Текст книги "Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ)"

Автор книги: Иман Кальби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 23

Сколько лет я помешан на этой девочке с волосами цвета снега?

Когда в первый раз увидел?

Лет в одиннадцать, наверное…

Сверстники влюблялись в актрис и моделей намного старше. Смотрели, облизываясь, на мам своих друзей, которые хорошо выглядели.

Я всегда знал, что Мария станет еще более ослепительной красавицей, когда вырастит.

И стала…

Паршивка знала себе цену.

Она из тех, кто никогда не был гадким утенком. Ей всегда поклонялись, за ней всегда увивались, она никогда не чувствовала себя второсортной и не пыталась завоевать внимание.

Ее никогда не дразнили жирным прыщавым уродом и не смеялись в спину. «Безотцовщина». «Бастард Демиров». «Всемогущий дед стесняется его»…

Я вырос в дремучем лесу из комплексов и травм.

Наверное, это и закалило мой характер.

Наверное, потому я так и вгрызался в гранит науки – и в Турции, в Англии, куда меня сослал дед, потому что я сильно его раздражал.

Наверное, дело было в том, что я одним своим видом напоминал ему о двух самых болезненных темах – о том, что у него так и не случилось сына – наследника. Зато случилась моя мать и вместе с ней – вторая душевная рана Керима – ее дурацкая связь с моим ничтожным папашей и бесчестное возвращение домой. Небывалый позор для Турции. Тем более, семьи уровня Демиров…

Наверное, он потому так ненавидел мою бабушку. Она не дала ему то, что он хотел. Но почему тогда не развелся? Почему не женился на другой? Взял бы хотя бы вторую жену, религиозным браком…

Не знаю.

Душа Керим – бея была полна загадок, как и его бизнес – дела, который мне только-только получается раскручивать и постигать. А там много интересного. В том числе и в контексте наследства Марии, с которым все далеко не так понятно, как он это ей приподнес…

Мария… Маша… Ее имя отзывается в теле спазмами обиды и удовольствия… И дурацкой, нелепой надежды.

Точно такая надежда прострелила меня, когда я не дал ей упасть на лестнице несколько лет назад.

Я тогда вернулся другим. И внешне, и ментально. Тупой несчастный толстяк ушел в небытие, открыв путь самоуверенному красавчику, знающему, что ему нужно от жизни…

Когда я увидел ее в этом тонком вечернем платье, блестки которого затмевала ее собственная красота, я на минуту ослеп, оглох и онемел.

Ожидал ее красоту, но чтобы такую обескураживающую, бьющую под дых…

Маша была воплощение Афродиты. Родившаяся из пены Кипрена. Богиня, способная убить только тем, что прошла мимо, посмотрела, дышит с тобой одним воздухом…

Я млел от того, что она позволила себе помочь, снять туфельку, смотрела заинтересованно – и я просто с ума сходил от торжества и кайфа.

А потом появился дед и торжественно заявил, что я тот самый его ничтожный прыщавый внук.

Шок, удивление в ее глазах и… презрение…

Господи, если можно было чувствовать такую дикую любовь, в моменте равнозначную такой же дикой ненависти, то я тогда это чувствовал. Этот рай и ад. Пекло и небеса…

Я хотел убить надменную суку.

Я хотел целовать ее ноги, если бы она дала мне повод…

Сейчас я тоже чувствую эту проклятую идиотскую надежду…

Уже не первый день. Сначала все началось с удивительного открытия, что она чиста… Меня так дико это чисто по-мужски порадовало… Моя малышка чистая…Я могу быть первым… Я буду…

Потом этот ее рисунок. Но ведь не рисуют же тех, на кого наплевать? Не рисуют же?

Я часами лежал в постели и смотрел на свой портрет. Пытался разгадать, что она в него вложила. Каким меня видела…

Мне не хотелось больше причинять боль Марии. Мне хотелось проникнуть в ее душу. Пока-чтобы хотя бы просто понять…

Когда адвокаты подвели к логическому итогу с фиктивным браком, я сначала даже ущипнул себя. Брак с ней? Даже фиктивный? Это ведь сумасшествие… Она ведь не согласится…

Согласилась… Стала мягче, понятливее…

На мгновение мне даже показалось, что она чисто по-женски может интуитивно учуять во мне защитника и сдаться. Это ведь так просто. Она дает мне себя – я даю ей ощущение стабильности, безопасности и достатка…

Но это ведь Пепелина! Это ведь ведьма в обличии феи! Это ее «… Не делай этого со мной… Не заставляй… Я… я хочу хоть что-то оставить в своей жизни чистым… Хочу поцеловать того… единственного…»

Не меня она видит единственным… Не мне готова сама подарить поцелуй… Я лишь этап, трамплин, неизбежность и неприятность, которые нужно пережить…

Плетусь в комнату новобрачных совершенно сокрушенный.

