Текст книги "На границе империй. Том 10. Часть 15 (СИ)"

Автор книги: Indigo

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Адмирал?..

– Выполняйте, лейтенант! Если найдёте что-то особенно ценное – засуньте поглубже.

Маркиза побледнела. Не так, как на мостике – по-другому. Живее.

– Ты не посмеешь!

– Посмею. Более того – приказываю. Это каюта командующего флотом. Она принадлежит мне.

Я уже прокручивал варианты. Карцером её не удержишь – она хакер, пусть и слабый, и деньги у неё есть. Значит, надо найти свободную каюту, запереть её там, а ключи выбросить. Я уже направил запрос искину – вызвать двух технических дроидов, чтобы заварить входную дверь какой-нибудь намертво…

В этот момент лейтенанта буквально вынесло из дверного проёма.

Лана ворвалась в каюту, как скоростной торпедный катер в тихую гавань. В одной руке – медицинский сканер, в другой – инъектор. Лицо красное от ярости, белый халат развевается как флаг на флагштоке.

– АЛЕКС! – заорала она так, что я невольно отшатнулся к переборке. – Что, чёрт возьми, ты творишь⁈

Она ткнула сканером мне в лицо. На его экране мигало столько красных индикаторов, что я подумал – прибор сломан.

– Твоё давление в красной зоне! Пульс под двести! Ты только что вышел из капсулы, идиот!

– Лана, я…

– Заткнись! – она схватила меня за руку с профессиональной точностью человека, который делал это тысячу раз, и вогнала инъектор в шею, прежде чем я успел дёрнуться. Холодок растёкся по шее мгновенно. – Я же говорила тебе: избегай стресса! Полный покой, никаких нагрузок! А ты что делаешь⁈

Мир начал медленно, почти красиво, плыть перед глазами.

– Что… ты… ввела?.. – пробормотал я, чувствуя, как колени начинают предательски подгибаться. Переборка, к которой я привалился спиной, отдавала прохладной.

– Седативное, – голос Ланы стал далёким, будто через воду. – Сильное. – Пауза. – Ты едешь в медсекцию. Прямо сейчас. Это приказ!

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание поплыло окончательно, – лицо маркизы фон Элтайд. Она смотрела на меня поверх края чашки с выражением разумного, который только что выиграл партию, не сделав ни единого хода.

Чёрт. Она выиграла этот раунд!

Глава 13

Приходил в себя я медленно.

Сначала появились звуки. Потом – мерный, ритмичный писк медицинского монитора, отсчитывающего удары сердца. Сердце работало. Значит, уже хорошо.

Потом появились запахи. Медсекция. Где угодно во вселенной, с закрытыми глазами, я бы распознал этот запах медсекции. Ни один другой отсек на корабле, так не пахнет.

Крышка капсулы явно была уже открыта.

Сам я просто лежал и не двигался. Вставать совсем не хотелось. Возвращение в реальность после лечебной капсулы штука неторопливая: мозг всегда выходит из анестезии раньше, чем тело успевает последовать за ним. Я знал, что нужно просто подождать. Но лёжа в темноте собственных закрытых век, я вдруг понял, что думаю о другом.

Последнее, что я помнил – это моя адмиральская каюта. И она в моём кресле и тем выражением лица, которое давно решило, что мир обязан функционировать по её правилам.

Тёща!

И я сразу открыл глаза.

Прямо надо мной склонилась молодая медик. Как только я открыл глаза, она подпрыгнула или отпрыгнула сложно было сказать точнее. Мимо! Подумалось мне. А где же объект который мне нужен?

Эта особа была совсем молодая – лет двадцати, не больше. Тёмно-карие глаза изучали меня с искренним, почти детским любопытством, будто я был каким-то особенно интересным экспонатом на выставке редких диковин из числа тех, о которых написано в каталоге, но которые совершенно никто не ожидал здесь увидеть. Короткие светлые волосы выбивались из-под стандартной медицинской шапочки. На щеке виднелась маленькая ямочка.

