Текст книги "На границе империй. Том 10. Часть 16 (СИ)"

Автор книги: Indigo

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Рисунок был старым: кожа вокруг него чуть деформировалась временем, края слегка расплылись, потеряли чёткость, но линии внутри оставались резкими, хирургически точными по исполнению. Так не набивают памятные наколки. Так набивают идентификационные системы, чтобы любой понимающий разумный мог с первого взгляда прочитать всё, что нужно знать о владельце: кто он такой, откуда он, какой у него статус, какая история.

Несколько бойцов из соседней группы, те, кто закончил с трофеями поблизости и не нашёл себе другого занятия, тоже заинтересовались и потянулись ближе, один за другим. Один присел на корточки с другой стороны тела. Второй заглянул через плечо, вытянувшись на цыпочках, насколько это вообще возможно в абордажном снаряжении. Третий подошёл ближе и нагнулся, пытаясь разглядеть детали.

И один из них – немолодой боец, лет тридцати пяти, с ранней сединой на висках и глубоким шрамом на подбородке, с тем особым выражением лица, которое бывает у разумных, перевидавших достаточно и давно научившихся не удивляться ни плохому, ни хорошему, – медленно выпрямился и тихо выругался сквозь зубы. Явно не от восхищения.

– Баренс, – произнёс он, и в голосе прорезалась несвойственная ему прежде хрипотца. – Это тюремная наколка.

Лейтенант повернулся к нему и посмотрел изучающим взглядом, каким смотрят на источник важной информации.

– Ты уверен? – спросил он, и в вопросе не было и тени сомнения в компетентности бойца, только желание услышать подтверждение вслух, чтобы зафиксировать его для доклада.

– Сто процентов, – отозвался немолодой боец. Он потёр подбородок большим пальцем, жест разумного, который перебирает в памяти что-то неприятное, что лучше бы не помнить. – У приятеля был дядя. Сидел на Лонгарде. Я видел его наколку, там была другая, но принцип тот же. Он мне ещё ребёнком объяснял, что это внутренняя тюремная система. По ней сразу считывается всё: кто ты, откуда, какой срок, из какого блока. Это как личное дело, только на коже. – Наступила пауза, к ним подтянулось ещё несколько абордажников. – Но здесь разметка явно другая. Думаю, это не гражданская тюрьма.

– А что тогда? – спросил тот, что присел, с другой стороны, совсем молодой парень, лет двадцати, не больше.

Немолодой боец помолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Смотря на татуировку, не отрываясь, как смотрят на вещи, которые хочется забыть, и никогда не трогать.

В тоннеле стал очень тихо, так тихо, что стало слышно, как где-то на завале осыпается мелкая каменная крошка.

Кто-то из бойцов, копавшийся в трофеях в дальнем конце, перестал греметь снаряжением и обернулся, замерев с чужим разряженным бластером в руках. Кто-то опустил руки и просто стоял, слушая, забыв на секунду о собственной задаче. Небольшой кружок вокруг мёртвого оширца замер наступилп та особая, странная тишина, которая бывает, когда разумные вдруг понимают, что смотрят не просто на убитого врага, а на что-то, что тянется куда-то далеко за пределы этого тоннеля, этой станции.

– Думаешь, побег? – подал голос ещё один, с нашлемником, сдвинутым набок.

Видимо, он во время боя хорошо приложился им, а сейчас, после боя, старался всё время поправить его, но у него это не получалось, но он не собирался отступать и постоянно его двигал. Впрочем, я прекрасно понимал, что это у нервное. Голос чуть сиплый, но старательно ровный, будто он специально пытался контролировать себя, чтобы не выдать своего волнения.

Глава 22

Беглые военные с закрытой колонии. Чужая эмблема, которую никто не знает. На станции в глубине астероидного поля, о которой никто не знает. И если верить бойцу, побег случился три месяца назад, а значит, всё это время они готовились. Три месяца подготовки против отсутствия у меня даже одного полноценного дня подготовки. Не самое выгодное для меня соотношение.