Я не понимаю, что мне делать. Я запутался. Я попал и мне не вырулить…

Когда она стояла передо мной в белом платье, словно бы статуэтка, когда фата касалась идеального лобика и курносого носа, прикрывая собранные в пучок белоснежные волосы, я понял, что просто мучительно больно смотреть на другую.

Я танцевал для нее. Я признавался ей в любви, как только мог. Я отчаянно молил глазами, чтобы она услышала и поняла…

Но она не поняла…

Сердце Марии было равнодушно ко мне…

Захожу в комнату и вижу Фахрие на кровати. Платье давно лежит сбоку на оттоманке, она переоделась в какой-то вульгарный нарядец, видимо, созданный для извращенцев в виде вариации на тему первой брачной ночи.

К горлу подступило отвращение.

Я не хотел ее.

И она это понимала.

Черт возьми, она чувствовала это!

Иначе бы в телевизоре сейчас не играла бы какая-то нелепая дешевая порнуха.

Несколько раз мы так делали, когда я не хотел ее. Когда мысли о Маше пересиливали плоть…

– Ты долго… – плотоядно облизывает губы, – я хочу согреться, муж…

Ее умелая гипкость отталкивает.

Скажу ужасную вещь – но парадокс в том, что дающая слабину мужчине перед свадьбой женщина на самом деле оказывает себе медвежью услугу. Да, ты понимаешь, что у нее первый. Да, сам факт того, когда это случилось, тебя не должен волновать, но… волнует… Почему-то вот эта самая смелость и безотказность до брака, даже если ты первый, девальвирует значимость девушки.

Фахрие больше не была для меня интересна. Она потеряла свою ценность.

В этом была моя и ее трагедия.

Трагедия нашей только что создавшейся семьи…

– Я устал… – произношу сипло и прохожу к гардеробу, чтобы стянуть с себя наконец-то этот идиотский костюм.

– У нее был? – выдыхает она пищаще.

Я устало закатываю глаза. Молчу.

– Если ты будешь с ней спать, Кемаль…

– Ты ничего не сделаешь, – осекаю ее я. Она совсем обнаглела… Пусть знает свое место…

Ее верхняя губа дрожит. Обхватывает себя руками, закрываясь от меня. Всхлипывает.

– Ненавижу тебя… Ненавижу свою семейку, что они заставили меня согласиться на этот унизительный двойной брак…

– Это не мои проблемы, – невозмутимо отвечаю я, натягивая джинсы и свитер.

– Куда ты? – опасливо она меня оглядывает, – мы на рассвете улетаем на медовый месяц! Ты забыл⁈

– Ты летишь одна, – отвечаю ей беспристрастно, – у меня возникли срочные дела…

– С этой русской сукой⁈

– Оставь ее в покое, – шиплю на нее, – ты не имеешь к ней отношения. Никто не имеет! Слово против скажешь – я покажу тебе, что такое строгий турецкий муж! Просто уймись и делай вид, что ее не существует! Для своего же блага!

– Тварь! Ненавижу тебя! – долетает мне в спину. Я хлопаю дверью, но даже через нее слышу, как она зачем-то резко прибавляет звук на телевизоре и по всему дому начинают разноситься гадкие пошлые стоны от совокупления порноактеров.

Снова становится тошно. В этом вся Фахрие. Тупая, слабая на передок дура…

Бесит. Как же все бесит!