Сейчас девушка старательно изображала профессиональную серьёзность, но ямочка всё равно проступала, когда она поджимала губы в сосредоточении.

Одета она была в белый комбинезон медслужбы, с эмблемой флота на правом плече и без единого пятнышка.

– Мне кажется, он пришёл в себя, – немного испуганно сообщила она кому-то в сторону, будто хотела доложить о находке, не потревожив её.

Голос у неё был тихим, слегка взволнованным, с едва слышной интонацией разумного, которая только недавно перестала бояться докладывать старшим. В руке она держала медицинский сканер, и я заметил, как её пальцы нервно сжали прибор, когда наши взгляды встретились. Сжали и тут же разжали.

– Иду, – послышался в ответ, голос, который я знал слишком хорошо.

Я снова закрыл глаза. Молча попросил вселенную дать мне ещё тридцать секунд покоя. Но, как и всегда, вселенная проигнорировала мою просьбу с той же невозмутимостью, с какой игнорировала большинство моих личных пожеланий в последнее время.

Лёгкие быстрые шаги по металлическому полу медсекции. Звук отодвигаемого стула – резкий, деловой, без лишних церемоний. Потом тишина. В этой тишине я физически почувствовал чужое присутствие в полуметре от себя, особое внимание, которое умеют создавать только очень сосредоточенные разумные.

– Как себя чувствуешь, адмирал?

Я вновь открыл глаза.

Лана стояла над капсулой и смотрела на меня. Планшет с данными мониторинга она держала в правой руке, левая была опёрта на бедро. Взгляд оценивающий, чуть прищуренный, тот самый, которым она осматривала пациентов, не оправдывавших её медицинских ожиданий. Тёмные волосы собраны в безупречный узел на затылке. Лана никогда не позволяла себе неаккуратности в рабочее время. Комбинезон сидел на ней так, будто это была часть тела, а не одежда.

В ответ я посмотрел в потолок и несколько секунд обдумывал ответ. У меня было жуткое желание сказать что-то, что она появилась совсем не вовремя, когда я собрался раздать всем по заслугам, поэтому я даже открыл рот, но сразу закрыл его. Да Лана тогда появилась жутко не вовремя. Впрочем, Лана всегда появлялась не вовремя – за исключением тех случаев, когда появлялась именно вовремя, и тогда только это спасало мне жизнь. В последнее время она делала это уже дважды. Так что высказывать ей что-либо по поводу её появления было как-то неловко.

– Вот почему вы, медики, всегда спрашиваете одно и то же? – выговорил я наконец, прислушиваясь к собственному голосу. Он был хриплым и недовольным. Но вполне узнаваемым. – Сколько себя помню, всегда столько слышу этот вопрос. Нет чтобы что-нибудь оригинальное придумать. «Как настроение?» Или: «О чём мечтаете, адмирал?» Неужели нельзя проявить хоть немного творческого подхода?

Лана не улыбнулась.

– Вообще-то, это стандартный диагностический протокол, – ответила она, – утверждённый медицинским управлением флота. Реакция пациента на этот простой вопрос даёт первичную информацию об ориентации в пространстве и времени, артикуляции и когнитивных функциях. Качество ответа, скорость формулировки, тембр голоса – всё это имеет диагностическое значение. Так что, адмирал: как ты себя чувствуешь?

– Нога чешется, – сказал в ответ. – Причём неприятно так чешется. И одновременно подозрительно настойчиво. Только вот какая именно – не могу разобрать. Это считается «плохо себя чувствую»?

Молодая медик – Кирен, как я позже узнал её имя – за спиной Ланы тихо ойкнула, хихикнула и зажала рот ладонью. Глаза у неё округлились до размера стандартных иллюминаторов. Было видно, что она ещё не совсем решила: можно ли при старшем докторе так реагировать на пациентов.