Это многое объясняло. И одновременно не объясняло главного.

Кто именно нанял беглецов с военной колонии Ошира и отправил их сюда с конкретной задачей. Про эту колонию я тоже слышал, ещё когда служил на станции. Туда флотское СБ отправляло разных отморозков, а я со своей стороны только визировал их решения. Ни местоположение колонии, ни дальнейшая судьба отправленных туда мне были неизвестны. Возить преступников на территорию империи было невыгодно, поэтому существовала договорённость с оширцами. Логичнее всего было бы предположить, что это дело рук самих оширцев. Но я слишком хорошо знал, что творится на Ошире. Коррупция там въелась в каждый уровень командования, от начальника гарнизона до последнего кладовщика на складе боеприпасов. За нужную сумму там можно было купить что угодно. Поэтому я был не уверен. Совсем не уверен. За этим мог стоять кто угодно. Тот, у кого были деньги, связи и доступ к информации о закрытой колонии. Достаточно было лишь подкупить начальника этой колонии, подсунуть ему кредов на закрытый счёт, и он бы сам открыл ворота колонии, даже не спросив зачем.

Но во всём этом меня сильно смущали маскировочные поля. Кто уголовникам доверил бы такие системы? Их производят единичные верфи во всей известной части пространства, и каждый челнок известен. Если у оширских беглецов было подобное оборудование, значит, кто-то не только с деньгами, но и с технологией, которая у всех империй должна была быть недоступна частным лицам и, по-моему, у оширцев не было подобных технологий. Впрочем, за три года отсутствия в этой части пространства многое могло измениться и у оширской разведки могли появиться подобные корабли.

– Снимите всё детально, – приказал лейтенанту. – Каждый символ, каждую царапину, под всеми углами освещения. Полный спектральный анализ, и не только видимый диапазон – если эмблему наносили специальным составом, обычная камера может просто многое не увидеть. И зафиксируйте масштаб, мне нужны точные пропорции наколки, а не приблизительная картинка. Запрошу через флот.

– Принято, – коротко отчеканил Баренс, и я услышал, как на заднем плане кто-то из его бойцов коротко доложил о завершении сканирования соседнего прохода.

– Хотя Баренс, лучше забираете его с собой и проверьте у других есть такие наколки?

– Уже проверили, нет, но это ничего не значит, могли их вывести.

– А тогда, почему этот не вывел?

– Старый он уже мог и забыть, а может, здоровье не позволило, худой он больно, может больной. Я думаю ему вообще не место среди них, он должен был находиться не здесь, а где-то на тихой давно обжитой планете в своей постели.

– Согласен с тобой, но пускай СБ с этим разбирается. Тем более у нас на борту не только флотское СБ есть, но и имперское где-то прячется от меня.

Потом снова подумал об эмблеме.

О том, что у мёртвого командира была эмблема, которую я не узнал. Не пиратский знак. Не флотский знак. Что-то своё, внутреннее – знак оширской группы или организации, которая не светила себя в открытом пространстве.

Пираты таких наколок не носят. Умные пираты вообще стараются не оставлять опознавательных знаков на теле, потому что по ним их легко опознать, это я усвоил ещё давным-давно. А эта метка что-то значила. Раз командир выгравировал её на скафандре, будто для него этот знак был важнее собственной анонимности.

Это значило, что он не считал нужным его прятать или считал, что никто из тех, кто мог прочитать этот знак, не выживет. Я отправил запрос искину об этом знаке и наколке, и почти сразу получил ответ, что данные отсутствуют. Впрочем, в этом я и не сомневался, наверняка Баренс, до того как доложить мне, сам отправил запросы по ним искину линкора и получил точно такой ответ, что и я.

А когда я сделал запрос флотскому искину, в надежде, что тот быстро выяснит подробности, выяснилось, что связи с командованием флота просто нет. Хотя ещё не так давно я общался с тестем и детьми. Искин линкора мне также сообщил, что наша связь с флотом глушится.