Иду в боковой флигель, где любил проводить время в детстве. Тут нет ремонта и полно старья. Для молодого пацана – настоящая сокровищница. Сейчас в поисках лишь одного-старого запыленного дивана, где проведу остаток ночи, чтобы как-то завтра склеить себя по частям и понять, как выруливать из всего этого дерьма…

Не спится. Совсем не спится…

Встречаю на рассвете заунывный голос муэдзина. Комнату освещает слабое синее свечение рассеивающейся ночи…

Я подхожу к старому шкафу и начинаю без смысла и цели перебирать книги, эффектом домино опрокидывая одну на другую в стройном ряду. Пока среди двух пожелтевших старых томов не вижу две фотографии…

Неверяще беру их в руки…

Вглядываюсь…

Обмираю…

Не верю своим глазам…

Как? Не может быть…

В горле резко пересыхает…

В висках дребезжит.

Мне нужно срочно пойти к ней и кое-что спросить…

Почти бегом возвращаюсь в основное крыло дома.

Стучусь к ней. Снова стучусь.

Сердце так колотится, что понимаю, что утра не дождусь.

Мария не реагирует.

Проснись… Проснись же…

Аккуратно пытаюсь открыть дверь. Не хочется ее пугать, будить, но…

Я просто не выдержу…

Дверь не заперта. Поддается сразу.

Захожу в комнату и обмираю…

Постель пуста. Марии в ней нет…

Глава 24

Разговор с Кемалем ввел в смятение.

И ведь даже не знала, как именно реагировать.

С одной стороны, меня отпугивал его напор, говорящий о том, что для него все может быть далеко не фиктивно.

С другой…

Этот взгляд, его танец, эта кроющаяся в каждом движении многозначительность…

Он был искренним передо мной.

И да, Фахрие это тоже чувствовала…

Мне казалось, что я начинала понимать его боль и даже где-то смотреть на себя иначе… Я и была другой до смерти отца. Винить ли себя теперь за это? Не дети виноваты в том, какие она вырастают. Воспитание, внимание, забота родных решали…

Нет, я благодарна отцу за все, но факт оставался фактом – после смерти мамы он не стал тем родителем, кто бы заменил двух. Мама ушла тогда, когда я даже не достигла еще школьного возраста. И да, я нуждалась в тепле и заботе, нуждалась в лишних объятиях, в понимании, в возможности излить душу…

Этого не происходило. Он вечно был в своих делах, откупаясь дорогими подарками и поездками. Но при этом держа в узде, не разрешая отступать от установленных им же жестких правил даже на шаг…

Иногда я даже думаю, что если бы он завел себе постоянную женщину, которая бы жила с нами, стала бы мне мачехой и я смогла бы построить с ней адекватные отношения, мне бы было легче, чем только с ним…

Из тревожных мыслей вырывает странный запах то ли гари, то ли паленой проводки,

Интенсивный, тянущий прямо в комнату…

Чувство напряжение усиливается.

Дом старый, торжество было немаленьким, нагрузка на электрику нешуточная… А вдруг это замыкание или пожар?

Я ежусь в постели, надеясь, что не только я его учуяла, но… он только усиливается.

Открываю окно. Все та же интенсивность, даже сильнее… Может быть, это тянет с улицы? Может быть, у соседей что-то?

После некоторых колебаний решаюсь выйти. Накидываю на плечи плед, пряча себя в объемных вещах Кемаля, который теперь хоть и стройный парень, но крупный и накачанный и потому я все равно как гном в его футболке и шортах.

В коридоре воняет вроде даже и меньше…

Иду к лестнице, спускаюсь вниз. Туда, где интенсивность гари снова чувствуется сильнее.

На кухне что-то?

Наверное, есть смысл кого-то разбудить, но кого?

Молодожены весело резвятся в постели и прийти сейчас в комнату к ним – то еще унижение.

Лучше тут всем сгореть…

А где спят сестра и мать Кемаля, я не знаю…

Дверь на улицу почему-то открыта.

И да, вот отсюда вонь просто нестерпимая.

Теперь почти уверена, что пасет с улицы.

Подхожу ко входу, выглядываю на крыльцо…

А дальше все происходит так быстро, что даже пискнуть не успеваю-мой рот тут же затыкают какой-то белой грубой тряпкой со странным запахом.

Последнее, что я помню, это противный злобный мужской смешок.

Краем сознания я даже определяю, кому он принадлежит…

«Попалась та, которая кусалась», – говорит на противном английском братец Фахрие Орхан перед тем, как я погружусь в тотальный мрак.

Следующее, что обрушивается на меня после того, как возвращается сознание – глухая чернота узкого пространства со спертым воздухом.