– Нет, не считается, – ответила Лана без тени иронии, но что-то в её взгляде, едва заметно потеплело. – Это называется фантомные ощущения в период реинтеграции нервных окончаний после регенерации. Абсолютно нормальная реакция. Периферическая нервная система при восстановлении после глубокой регенерации проходит несколько фаз перекалибровки, сначала восстанавливаются магистральные проводящие пути, затем мелкие ответвления. В промежутке между ними мозг получает смешанные сигналы, которые интерпретирует как тактильные ощущения из зон, фактически ещё не подключённых к системе. Означает, что периферическая нервная система восстанавливается в штатном режиме.

– Ничего не понял из того, что ты мне только что сказала, – признался я. – Но звучало однозначно убедительно. Приятно тебя слышать. А теперь скажи мне, Лана…

Я попытался сесть и немедленно пожалел об этом. В груди что-то болезненно потянуло. Чего я совсем не ожидал. Мир на секунду поплыл, как будто пространство слегка покачнулось подо мной.

– … что с моей каютой? Последнее, что я помню – я находился в ней. А проснулся здесь. Это нормально?

Лана положила руку мне на плечо. Лёгкое касание, но с профессиональной настойчивостью, не допускающей возражений, – и я без лишних церемоний оказался обратно в горизонтальном положении.

– Это называется «ты потерял сознание», – сообщила она тем же ровным голосом. – В адмиральской каюте. Острая сердечная недостаточность. Артериальное давление было в красной зоне – сто восемьдесят на сто десять, если тебе интересны цифры. Сердечный шунт едва справлялся. Нейросеть мониторинга зафиксировала критические показатели и отправила тревожный сигнал в медсекцию через семь секунд после начала эпизода. Ещё бы пару минут – и мы бы больше не разговаривали.

– И почему ты мне не дала закончить разборку с тёщей? – поинтересовался у неё. – Две же минуты у меня были?

Лана посмотрела на меня долгим взглядом. В нём читалось примерно следующее: Сейчас ты узнаешь и получишь всё, что от меня заслуживаешь. Включая процентные надбавки за предыдущие случаи.

– Алекс, – произнесла она с той особой интонацией, которую я за годы научился распознавать как «начало лекции». – Я тебе сейчас сама устрою разборку. Я ведь тебя предупреждала. Предупреждала чётко, конкретно, с указанием рисков и последствий. У меня даже есть запись в протоколе с твоей электронной подписью…

– Лана, я просто…

– Нет, – отрезала она. Голос остался ровным, но в нём появилась та особая жёсткость, от которой даже у опытных офицеров по привычке выравнивалась осанка. – Сначала говорю я. А ты слушаешь меня. Молча! – рявкнула она.

Молодая медик за её спиной быстро отступила ещё на шаг, явно предпочитая держаться подальше от эпицентра надвигающегося шторма. Она ухватилась за ближайший стеллаж с медицинским оборудованием, с видом разумного, который уже мысленно составляет план эвакуации. Она явно не видела раньше живого адмирала и никогда не являлась свидетелем того, как медик устраивает взбучку адмиралу.

Лана опустила планшет на стойку рядом с капсулой с чётким, почти металлическим звуком и обернулась к ней.

– Кирен, покажи адмиралу результаты биохимического анализа. Все три экрана.

– Да, доктор Эйшвар, – немедленно откликнулась та.

Над капсулой развернулись три голографических проекции – полупрозрачные, голубовато-белые, с тонкими линиями данных и разноцветными маркерами на шкалах.

Я посмотрел на них и честно попытался понять хоть что-нибудь. Графики. Цифры. Красные зоны там, где должны быть зелёные. Какие-то показатели, которые мигали с раздражающей настойчивостью, будто пытаясь докричаться до меня лично.

Я не был врачом. Я сейчас был адмиралом.

– Объясни ему, Кирен, – велела Лана, явно решив, что урок будет эффективнее, если его проведёт кто-то помоложе. Педагогический приём: пусть учит объяснять – лучше запомнит сама.

Медик нервно сглотнула. Расправила плечи, шагнула вперёд и указала на первую проекцию углом сканера.