Впрочем, после кораблей невидимок я был совсем не удивлён этому факту.

Кроме того, у меня не сходилось данные. По моему запросу искин посчитал разумных, что против нас воевали и я понял, что два корабля невидимки просто не могли доставить их на станцию, слишком много их было и даже если их сюда привезли в криокапсулах, им бы тоже не хватило места. К тому же если их доставили сюда в виде замороженных тушек, они бы долго приходили в себя после разморозки. Одним словом, у меня ничего не сходилось.

И именно в этот момент связь ожила, я поначалу подумал, что связь с флотом вернулась.

Но это был не Баренс и не один из взводных.

Голос, мне сразу показался знакомым, за последние несколько часов я слышал всего несколько раз, хрипловатый, с той характерной осторожной нотой, от разумного который долго молчал и только сейчас принял решение говорить.

– Лейтенант, – произнёс учёный отчётливо, с той особой твёрдостью, которая бывает у разумных, когда они уже всё решили и теперь просто осуществляют задуманное. – Мне нужна связь с адмиралом. Немедленно!

Баренс, судя по паузе, не ожидал этого. Лейтенант остановился и повернулся лицом к учёному, он явно обдумывал и взвешивал свой ответ, прежде чем ответить учёному.

– Вы в порядке, Карстон? – спросил он, и в голосе прозвучала настороженность разумного, который не особо понимает, что этому гражданскому от него надо? – Вам нужна медицинская помощь?

– Со мной всё в порядке, – коротко ответил Карстон. – Дайте мне связь с Мерфом. Это важно.

– Адмирал? – уточнил Баренс по своему каналу, коротко, чуть вопросительно, явно давая мне возможность отказать, если сочту нужным.

– Я слышу его, – ответил Баренсу. – Дай ему связь со мной.

Щелчок переключения.

– Господин Карстон, – произнёс я ровно. – Внимательно вас слушаю.

Сам я представил его там в тоннеле, рядом с бойцами Баренса, в измятом техническом комбинезоне с разорванным воротником, с засохшей кровью на лбу. Разумного, который провёл несколько часов в темноте технического яруса, среди гула вентиляции и далёких отголосков боя, доносившихся через переборки. И который теперь стоит среди бойцов – живых, но чужих – и держит коммуникатор с видом разумного, решившегося на что-то необратимое.

Потом он произнёс, чётко и без предисловий.

– Адмирал. В тоннеле на нижнем ярусе, в техническом хранилище секции Д-4, находятся научные данные. Зашифрованные носители. Семь блоков памяти в защитных контейнерах, каждый экранирован от внешнего сканирования и снабжён собственным источником питания на случай отключения станционной сети. Мне нужно, чтобы вы отправили со мной туда нескольких ваших бойцов, прямо сейчас.

Я не ответил ему сразу.

Не потому, что не понял, чего он хочет. Это я как раз понял сразу.

– Господин Карстон, – произнёс в ответ, – мои приоритеты следующие. Первое – это ваша эвакуация и эвакуация персонала станции. Второе – зачистка остатков противника в центральном зале. Поэтому спрятанные вами данные в хранилище подождут.

– Нет, не подождут, – резко запротестовал Карстон; в его голосе появилось что-то злое. – Вы не понимаете, что это за данные. Если они попадут к ним – это не просто потеря информации. Это последствия, которые вы не сможете просчитать. Которые я сам с трудом просчитываю, а я потратил три года, чтобы понять, что именно здесь хранится.

– Возможно, – согласился с ним совершенно спокойно. – Но у меня приказ императора и командования флота. Вывезти учёных и персонал станции. Данные в этот приказ не входят.

– Тогда измените приказ! – почти выкрикнул он, и я услышал, как где-то на заднем плане один из бойцов Баренса тихо кашлянул, явно не зная, куда деть взгляд.

– Я не могу изменить то, что пришло от командующего флотом, а тем более от императора – произнёс в ответ с терпением, которое бывает у разумных, говорящих очевидное.