Мы едем. Чувствую под собой гул мотора. Выставляю руки вперед – они утыкаются в черный пластик.

Как в ужасных фильмах ужасов, понимаю, что я в багажнике.

Черт возьми! Я в багажнике, в машине! В движении!

Насколько мы отъехали от дома? В Анатолии ли еще? Как долго я была в отключке из-за гадости, которую меня заставили вдохнуть?

Начинаю истошно бить по корпусу, но тут же сама понимаю, что тщетно. Чего я добьюсь? Меня отпустят? Смешно…

Очевидно, что не для того меня выкрали из дома Демиров и куда-то везут.

Пытаюсь хотя бы немного успокоиться, чтобы продолжать мыслить здраво. Тошно, под ребрами болит. потому что меня швыряет, как мешок картошки.

Что хочет Орхан? Отомстить?

Слишком смело…

Боже, только сейчас осознаю весь ужас цепочки событий…

Я ведь теперь даже не просто приживалка в доме у Демиров.

Формально я жена Кемаля… И в прошлый раз они здорово повздорили с ним. Так что это означает?

Только то, что Орхан не собирается меня возвращать…

Он в целом исключает факт того, что я могу снова пересечься с

Кемалем и все ему рассказать…

По телу бежит мелкая дрожь.

Вот это уже настоящий страх, животный, парализующий конечности, вызывающие рвотные позывы…

Что мне делать?

Попытаться бежать, как только машина остановится и багажник откроют.

Но куда? Где я буду? Кто будет вокруг?

Из глаз непроизвольно брызгают слезы, но я тут же их останавливаю.

Волевым решением.

Это не поможет.

Ничего не поможет.

Остается уповать только на чудо и… на то, что Кемаль каким-то чудом сможет обнаружить, что меня похитили до своего отъезда на рассвете в медовый месяц…

Мысль об этом сейчас царапает душу…

А ведь я могла поддаться соблазну, который, чего уж греха таить, был… Я могла дать слабину и хотя бы позволить этот поцелуй…

Я устала быть сильной, устала быть одной, устала «заплакивать» свое одиночество и боль в подушку с момента… Нет, не смерти отца. С момента, когда ушла мама…Вот сколько я уже одинока…

Никому не нужная…

Идеальная кукла Маша, которую стоит красиво выряжать и хвастаться мною перед своим кругом, едва удосужившись спросить, что у меня на душе… Я ведь хоть и кукла, но с сердцем…

С сердцем, про которое никто не вспоминал… Быть стервой менее больно, если знаешь, что твое сердце никому не нужно…

Машина дернулась после нескольких крутых виражей. Двигатель затих так же резко, как в последний раз подбросил меня на повороте, заставив больно удариться лбом, так как я не успела сгруппироваться.

Я не дышала, пока ждала, что же будет дальше…

Багажник открывается…

Свет падающего на меня прожектора от фонаря тут же слепит, и потому я не сразу различаю ухмыляющуюся фигуру Орхана. Это крытый амбар, судя по серым содам высокой крыши.

За ним еще пара человек. Мужчины в черном и… словно бы выхватываю образ полной женщины, которая стоит чуть поодаль, спрятанная за темным никабом.

– Вылезла, гяхба (тур. – ругательство)! – слышу я надменный приказ.

Ноги ватные.

Только сейчае понимаю, как переполнен мочевой пузырь. Точно – лопнет.

– Тварь! – больно хватает меня за волосы и дергает на себя, – успел тебя поиметь муженек?

Я вижу ярость в глазах Орхана.

Одержимую и жуткую…

От боли хочется выть.

Мне холодно. Тело бьет крупная дрожь. внутренности выворачивает.

Нет, все мои нелепые надежды и попытки бежать лопаются мыльными пузырями о реальность того, что я вижу по сторонам…

Тянет влагой и рыбой. Мы у моря? Это Стамбул⁈

По времени ехали меньше в два раза, чем в Анатолию…

Что тогда?

Я не очень сильна в географии Турции…

Меня швыряют на пол. Мужики, напоминающие кровожадные черные тени шакалов, расступаются.

Я поднимаю глаза и утыкаюсь в ту самую женщину. Меня кипятком ошпаривает…

Я видела ее! На таможне! Та самая, которая пыталась меня куда-то увезти и продать!