– Это… это уровень этанола в крови на момент поступления, – начала она, старательно удерживая профессиональный тон. – Два и четыре промилле. Это…

– Это чуть ниже порога тяжёлого отравления, – подхватила Лана. Она прошлась вдоль капсулы, заложив руки за спину – медленно, как преподаватель, ведущий семинар. – При нормальном состоянии здоровья такой показатель был бы просто неприятен. Тошнота, нарушение координации, временные когнитивные провалы. Неприятно, но не смертельно. При твоём – с сердечным шунтом, частично регенерированной миокардиальной тканью и нарушенным метаболизмом – это была игра в рулетку. Без права на проигрыш.

– Понял, – сказал я, а про себя подумал: вот откуда они всё-таки узнали, что мы с вице-адмиралом хлопнули полфляжки перед вылетом. Для смелости, так сказать. Никто не был в курсе этого. Кроме меня и вице-адмирала.

– Нет, ты не понял, – возразила Лана. – Продолжай, Кирен.

Молодой медик перевела указатель на второй экран. Лицо у неё было сосредоточенным – с видом разумного, который решил: раз уж попало на учебный полигон, то хотя бы выступит достойно.

– Здесь показатели печени. Большинство ферментов значительно превышают норму – вот эти столбцы, – она провела пальцем вдоль нескольких столбиков диаграммы. – Это говорит о том, что орган работал в режиме экстремальной нагрузки. При употреблении алкоголя в подобном состоянии…

– При употреблении, – Лана остановилась и посмотрела на меня в упор, – процесс регенерации, который мы запустили после операции, замедляется в два-три раза. Клетки восстанавливаются медленнее, чем разрушаются. Регенерационные наноботы теряют продуктивность – этанол блокирует их ферментативные циклы. Грубо говоря, пока мы с Кирен чиним одну стену, ты аккуратно разбираешь три.

– Эээ, – заметил я.

– Третий экран, – скомандовала Лана.

Кирен с видом разумного, выполняющего не самую приятную обязанность, переключила проекцию. На третьем экране была нейрохимия – узоры из разноцветных графиков, которые, наверное, что-то значили для тех, кто умел их читать, но не я.

– Нейрохимия. Вот здесь, – она обвела пальцем несколько колонок, – видно, что этанол в сочетании с препаратами послеоперационного курса даёт интерференцию. Они взаимодействуют на уровне рецепторов. Часть препаратов просто перестаёт работать – молекулы конкурируют за связывание, и нейромедиаторный баланс сдвигается. Сердечный шунт в таком состоянии получает искажённые управляющие сигналы и начинает…

– Начинает «барахлить», – закончила за неё Лана. – Это неофициальный, но точный медицинский термин для ситуации, когда имплант, поддерживающий ритмичную работу сердца, начинает давать ложные импульсы. Шунт синхронизируется с нейрохимическим фоном – и когда этот фон искажён, он транслирует ошибку прямо в миокард. Сердце либо бьётся слишком часто, либо пропускает удары. В твоём случае – второй вариант. Асистолические паузы продолжительностью до двух секунд. Три таких паузы за шестнадцать минут.

Какие какие? Хотел уточнить у неё, но посмотрел на третий экран. Потом на Лану. Потом снова на экран. И понял, не стоит это делать.

– Ладно, – сказал я. – Ладно. Я понял. Алкоголь – зло. Бухать больше не стану.

– Ничего ты не понял, – повторила она с железным спокойствием разумного, который это говорит уже не в первый раз и знает, что, вероятно, скажет снова. – Но, кажется, начинаешь понимать.

Она взяла планшет обратно и сделала несколько пометок – быстро, с привычной точностью. На мгновение я поймал себя на том, что просто смотрю на неё. Лана умела быть сосредоточенной так, что это само по себе становилось своего рода аргументом.

– Алкоголь, Алекс, – произнесла она тише, уже без нажима, – это не просто «плохая привычка» в твоём случае. Это прямой и непосредственный риск смерти. Не метафорической. Реальной. Ты сейчас находишься в состоянии, при котором одна порция и твой вечер может закончиться тем, что утром тебя не найдут живым. И при этом – ты помнишь, что ты пообещал детям?

В помещении стало тише. Кирен за стеллажом, кажется, перестала дышать.