– Мерф, – произнёс Карстон, почти совсем тихо, с явным нервным напряжением, которое бывает у разумных, говорящих о важных вещах. – Эти данные это то, из-за чего всё это вообще началось. Пираты, захват станции, корабли. Поймите, они прилетели за этим. Именно за этим, понимаете? Не за мной. За этими данными. Я просто оказался рядом, потому что знал, где они лежат. Потому что я их туда их и спрятал.

– Даже если это так, – произнёс в ответ, – и эти данные действительно нужно защищать. И я с вами согласен. Но не сейчас. Сначала мы эвакуируем оттуда всех вас разумных. Потом кого сможем из персонала станции и только потом мы займёмся вашими данными и никак не иначе.

– Пока вы будете выводить разумных, их успеют забрать. Или уничтожить, – быстро ответил Карстон. – Им хватит времени, чтобы добраться до хранилища, если они знают, где искать. – А подозреваю, что они знают. Именно поэтому они здесь. Да поймите вы они их ищут.

– Господин Карстон, – произнёс в ответ чуть твёрже, не повышая голоса, но добавляя в него жёсткости. – Я понимаю важность того, о чём вы говорите. И принимаю это. Но у меня много раненых. У меня парни, которые только что закончили серьёзный бой. У меня укреплённый пост противника в центральном зале, который мне предстоит уничтожить. И у меня приказ, который я обязан выполнить, потому что он отдан не для того, чтобы его нарушать. Ваши данные не могут быть приоритетом над жизнями моих парней. А также вашей жизнью, или чьей-либо ещё.

– Это не просто данные! – выкрикнул учёный, и в его голосе прорвалось что-то, чего он, похоже, держал долго в себе. Холодная тихая ярость, которая бывает у разумных, слишком долго сдерживавших страх и наконец позволивших ему выйти наружу в единственно доступной форме. Я не могу объяснить, что именно в нём, потому что вы в любом случае сейчас не поймёте, не потому, что вы глупы, а потому что у вас нет контекста. Но поверьте одному: то, зачем они сюда прилетели, опаснее самих пиратов. Опаснее любых пиратов. И если это попадёт не в те руки, это не будет локальной проблемой, адмирал. Это будет очень большой проблемой для очень многих разумных.

Тишина тянулась. Несколько секунд, в которые я думал – не о том, верить ему или нет, это был второй вопрос, – а о том, что меняет сказанное в моих приоритетах.

– Мерф, – снова произнёс учёный, и теперь в его голосе была просьба. Та единственная просьба, которую разумный произносит, когда все остальные аргументы уже использованы и он остался один на один с чужим решением. – Я прошу вас. Дайте мне двух бойцов. Двух – не больше. Мы спустимся на нижний ярус, я покажу, где, мы заберём носители и вернёмся. Сорок минут. Может, меньше, я знаю этот маршрут наизусть, я ходил туда сотни раз.

– Нет, – ответил ему. И в этом моём нет, не было ни злости, ни сожаления, ни извинения. Простая констатация. Не знаю почему, но я был уверен, что так нельзя поступать. Кроме того, мне не нравилось… Да мне очень много что не нравилось. Я вообще уже не понимал, как мне удалось добраться до учёных и отбить их живыми.

– Вы делаете ошибку, – тихо сказал он.

– Возможно, – согласился с ним. – Но эта ошибка – моя, и я за неё отвечу, если потребуется. Сейчас ваша задача одна, следовать за лейтенантом Баренсом к абордажному боту. Всё остальное потом.

– Нет! – голос Карстона поднялся на тон – это была ещё не истерика, не похоже, что он был способен на истерику, но уже что-то близкое к этому. Это было отчаяние разумного, который видит, что решение, казавшееся ему очевидным, снова и снова упирается в глухую стену, и который не понимает, почему стена его не слышит. – Вы не можете просто отмахнуться от этого! Вы не знаете, что там! Если бы вы знали хоть часть того, что знаю я…

– Господин Карстон, – прервал его речь, говоря медленно. – Вы хорошо слышите меня?