– Ты могла просто быть поласковей со мной, дура русская! – шипит Орхан, не давая мне на передышку более нескольких десятков секунд,-хватая за руку и больно волоча за собой, – но будешь более полезна…

Вскрикиваю, когда меня буквально швыряют в темное помещение. Группируясь, автоматически ожидая больного удара, но только слышу сдавленные женские голоса – стоны, вой, вскрики. Буквально падаю на одно из женских тел.

Часто моргаю и оглядываюсь, борясь с очередными рвотными позывами из-за запаха ацетона, пота и тухлой еды, который зловонным облаком висит над этой темницей.

– Добро пожаловать туда, где тебе место, русская шлюха! – кидает мне в спину та женщина-тварь. Железная дверь закрывается за ней с неприятным лязгом.

А я в ужасе оглядываю небольшое по размерам помещение, набитое людьми, как банка с селедкой.

– Где я? – спрашиваю сипло на английском, даже не надеясь услышать ответа от этих таких же испуганных потерянных лиц разной наружности.

Здесь все иностранки. И почти все блондинки.

– Это Газиантеп, – отвечает одна из них на русском, но с южным акцентом, который хорошо мне знаком по Краснодару, – ты в торговом порту.

Через три часа придет паром. Через пять он увезет нас в трюме.

– Куда? – спрашиваю я в ужасе.

– В рабство, – отвечает она потерянно, – не задавай лишних вопросов, а то будет больно.

Ее последние слова – как выжженная земля. Без надежды и эмоций. В них пустота.

Низшая ступень.

Которая даже ниже страха.

И я понимаю, почему, когда опускаю глаза на ее ноги ниже потрепанных джинсовых шорт – они все в маленьких круглых ожогах. Кто-то злоумышленно прижигал ее кожу сигаретой…

Глава 25

Я деморализована и отчаяна. Вокруг меня только боль, ужас, страх и безнадежность…

Это чудовищно, унизительно… Это… Господи, а я еще жаловалась, что судьба была ко мне жестока… Никогда, никогда не знаешь, как глубоко может быть твое падение в пропасть, пока не узнаешь о ее истинном дне.

И ведь это еще не конец… То, что ждет меня дальше – это путь в преисподнюю. Кому молиться? К чему взывать?

Кемаль мог бы помочь, наверное… Но он должен быть уже где-то на курорте, со своей зазнобушкой, которую так искусно и громко удовлетворял накануне ночью, едва уйдя из моей комнаты. Ему на меня плевать…

Дверь с истошным лязгом открылась уже во второй раз. Все присутствующие тут женщины – забитые, почерневшие от ужаса, ожидающие приговора, вжались в мокрую от морской влажности, человеческого пота и слез стену, надеясь стать ее частью, слиться с нею…

И даже не жестокие сильные руки конвоиров, таскающие их, словно собачек, за шкирку так сейчас пугали. Пугала та зияющая огромной пастью неизвестность, что открывалась перед каждой из нас зияющей пастью монстра…

Пару часов назад – по крайней мере – так было по ощущениям, отсюда вывели одну партию девушек…

Очевидно, сейчас пришли за второй…

Со мной никто не говорил. Да тут вообще никто ни с кем не говорил.

Единственное, та же русскоговорящая девушка с ожогами на ногах, что посоветовала мне оставить все надежды, молча указала в углу на битое эмалированное ведро, служившее туалетом в этой коморке. Это не дало моему мочевому пузырю лопнуть или опозориться еще больше. Но само нахождение здесь, само унижение справлять нужду в присутствии стольких глаз, обезличивало тебя, вырывало последние остатки гордости, обесчеловечивало… Мы только мясо. И наша судьба – быть отданными на органы, в сексуальное рабство или пойти на корм рыбам – это уже не судьба женщины… Не судьба той, кого могут любить, кто может давать жизнь, кем могут восхищаться…

Господи… Почему… Почему я только не произнесла робкое «да» Кемалю. Почему не открыла хотя бы часть правды… Он ведь не побоялся явить передо мной свое человеческое лицо… Может быть, тогда бы была хоть какая-то робкая надежда, что он заподозрит о моем похищении…

– Ты! – услышала сверху злобный голос, – пошла на выход!

Меня за волосы дернули к выходу, а потом больно толкнули в спину.