– Помню, – сказал в ответ.

– Хорошо, что помнишь, – ответила Лана сухо. – Кирен, зафиксируй в протоколе: пациент ознакомлен с рисками и дал устное подтверждение понимания.

– Зафиксировано, – тихо откликнулась медик.

Я попытался сесть снова – на этот раз медленнее, опираясь на локоть. Лана не остановила меня. Только стояла и наблюдала, как наблюдают за экспериментом, результат которого уже известен, но протокол требует дождаться финала.

Мир немного покачнулся, но я устоял.

– А мне вот интересно, – сказал я, когда пространство вернулось в привычное положение, – как там моя каюта поживает?

– Твоя каюта в полном порядке, – хмуро ответила Лана. – В отличие от тебя.

– И ещё один вопрос.

– Нет.

– Лана?

– Нет, Алекс. Всё остальное – потом. Сначала ты отдыхаешь, лечишься по расписанию и не делаешь резких движений – ни физических, ни каких-то других.

– Куда делась тёща? Я с ней не закончил!

Лана посмотрела на меня с выражением разумного существа, которое знает ответ, не уверена, что стоит его давать, и уже мысленно просчитывает последствия обоих решений.

– Кирен, – произнесла она, – принеси адмиралу воды и приготовь плановый комплекс препаратов. Третий послеоперационный курс, с коррекцией на показатели сегодняшнего утра.

– Да, доктор Эйшвар! – медик исчезла за перегородкой с облегчением разумного, которому дали уважительный повод выйти из помещения. Шаги у неё были лёгкими и быстрыми – явно торопилась.

Лана подождала, пока они затихнут за поворотом коридора. Потом повернулась ко мне.

– Даже не думай об этом. Поверь – я не допущу! – голос у неё стал чуть тише, когда мы остались без свидетелей. – О состоянии твоей каюты и о том, где именно на корабле находится твоя тёща, тебе никто не расскажет. Потому что я ещё не решила, когда именно тебе это сообщить, чтобы ты не схватил повторный приступ прямо здесь. Это мой приказ, подтверждённый самим императором. Можешь попробовать его оспорить, если тебе нечего больше делать.

Я посмотрел на неё.

– Что, всё настолько плохо?

Лана чуть приподняла бровь – один из немногих жестов, которые она себе позволяла.

– Всё настолько… специфично, – ответила она наконец, взвесив слово. – Ты всё узнаешь. Позже. А пока – лежи и молчи.

Наступила тишина, продлившаяся несколько секунд.

Где-то за бортом корабля давно находилось гиперпространство, и скоро мы из него выйдем…

Глава 14

Встал из капсулы я примерно через час.

Против воли Ланы, но при её молчаливом невмешательстве – я понял, что удерживать меня горизонтально дольше этого срока можно только химическими методами, а второй раз колоть седативное она явно не хотела.

Лана стояла у консоли рядом, когда я выбирался из капсулы. Она смотрела на показатели моего шунта с видом разумного, который уже принял для себя какое-то решение, но ещё не озвучил его вслух. У неё была такая привычка – сначала убедиться, потом говорить.

– Если почувствуешь боль в груди – немедленно назад, – сказала она, не отрывая взгляда от экрана. – И это не просьба! – грозно добавила она.

– Понял, – ответил ей, перечить ей я не осмелился, у меня сейчас была другая задача. И охота на эту другую задачу, кажется, вот-вот откроется. Главное, чтобы она не ушла далеко.

– Не понял… – ответила она, внимательно посмотрев мне в глаза, и в её глазах мелькнуло что-то. Видимо, она уже понимала, куда я сейчас направлюсь. – Планшет с показателями шунта возьми. Он будет пищать, если что-то пойдёт не так. Любой звуковой сигнал – ты разворачиваешься и идёшь прямо сюда!

– А как же ты? – спросил я, кивком показав на её запястье, где у неё обычно крепился браслет с данными. Сейчас он отсутствовал.

– У меня есть ещё один.

Взял планшет со столика с зелёным огоньком активного мониторинга. Надел форму. Странно, а куда она дела предыдущий?

