно затыкали бреши. С их точки зрения, оборона крепкая. Но теперь они знают нашу диспозицию, расположение артиллерии, примерную численность.

– Потери?

– По нашим оценкам, британцы потеряли от шести до семи тысяч. Убитыми и тяжело ранеными. Ещё тысячи полторы-две лёгких ранений, но те вернутся в строй через день-два. – Крылов делает паузу. – Наши потери – четыре тысячи из тридцати. Осталось двадцать шесть боеспособных.

Тишина. Цифры неприятные. Все понимают, что это значит.

Разин кивает.

– Контроль флангов и тыла?

– Мы заняли три ключевых возвышенности. – разведчик указывает на пометки. – «Холм Воронов» справа, «Холм Орлиный» слева, «Высоту Дозорную» в тылу. На каждом по взводу, смена каждые четыре часа. Сигнальные костры и контуры готовы. Если заметят обходное движение противника, подадут сигнал немедленно.

– Британцы поставили свой контроль?

– Всё так, господин генерал. Британцы не ошибаются в таких делах. При том, они не пытались обойти нас сегодня, атаковали только в лоб. Но завтра могут попробовать и флангующий манёвр.

Разин задумчиво смотрит на карту. Что-то его настораживало. Что-то, что он не мог пока понять.

– Территория большая, – произнёс он задумчиво. – Контролировать абсолютно все подходы невозможно. Если они пошлют крупный отряд большой дугой, в обход наших наблюдателей… – и смотрит на присутствующих.

– Подобное возможно, господин генерал, – соглашается Крылов. – Но маловероятно. Для манёвра потребуется слишком много времени, а также координация. Плюс местность труднопроходимая – леса, овраги. Крупные силы не останутся незамеченными.

Разин кивает.

И всё же…

И всё же его интуиция никак не успокаивается.

– Удвоить патрули на флангах и в тылу, – произносит он наконец. – С завтрашнего утра. Каждые два часа доклад. Любое движение противника, даже небольшие группы – сообщать немедленно.

– Как прикажете, господин генерал.

Разин переводит взгляд на полковников.

– Доклады по секторам. Суворин, правый фланг.

Хитроглазый с бородкой выпрямляется, подходит к карте, указывает на свой участок.

– Правый фланг держался крепко, господин генерал. Отбили три волны, потери умеренные. Примерно семь сотен. Британцы пытались прорвать в двух точках. – и показывает на отметки. – Здесь и здесь. Оба раза резерв оперативно закрывал бреши. Артиллерия работала отлично, скосили много противника на подходе.

– Отличившиеся?

Суворин кивает.

– Капитан Сергей Ласкин, командир третьей роты. Лично убил двух британских магистров в ближнем бою. Первого зарубил, когда тот прорывался к нашим позициям. Второго заколол. Вдохновил весь батальон своим примером. Предлагаю к награждению орденом Доблести третьей степени.

Разин кивает.

– Одобрено. Передайте капитану мою благодарность. Присаживайтесь.

Суворин возвращается на место. Разин смотрит на Гусева.

– Центр.

Усатый здоровяк, стоявший у стола, указывает на центральный участок толстым, крепким пальцем.

– Центр принял самый тяжёлый удар, господин генерал. Британцы решили давить в лоб, массой. Мы потеряли около двух тысяч человек. Самые большие потери из всех секторов.

Разин хмурится.

– Прорывы были?

– Один, во второй волне. Британцы проломили участок на стыке второго и третьего батальонов. Прорвались метров на пятьдесят в глубину. Лейтенант Павел Орлов со взводом бросился затыкать брешь, пока резерв подходил. Держались десять минут. Все тридцать один человек погибли, но задержали противника. Резерв подошёл, отбросил британцев обратно.

Тишина в палатке. Тридцать один человек против сотни. Десять минут ада. Все погибли, но выполнили задачу.

– Лейтенант Орлов, – повторяет Разин тихо. – Записать. Посмертное награждение орденом Доблести второй степени. Всем тридцати бойцам – орден Доблести третьей степени, посмертно. Семьям – пенсии и компенсации.

– Слушаюсь, господин генерал.

– Ещё отличившиеся?

Гусев кивает.

– Магистр Виталий Слободин. – и кивает в сторону Железнова, который открывает глаза и слушает. – Контурщик, магистр второй ступени. Создал мощный групповой щит над третьим полком, когда британская артиллерия начала методичный обстрел. Держал десять минут подряд под непрерывными ударами. Спас минимум две сотни жизней. После падения контура потерял сознание от истощения, сейчас в лазарете, но выживет.

Железнов медленно кивает.

– Виталий – хороший боец. Жаль, что выбыл. Он бы пригодился завтра.

– Сколько боеспособных контурщиков у нас осталось? – спрашивает Разин.

– Из пятидесяти двух магистров и мастеров, которые были утром, осталось сорок три, – отвечает старик Железнов глухо. – Двое убито, семеро тяжело ранены и истощены до предела. Плюс потери среди подмастерьев и адептов.

Разин угрюмо кивает.

Железнов добавляет уже и про остальных практиков.

– Также погиб магистр первой ступени – Алексей Снегирёв. Магистр Ирина Ледова. Тяжело ранен магистр Дмитрий Каменев. Потерял правую руку.

– Ясно, – сухо отвечает Разин, – Какие потери среди высших практиков у британцев?

– По собранным данным, убито четыре магистра, тридцать мастеров, неизвестное количество ранено, – зачитывает информацию уже Крылов. – Обмен вполне себе неплохой, но недостаточный. Завтра, в основную фазу разница в количестве высших практиков может стать решающей.

Разин кивает, переводит взгляд на Мещерякова, командовавшего регулярными войсками на левом фланге.

– Левый фланг, доклад.

Мещеряков подходит к столу, указывает на левый участок карты.

– Левый фланг регулярных сил держался стабильно, господин генерал. Потери около одной тысячи двухсот человек. Британцы пытались прорвать дважды, оба раза отбили. Артиллерийская поддержка сработала как полагается, координация с наёмниками полковника Чернухина тоже.