Споткнулась. почувствовав, как на мою лодыжку наступает другая конвоируемся.

Сдавленные всхлипы, мольба, тяжелое дыхание…

Все тонуло в жестокости и равнодушии этих людей.

Нас вели по запыленному темному амбару в сторону выходу. И я понимала, что это путь к морю…

Сейчас… Сейчас нас погрузят в трюм парома и отправят в неизвестность…

– Самое низкопробное место на Черном море, – вдруг услышала рядом еще один голос, говорящий на русском. Подняла глаза на женщину лет пятидесяти. Она держалась спокойно, хоть и была среди нас.

Смотрела на все словно бы со знанием дела…

– Этот паром используется дальнобойщиками для перевозки товара из Турции на другую сторону Черноморья. Шлюхи, которые обслуживают их ночью, самые потасканные, больные и опущенные… Кто еще будет спать с такими? Так что как только тебя погрузят в трюм, советую сидеть ниже травы, милочка. Вижу, ты молодая и сладенькая. Эти укурки могут наказать за строптивость, отправив наверх, к каютам. Там такую, как ты, точно пустят по кругу…

Словно бы в подтверждение ее слов, подняв голову на угрожающего вида махину, пришвартованную у асфальтированного дока, я увидела узенькие, почти крохотные с виду от берега окна – иллюминаторы. Одно из них на моих глазах открылось, явив оттуда одутловатое лицо урода, который прямо сейчас выворачивал содержимое своего желудка за борт. Заметил нас, похабно усмехнулся и что-то заорал на турецком.

Девочки моментально сжались еще сильнее…

– А вы…? – не знаю, зачем я это спрашивала…

Мы встретились глазами с этой женщиной – и по моему телу пошел жар…

– Я не твоя головная боль, милочка… – усмехнулась мрачно женщина,-я по твоему же маршруту, но в другом статусе. Моя плоть не так молода, чтобы ее можно было выгодно продать. И потому она используется для… она усмехнулась, – трафика… контрабанды… Этой участи я тебе тоже советую остерегаться… Потому что никто не обещает, что прямо сейчас пакетик в моем желудке или кишках не разорвется и я не помру… Хотя лучше бы померла… Нет ничего страшнее того, что я перевожу, как сосуд…

Как ничто…

Меня передернула от ужаса и страха. Я читала о таком ужасе не раз, но даже не думала, что ужасающая правда, дикая, скорее похожая на кошмар из ада, существует вот тут… Так близко… там, на отдалении, горели огни города. Газиантеп, волоокий, черноглазый «хлыщ» Турции, так его любовно называли поэты. Там жили люди… Смеялись, влюблялись, беспечно болтали в вечерних кафешках за стаканом ракии (прим. – анисовая водка) или ароматным чаем… А мы были тут… В старом промышленном доке… Уже не люди…

– Ты, – почувствовала очередной пинок под шею, – дернулась…

Зазевалась – и они решили меня наказать? Господи, а вдруг они прямо сейчас кинут меня… на палубу к этим уродам?

Страх бил по вискам и грудине, когда громила оттаскивал меня куда-то в сторону.

Я зажмурилась, понимая, что просто не могу… Не вынесу сейчас смотреть на все происходящее вокруг…

Стук, скрип, совсем другой воздух…

Открываю глаза, чтобы обнаружить себя в чем-то наподобие кабинета…

Бумаги, даже какие-то старые книги, явно приборы для морского хода из прошлого – запыленные и выведенные из строя. Небольшое окно с видом на док и этот самый проклятый паром…

И Орхан…

Он сидел за столом, закинув на него свои ноги и смотрел на меня, валяющуюся сейчас на коленях на полу.

– Как тебе твои новые подружки, Мария? – спросил он.

На прекрасном английском. Грамотно. Утонченно…

Только сейчас увидела, что он попивает ароматный кофе из изящной чашки. Внутри все сжалось… Он сидел тут, играл жизнями женщин, а сам… сам вел обычную жизнь… Айфон на столе и на него приходят сообщения.

Приколы, дурацкие переписки с друзьями, рутинные вопросы… А там, внизу, ад…

Я молчала, делая все, чтобы сейчас не разрыдаться…

Он подошел и резко дернул мою голову за подбородок…

– Ты очень красивая, Мария… – прошептал он низко, – и Ялдуз сказала, что ты девственница… Дорогой товар… Тебе, конечно, не надо быть среди этих грязных шлюх… Прости, что засунул тебя туда, но нужно было проучить… Все могло бы быть иначе… даже для тебя…

Даже для меня?