Кирен успела её аккуратно сложить на стуле рядом с капсулой, пока я находился без сознания. Всё вычищено, отглажено, расположено в нужном порядке с той тихой заботой, которая не требует слов и которую замечаешь, только когда она есть.

Застегнул китель. Поморщился, когда ткань натянулась на рёбрах. Боль не острая. Вполне терпимая.

– Куда идёшь? – спросила Лана меня, когда я уже собрался покинуть медсекцию.

– Разбираться.

– С чем?

– Не с чем, а с кем. С тёщей.

Короткая пауза. Я представил, как она смотрит на мой затылок с тем выражением, которое у неё бывает, когда она хочет сказать что-то и решает говорить или нет.

– Искин, – сказала Лана, тяжело вздохнув, – фиксируй показатели адмирала в режиме реального времени. Непрерывный мониторинг, порог тревоги – стандарт плюс пятнадцать процентов.

– Выполнено, доктор Эйшвар, – отозвался корабельный искин

Я не обернулся. Просто вышел в коридор.

Каюта командующего располагалась недалеко от медсекции.

Дверь каюты оказалась закрыта.

Я остановился перед ней и на секунду просто постоял – прислушиваясь. Тишина изнутри была особого рода: не просто отсутствие звука, а что-то более плотное, более определённое.

– Искин, – произнёс я негромко, – кто сейчас из разумных находится в каюте командующего?

– В каюте командующего никого нет из разумных, адмирал.

– Маркиза фон Элтайд – где она?

Короткая пауза. Такая пауза у искинов бывала только тогда, когда запрос требовал нестандартной обработки, когда система не могла дать немедленный ответ и переходила в режим расширенного поиска. Обычно это занимало меньше секунды. А эта пауза сейчас была длиннее.

– Местонахождение маркизы фон Элтайд не определено, адмирал, – наконец ответил искин.

– Что значит «не определено»? – я удивлённо посмотрел на потолок. – Мы на корабле, летящем в гиперпространстве, не может быть «не определено». Все биометрические метки фиксируются системой постоянно. Это базовый протокол безопасности. Искин, где она?

– Биометрическая метка маркизы фон Элтайд не обнаруживается системой уже неопределённое время, – сообщил искин. – Последняя зафиксированная позиция – коридор третьего уровня, правый борт, сектор С. Данная временная метка её нейросети фиксировалась там три часа двадцать две минуты назад. После этого идентификатор пропал из реестра.

– Пропал? – как-то не до конца, доверяя искину, уточнил у него и одновременно понимая, что это точно проделки моей тёщи.

– Так точно, адмирал.

Открыл дверь каюты и вошёл.

Внутри было пусто.

Аккуратно, тихо и совершенно никого. Кровать заправлена в соответствии с флотским уставом. Никаких личных вещей, никаких следов чужого присутствия, ничего из того многочисленного багажа, с которым тёща заявилась на борт. Исчезла и чашка, из которой она пила, которую она держала в руках, когда я последний раз её здесь видел.

Словно её здесь вообще никогда не было.

Я медленно обвёл взглядом помещение. Потом ещё раз, внимательнее – методично, угол за углом, от двери до переборки. Ничего. Абсолютно ничего. Даже запах чужого присутствия и тот исчез. Либо она что-то применила, либо система вентиляции работала очень эффективно. Либо и то и другое.

– Искин, – сказал я, – запись с камер третьего уровня, сектор. С, за последние три часа.

– Запись недоступна, адмирал.

– Чего…? Почему?

– Камеры в указанном секторе не вели запись в указанный период времени. Технический сбой.

– Технический сбой, – повторил я задумчиво.

Очень своевременный технический сбой. Прямо в том месте, где тёща в последний раз появлялась в реестре системы. Прямо в тот промежуток времени, когда она там была. Это не могло быть совпадением. Маркиза фон Элтайд была разумным существом, у которого совпадений не бывало.

Постоял ещё секунду в пустой каюте, слушая тишину. Потом развернулся и вышел.