Последовала пауза короткая, я прямо чувствовал, что он хочет очень многое высказать мне, но, видимо, не знает, как меня переубедить.

– Слышу, – глухо отозвался он.

– Я понимаю, что это важно для вас. Но мой приказ – вывезти разумных. Живыми. И пока вы стоите в тоннеле и спорите со мной, вы мешаете именно этому приказу. Вашим коллегам. Раненым парням, которые только храбро сражались, защищая вас. Лейтенанту, который должен думать о безопасном маршруте, а не о ваших данных. Поэтому сейчас вы идёте к боту!

– А данные? – упрямо спросил он, и в этом коротком вопросе было столько всего, что я на секунду пожалел, о том не действовал с ним более жёстко.

– Я уже сказал, что про данные я не забуду, – жёстко произнёс в ответ. – Слышите? Не забуду. Когда все разумные будут на борту, все до одного, я вернусь к этому вопросу. Обещаю.

Длительное молчание. Такое долгое, что я почти почувствовал, как Карстон там, в тоннеле, стоит и смотрит куда-то в темноту перед собой. Думает. Взвешивает. Решает, верить мне или нет – и одновременно понимает, что выбора у него нет в любом случае, но я понял, что ошибся, он не собирался сдаваться.

– Адмирал, вы ведь барон, и вам должно быть известно, что такое долг чести?

После этих слов все находяшиеся в рубке. Как по команде изучающе посмотрели в мою сторону. Видимо, им было неизвестно ничего об этом факте.

В ответ я только громко рассмеяся и спросил:

– Граф, неужели вы решили меня вызвать на дуэль?

– Барон, если будет нужно, то вызову, вы должны понимать, что такое долг чести. И я не собираюсь отступать.

Что вызвало очередной приступ смеха у меня.

– Граф, я дикий, понимаете дикий и поверьте я очень далёк от всех ваших долгов.

– Да я барон, но только выполнения задания императора.

– Тогда я вас вызываю на дуэль…

– Вы это серьёзно? – с широкой улыбкой спросил у него.

– Абсолютно барон Мерф.

– Нет, а это даже забавно. С другой стороны, я не обещал вашему братцу, что верну вас обратно целым и невредимым. Можно же вернуть без рук и ног… Граф, вы даже не представляете, кого, пытаетесь вызвать на дуэль. Поэтому я буду считать, что это было забавной шуткой с вашей стороны.

– Это была не шутка…

– Баренс арестовать его. Надень на него наручники и проводи к выходу.

– Вы уверены? – с сомнением в голосе уточнил лейтенант.

– Уверен на все сто процентов и пристегни его наручниками к себе, чтобы он не удрал от тебя. Лично головой за него отвечаешь!

– Понял.

Последовал медленный тяжёлый выдох. Тот выдох, которым, разумные заканчивают спор, который проиграли и не потому, что неправы, а потому что правила игры устроены иначе.

– Хорошо, – выдохнул Карстон, прекрасно слышащий мой приказ. – Хорошо. Но вы обещали.

– Я обещал, – коротко подтвердил ему.

Канал щёлкнул, переключаясь обратно на Баренса. Лейтенант молчал секунду – я почти видел, как он смотрит на учёного, оценивает его состояние и на всякий случай держится чуть ближе, чем требует протокол сопровождения, готовый в любой момент подхватить его под локоть, если тот вдруг оступится или решит развернуться обратно к тоннелю.

– Адмирал, – сказал он, – мы выдвигаемся. Маршрут прежний. Если не встретим сюрпризов, через сорок две минуты будем там.

– Добро, – ответил ему. – Держи его рядом. И если он опять полезет с рассказами про свой архив, не спорь с ним, просто веди вперёд.

– Понял, – коротко отозвался Баренс, и я услышал в его голосе тень усмешки – усталой, короткой, из тех, что бойцы позволяют себе только между собой. – Хотя, честно говоря, адмирал, часть меня тоже хотелось бы знать, что там, в этом хранилище.