Что это значило?

Он снова подошел к столу и взял в руки телефон. Что-то быстро сказал на турецком.

Не прошло и минуты нашего напряженного молчания, во время которого я могла только на пол смотреть, а он зато активно рассматривал меня, как в комнату зашли.

Поднос. Еще одна ароматная чашка кофе и маленькое печенье…

– Пей, – сам нагнулся и поставил передо мной, – мне показалось, кофе тебе сейчас не помешает…

Я осторожно подняла на него глаза.

Орхан не сдвигался с места. Так и сидел на корточках подле меня, рассматривая…

– Твоя красота, Мария, как ни странно, твое спасение, знаешь? И Керим пал ее жертвой, и Кемаль, и… – он усмехнулся, – даже я, представляешь? Не смог, – тронул меня за щеку и заправил лохматую прядь за ухо, – не смогу спать с мыслью, что такая красота будет так нелепо растрачена… И продать тебя рука не поднялась. Даже за большие бабки… На шкурах я их все равно заработаю, а ты… – наклонил голову и начал меня рассматривать, – может быть, в турецком генокоде есть сбой? Почему нас так влекут русские? Свои страстные, красивые, яркие, понятные… А мы… голову теряем при виде очередной русской киски… Вот, хотя бы взять Керима… ну, дурак же дураком…

Я напряглась, смотря на этого странного Орхана, говорящего одной страшной загадкой за другой… При чем тут русские и Керим?

– У него была русская женщина? Он потому так часто ездил в Россию?

Или во время учебы в молодости. Он ведь учился в России… – спросила я, наконец… Не знаю, зачем… Может для того, чтобы попробовать установить диалог с психом, потянуть время… Я не хотела на паром… Я не хотела в ту страшную комнаты…

Орхан усмехнулся…

Как-то горько и пренебрежительно.

Встал, наконец…

– Ты знаешь, что Кемаль был все равно обречен на брак с Фахрие?-отошел снова к своему столу, – с детства… Как ни пыжился и ни отнекивался, все равно бы на ней женился. Такие браки у нас называются бешик кертмеси, обручение с колыбели. Их часто оговаривают еще до рождения ребенка… Но в случае с Кемалем это произошло позже… Керим – бей решил женить внука на ближайшем родственнике своей жены. У нас нет кровного родства, но есть кровный долг… Знаешь, какой? Тебе успели это рассказать?

– Я ничего не знаю о ваших традициях и тем более о тайнах семьи

Демиров… – сказала сипло…

– Забавно… – усмехнулся Орхан.

Снова подошел ко мне, протянув руку.

– От тебя воняет, Мария. Плохо. Сбивает твой фантастический личный запах… Вот смотрю я на тебя и спрашиваю себя – какого черта я должен думать о грехах Демиров? Красивая женщина, чистая, зависимая… Мы все еще можем найти общий язык… – он сделал шаг ко мне, – ты ведь усвоила урок, красавица? Как может быть плохо мне перечить? Все может быть иначе… У меня дом в Анталье на море… Я поселю тебя там… Буду приезжать и мы будем наслаждаться друг другом…

Он сумасшедший? Что сейчас втирал этот урод?

– В противном случае ты все равно обречена, Мария… Наивный дурак Кемаль думает, что он сможет тебя защитить, но он не сможет… Именно он-точно не сможет, потому что он не осмелится пойти против твоего настоящего врага… Он даже не догадывается, с кем имеет дело, идиот… А вот я смогу… Я твое спасение, Мария… Просто скажи мне да… Уже сегодня ты будешь ночевать на шелковых простынях… И я даже дам тебе время привыкнуть ко мне…

Его рука на моей талии была кнутом…

Гадко, унизительно…

Пожалуй, едва ли не так же унизительно, как там, в коморке среди ужаса и экскрементов…

– Поверь мне, девочка моя… У тебя нет другого выхода…

В этот самый момент, когда вторая рука урода потянулась к моей груди и больно ее сжала, дверь в так называемый кабинет распахнулась с диким, оглушающим грохотом…