Тёща исчезла. Умышленно, методично и так, чтобы систему нельзя было спросить – куда.

Я шёл по коридору обратно к лифту и думал.

Значит, она где-то на корабле и не желает, чтобы её нашли. Или желает – но только тогда, когда ей самой будет выгодно. Оба варианта мне одинаково не нравились, хотя и по разным причинам. Первый означал, что она что-то делает прямо сейчас, и мне неизвестно что. Второй означал, что она что-то планирует, и мне снова неизвестно что.

Искать её по всему линкору в моём нынешнем состоянии было бессмысленно. Корабль большой – восемьсот метров в длину, семнадцать уровней, больше пяти сотен кают и вдвое больше технических помещений. Она явно знала, как оставаться невидимой. И в любом случае – маркизы не прячутся навсегда. Они делают паузу, а потом входят с нужной стороны в нужный момент. С правильным выражением лица. И с нужными словами. Это умение – входить именно тогда, когда твоё появление меняет ситуацию – было у неё отточено до степени, которая могла бы вызывать восхищение, если бы не вызывало у меня твёрдого желания перекрыть все входы.

Тогда я решил заняться делом.

Лётная палуба находилась на нижнем ярусе, в средней части корабля. До неё было минут двадцать ходьбы по главному коридору или минут пятнадцать, если использовать грузовой лифт и пройти через технический уровень. Я выбрал второй вариант. Не из спешки, а потому что технический уровень давал возможность мельком оценить состояние инфраструктуры корабля. А это сейчас было важнее, чем экономия нескольких минут.

Грузовой лифт – просторная клеть, пахнущая смазкой и металлом – опустил меня на технический ярус с лёгким толчком. Двери разошлись, и я вышел в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись трубопроводы, кабельные пучки. Здесь не было мягкого освещения жилых палуб, только притенённый рабочий свет.

Я прошёл технический ярус до следующего лифтового узла, спустился ещё на уровень и вышел к двери лётной палубы.

Дверь открылась с характерным шипением. Вошёл и сразу остановился.

На палубе шла тренировка.

Лётная палуба была большой, потолок высокий. Сейчас все абордажные боты были отодвинуты к правой стороне, освобождая центральное пространство. Под потолком горели рабочие прожекторы.

Абордажники работали тройками, отрабатывали зачистку условного помещения. Роль помещения играли несколько транспортных контейнера, расставленных буквой П, с натянутой между ними оранжевой маркировочной лентой – условные стены, условные углы, условные двери. Двое заходили с флангов, оружие направлено в зону ответственности. Третий держал условный центральный вход. Стоял в дверном проёме, прикрывая их тыл. Движения были угловатые, немного неуверенные.

Знают теорию, умеют объяснить каждый шаг, но ещё не приобрели той автоматики, когда тело делает раньше, чем успевает подумать голова. Сразу понял для себя, но они старались, явно старались. Это было видно в том, как держат спины, как не суетятся после ошибок. Понимают, что их скоро ожидает.

Лейтенант Баренс стоял чуть в стороне и внимательно наблюдал за ними. Он что-то негромко комментировал после каждого прохода, не глядя на бойцов, словно разговаривал сам с собой. Явно отмечая для себя ошибки каждого.

Меня заметили примерно через десять секунд после того, как я вошёл на лётную палубу.

– Командующий на палубе! – произнёс кто-то из бойцов – резко, без предупреждения, – и вся абордажная секция немедленно прервала упражнение и построилась. Движение было уже чёткое, без суеты. Это я посчитал хорошим знаком.

Баренс обернулся и отдал честь.

– Адмирал. Не ожидали вас сегодня, – в его голосе не было ни растерянности, ни чрезмерного рвения. Просто констатация факта.

– Вижу, что не ожидали, – ответил ему. – Продолжайте. Я просто понаблюдаю.

Они продолжили. Я отошёл к стене и несколько минут действительно просто наблюдал. Смотрел, как тройки меняются, как Баренс согласовывает их действия короткими негромкими репликами, как постепенно, от прохода к проходу, движения становятся чуть увереннее. Угловатость уходила медленно, но уходила. Молодой экипаж учился.