– Это не сейчас.

После чего я посмотрел на происходящее в рубке. Никто из них ничего не сказал. Но рубка явно запомнила этот разговор.

Глава 23

Посмотрел на тактический экран, там находилась по-прежнему данные по бойцам, затем перевёл взгляд на объёмную голографическую проекцию, висевшую над центральным постом чуть левее моей позиции. Проекция медленно поворачивалась, показывая уже проверенные тоннели станции, они были помечены зелёным, но большая часть туннелей была отмечена тёмными цветами, это были ещё не обследованные участки станции.

Разум продолжал работать параллельно, эта привычка, которая выработалась у меня во время командования. Часть меня наблюдала за происходящим на станции. Другая часть думала о другом, собирая факты в голове в поиске комбинации, которая, наконец, сойдётся.

Кто-то очень хотел заполучить архив тихо. Войти, взять, перебить всех на станции и скрыться, пока никто не понял, что именно пропало. Станция секретная, значит, спросить о пропаже будет попросту не с кого. Хороший план. Можно сказать, безупречный, если бы не одно «но». Подготовленная здесь на нас засада и ловушка попросту не стыковалась с гипотезой о неизвестном загадочном архиве, спрятанном на станции давным-давно. Ловушка предполагала, что нас ждали. Архив предполагал, что о нас не знали вовсе. Два этих факта не желали уживаться в моей голове одновременно, сколько бы я ни вертел их так и так.

Не сходилось у меня ничего. Ни единой цифры в этом уравнении.

Теперь те, кто пришёл за архивом, сидели за укреплённым постом в центральном зале станции и ждали непонятно чего. Переговоров? Нападения? Эвакуации, которая не придёт, потому что прийти ей попросту неоткуда? Решили взорвать себя вместе со станцией? Я перебирал варианты один за другим и ни один не устраивал меня.

Мне ещё предстояло выяснить, что это за архив такой и что он скрывает. Но с этим точно будут проблемы. Карстон готов был меня вызвать на дуэль из-за этого архива, и как я понимал, он не готов ничего мне рассказать о нём. Да и чёрт бы с ним, с этим архивом, для меня было куда важнее, кто за всем этим стоит на самом деле.

Если противник знал, что искать, и знал, где искать, он должен был понимать и то, что открытый штурм неизбежно поднимет тревогу задолго до того, как дверь хранилища, где они хранили этот архив, поддастся резаку. Впрочем, они решили эту проблему просто, заглушив все сигналы, исходящие со станции. Но это категорически противоречило тому, что они сами вызвали нас сюда.

Именно в этот момент Толли поднял голову от консоли.

Его взгляд был устремлён не на панель и не на меня, а куда-то в потолок рубки, почему-то именно туда мне всегда было непонятно, обычно туда смотрели все разумные, когда услышали или увидели нечто странное. Его пальцы лежали на сенсорных кнопках неподвижно, будто примёрзли к поверхности. Рот был слегка приоткрыт. На панели перед ним настойчиво мигал входящий сигнал.

Но ведь связи с флотом нет, подумалось мне. Этот факт, должен был исключать саму возможность входящего вызова.

Я уже понял, что он сейчас мне скажет, ещё до того, как он открыл рот. Потому что видел этот взгляд раньше у других операторов связи. У хорошего связиста такое выражение лица бывает только в одном случае: когда он слышит нечто, что не вписывается ни в одну из категорий, привычных ему за годы работы. И когда реальность за бортом корабля совсем не совпадает с оперативной картиной у него в голове.

Толли медленно повернулся ко мне. Посмотрел мне в глаза. В его широко раскрытых глазах я прочитал вполне ясное сообщение: «я проверил это четыре раза и всё равно не верю, но оно есть, и теперь это не моя, а ваша проблема, адмирал».

– Адмирал, – произнёс он, и голос его чуть дрогнул, – у нас снова входящий вызов. И вызывающий абонент всё тот же.

– Главный у пиратов? – уточнил у него.