Когда очередная тройка завершила проход и отошла на исходную позицию, я подошёл к Баренсу.

– Лейтенант, – сказал я негромко. – Вопрос не по тренировке.

– Слушаю, адмирал, – он повернулся ко мне, но так, чтобы и меня видеть, и бойцов держать в поле зрения.

– Маркиза фон Элтайд. Когда вы её в последний раз видели?

Баренс на долю секунды задумался, явно не изображая припоминание, а действительно вспоминая.

– Она заходила сюда около трёх часов назад, адмирал. Осматривалась. Ни с кем особо не разговаривала. Постояла минут пять у грузового шлюза – вон там, – он кивнул в сторону левого борта, где в переборке темнел широкий проём грузового шлюза, – потом ушла.

– Как она выглядела? Что делала у шлюза?

Баренс слегка прищурился.

– Смотрела. Просто стояла и смотрела. Ничего не трогала. Мне показалось… – он чуть помедлил, как будто проверяя, стоит ли говорить, – что она что-то считала. Или измеряла. Точнее сказать не могу, она со мной не разговаривала.

– Куда ушла, видели?

– Никак нет. Она в один момент исчезла также неожиданно, как и появилась.

Я обвёл взглядом его парней. Они стояли в строю с правдивыми лицами, но несколько бойцов всё-таки смотрели на меня с едва заметным любопытством, выдержанным ровно до той черты, за которой следуют замечания.

– Кто-нибудь знает, где сейчас маркиза Элтайд?

Тишина. Несколько абордажников переглянулись – быстро, мельком – а потом последовало несколько искренних отрицательных покачиваний головой.

– Никак нет, адмирал, – произнёс за всех один из бойцов – крупный, с широкими плечами и спокойным лицом, которому не нужно ничего доказывать.

Я посмотрел на его сержантские нашивки.

– Клянётесь? – шутливо уточнил у них.

В строю что-то чуть ожило – не смех, но что-то похожее на его предчувствие. Разрядка.

– Клянёмся, адмирал, – ответил Баренс за всех, и в его голосе не было ни тени лукавства. Либо он действительно не знал либо умел врать лучше, чем я думал. Первое казалось вероятнее. Абордажники обычно плохо умеют притворяться, когда врут.

– Хорошо. Тогда у меня к вам другой вопрос.

Посмотрел в дальний угол лётной палубы. На них я обратил внимание сразу, как только прилетел, – но сразу же переключился на тренировку. Теперь посмотрел второй раз более внимательно.

У правого борта, в дальнем углу, рядом с грузовым лифтом, стояли ящики. Больше десятка больших транспортных контейнеров – каждый высотой мне по грудь, примерно метр в ширину и полтора в длину. Серые, с непонятной маркировкой, а некоторые совсем без неё. Часть контейнеров была новой, рёбра жёсткости чистые, без царапин, без потёртостей. Часть из них наоборот: поверхность в пятнах, углы побиты, краска облупилась в нескольких местах. Явно старые контейнеры. Часто используемые контейнеры. На фоне сверкающего свежей краской нового линкора они выглядели как чужеродные предметы, случайно занесённые из другого времени.

– Вот это что такое? – я кивнул в их сторону.

Баренс посмотрел туда. Потом на меня. Потом снова туда. В его взгляде что-то промелькнуло – секундная пауза перед тем, как выбрать, что именно ответить.

– Ящики, адмирал.

– Вижу, что ящики. Что находиться в них?

– Не могу знать, адмирал.

Я посмотрел на него с тем выражением лица, которое, как я знал по опыту, обычно заставляло собеседника вспомнить что-нибудь полезное.

Баренс встретил взгляд без нервозности, но что-то в его позе чуть изменилось.

– Они здесь давно стоят?

– С тех пор как я принял командование абордажной командой, – ответил он и сразу пояснил – То есть с момента вылета, насколько я понимаю. Они уже стояли здесь, когда мы сюда заселялись. Я думал, это дополнительное оборудование для линкора.