– Да, – подтвердил он, коротко кивнув, будто сам был не рад собственному ответу.

– Это невозможно, – произнёс я в ответ, – Я только что видел тело их главного. Баренс подтвердил и заснял на камеру. Его тело сейчас тащат сюда вместе с ранеными. Как это может быть?..

– Тем не менее, адмирал. Сигнал идёт по той же частоте, что и предыдущие выходы на связь. Той самой, по которой они выходили на нас во время всего боя. Я трижды проверил диапазон. Потом ещё раз, отдельно, вручную, без автоматики. Сигнал стабильный. Мощность и структура данных совпадают с предыдущими вызовами до последнего байта. Кто-то на той стороне намеренно держит канал открытым и ждёт нашего ответа.

Я смотрел на Толли. Потом перевёл взгляд на тактический экран, где Баренс со своими ранеными и трофеями сейчас забирался на завал. Потом снова на Толли.

– Включай, – сказал ему быстро, взвесив все за и против. – Послушаем, что они хотят.

На центральном экране рубки возникло изображение.

Такое же зернистое, как и прежде. Та же намеренная рябь, искусственно введённая в сигнал. Те же горизонтальные полосы, перечёркивающие картинку с равномерной механической точностью, с той педантичностью, которая выдаёт хорошего техника и связиста на той стороне, разумного, который отлично знает своё дело никак не хуже Толли.

Голос зазвучал с электронным искажением, когда само отсутствие интонаций казалось намеренным решением, а не техническим ограничением. Не просто искажение голосового сигнала, а тщательно выверенная обработка, убравшая из речи всё лишнее, всё, что могло бы выдать говорящего. Так говорят разумные, которым важно, чтобы по голосу о нём не узнали ровным счётом ничего. Ни возраст. Ни происхождение. Ни то, что они чувствуют прямо сейчас.

Я посмотрел на размытый силуэт, вырисовывающийся сквозь рябь помех, и спросил, стараясь, чтобы вопрос прозвучал скорее скучающе, чем встревоженно:

– Да кто ты такой?

Не в смысле имени, его имя сейчас интересовало меня меньше всего на свете. А в смысле того, что заставляет его выходить на связь снова. После поражения. После того как все его группы были разгромлены в тоннелях. После того как его бойцы, или кто они там на самом деле, лежат сейчас на камнях, безмолвные и бесполезные для любых его дальнейших планов.

Ты вызываешь. Значит, у тебя ещё есть что предложить. Или ты думаешь что есть?

Вопрос лишь в том, что именно.

– Адмирал Мерф, – произнёс размытый силуэт в ответ, и в этом простом обращении по имени и званию прозвучало нечто похожее на официальную вежливость, совершенно неуместную в данных обстоятельствах.

– Слушаю, – ответил я коротко. И, выдержав паузу ровно той длины, что нужна для укола, добавил: – Как тебе мои юнцы? Хорошо твоим теперь отдыхается на камнях?

На той стороне кто-то едва слышно выдохнул, весьма сдержанно, почти неразличимо сквозь искажение канала. Пауза на том конце была короткой. Но она была. И это сказало мне больше, чем сказали бы любые слова: поражение оказалось для него весьма болезненным, куда болезненнее, чем он готов был признать вслух.

– Их было недостаточно, – произнёс голос в ответ.

Спокойно. Без раздражения. Холодно, просто, как простая констатация факта, так говорят разумные, имеющие опыт провала операций и умеющие смотреть на них с холодной аналитической дистанции, не позволяя эмоциям исказить оценку.

– Для решения задачи требовалось их немного больше, – продолжил он, и в этой формулировке было что-то до странности сухое, канцелярское, будто он зачитывал строку из финансового или налогового отчёта, а не признавал перед противником собственный провал.

Он замолчал, и хотя я не видел его мимики за пеленой помех, в этой паузе угадывалось нечто похожее на досаду. Не отчаяние и не злость, а именно досада. Досада разумного, который правильно просчитал задачу, но ошибся в оценке необходимых сил исполнения или решил сэкономить на количестве исполнителей. Почему-то мне показалось, что именно в последнем предположении я не ошибся.

– Да, я тоже оценил, – сказал я в ответ и дал секунду тишины повисеть между нами, прежде чем продолжить.

– Скажу честно: не ожидал такой слаженности от тех, кого раньше представлял себе простыми пиратами. Три хорошо организованные группы, и каждая знала, куда идти. Знание планировки станции, включая скрытые проходы в тоннелях, которых нет ни на одной официальной схеме, на моей проекции, их тоже не было. Сейчас я отлично понимаю, что это не пиратский налёт. Это флотская операция. Отлично спланированная и неплохо исполненная. Вот только исполнители подкачали, либо заказчик пожадничал на их вооружении и обмундировании.

После чего посмотрел на размытый силуэт и думал уже не в первый раз за этот разговор: кто же стоит по ту сторону экрана? У меня было подозрение, но очень притянутое, зыбкое, основанное скорее на интонации, чем на фактах. Собственно, вариантов было немного или оширцы, или аварцы, и оба варианта одинаково плохо укладывались в общую картину.

Голос у него был изменён до полной неузнаваемости, с этим было всё понятно с самого начала. Но кое-что не поддаётся даже самой качественной технической маскировке. Манера говорить. Выбор слов. Паузы между фразами, их длина, их построение. Ритм речи. Разумный, привыкший командовать, говорит иначе, чем разумный, привыкший подчиняться. Он иначе расставляет акценты, иначе реагирует на провокацию или демонстративно не реагирует вовсе, превращая молчание в собственное оружие. И этот размытый силуэт точно привык командовать.

И командовал он явно долго. Не год и не два. Он привык к тому, что его слова – это приказ, и что собеседники обычно не отвечают ему так, как отвечал ему сейчас я.

Тоже бывший военный? Офицер из колонии? Интересно. Мне было по-настоящему интересно, и это любопытство редкий гость в подобных обстоятельствах само по себе служило мне предупреждением: не увлекайся, Алекс – это серьёзный противник, просто он недооценил тебя, но это не значит, что это будет постоянно.

– Вы снова потратили моё время на вызов, – сказал ему. – Значит, у нас есть о чём говорить. Слушаю вас внимательно.

– У меня есть предложение, – сказал размытый образ, без единой запинки, будто эта фраза была заготовлена заранее им и не раз отрепетирована.

– Интересное? – я позволил себе тень скепсиса и иронии в голосе.

– Очень. И другого не будет! – явно жёстко ответил он, но программа эмуляции голоса это скрыла.

– Такое же, как в прошлый раз? Если такое же, сразу скажу, оно меня не интересует.

– В этот раз гораздо интереснее, – произнёс голос, и в этой короткой фразе прозвучала уверенность разумного, придержавшего козырь до последнего. Вот только у меня появились сомнения, что я говорю с разумным, а не с ксеносом.

– Интереснее? Тогда предлагайте. Внимательно вас слушаю, – ответил я, стараясь не выдать, что интерес мой был вполне искренним, а вовсе не дипломатическим.

Молчание неожиданно затянулось на несколько секунд, достаточно долгих секунд.

Я его не торопил, хотя и не понимал, чего он тянет: то ли выстраивал фразу для максимального эффекта, то ли советовался с кем-то за кадром, отключив микрофон у себя.

В рубке не двигался никто. Даже Толли, которому по должности полагалось заниматься консолью и отслеживать параметры входящего сигнала, сидел неподвижно, держал руки на сенсорах, глаза на панели перед собой, и будто зачарованный внимательно слушал наш разговор.

– Прежде чем вы мне что-то предложите, – произнёс я, решив сам чуть подтолкнуть паузу, которая начинала действовать мне на нервы больше, чем хотелось признавать, – скажите хотя бы, стоило ли оно того. Архив, ради которого вы положили три группы и своего мнимого командира. Он действительно оправдывает такую цену?