Текст книги "Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ)"
Автор книги: Иман Кальби
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)
Глава 38
– Я всю жизнь была для него расходным материалом, – говорит она пустым голосом, сидя в кабинете следователя, который нам любезно предоставили по просьбе консула, на «поговорить». Я думаю, это был такой стратегический ход. Чтобы максимально раскрутить всех соучастников этого запутанного годами, странами и культурами преступления… – наверное, потому что я была всего лишь девочкой… Великий Демир без наследника…
Она печально усмехнулась.
– Теоретически он мог бы взять вторую жену или даже развестись с мамой, но… теоретически… Состояние Демира основывалось на капитале от латифундий, который принесла с собой в качестве приданого моя мать… На эти деньги он построил свой первый отель и благодаря дружбе с предприимчивым русским грамотно организовал потоки туристов из России… Озчивиты бы не дали ему развестись… А вторая жена если бы и родила, то того, кто бы не мог в равной степени наследовать все то богатство, что теперь было у Керим-бея…
Он хотел продать меня подороже и хотя бы сделать ставку на моего сына. Да, все равно не то, но… хоть что-то… Но тут я совершаю роковую ошибку. В мире, где никто меня никогда не любил, я встречаю мужчину, который смотрел так, что Луна на небе начинала светить ярче… Алим… Я любила этого волоокого красавца из Газиантепа… Я хотела быть с ним… И мне казалось, что он со мной по любви, а не из-за отцовских денег… Мы втайне сбежали, потому что Демир никогда бы не дал разрешения на такой брак… Мы прожили неделю самых прекрасных дней моей жизни в Антальи… А потом нас нашли… Меня вернули обратно в Стамбул, в проклятую золотую клетку в виде высокой башни нашего первого отеля, этого гребанного фаллоса Керим – бея, к которому он был так привязан… Моего Алима больше не было. Отец бессердечно заявил, что я ему не нужна без денег… А я думала, что они убили моего Алима… На тот момент я была уже беременна тобой, Кемаль… Беременность, роды… Отец отослал меня в Анатолию. Не хотел видеть, не хотел слышать… А потом, на празднике курбан байрам, во время которого ему неизбежно пришлось приехать в деревню, он увидел в первый раз внука и… его сердце растаяло. Так, как могло растаять при виде своей крови… И все равно, он до конца не было готов его тебе открыть… Ты был бастардом, Кемаль. Недостойным… И потому я не удивилась, когда он сделал предложение Марии… Старик и правда был уверен, что сможет еще родить. Ее сын был бы законным наследником…
Наши взгляды с Кемалем пересеклись…
Я нервно сглотнула…
– Я добавила в его вечерний кофе концентрированную дозу капель для понижения давления. С его сердцем это было смертельно… Мне нужно было защитить тебя, Кемаль… твое наследство…
Она бросила на меня злобный взгляд…
– Я знала о планах Демира и Кравцова вас поженить. И да! Я тоже была против этого! Потому что с Кравцовым мы и правда были связаны большим, чем просто семейными посиделками! И нет, мне не стыдно! Мне нужно было просто немного тепла и мужского внимания! И он мне их дал… Я стала для него экзотической турецкой игрушкой, а он для меня – спасением от ненавистного Озчивита, который вознамерился взять меня второй женой, а отец и рад был меня ему продать, чтобы сбагрить с глаз долой…
– Это Озчивиты убили моего отца? – спросила я сипло.
– Да, – произнес теперь Кемаль, – сейчас ясно, что да…
– Зачем? – сипло произнесла я.
– Оставить тебя ни с чем, забрать активы Кравцова через его связь с Демиром… месть. У каждого из них был повод отомстить… Озчивиты хотели сатисфакции за то, что Кравцов гулял с моей матерью и родилась Аише, Аише хотела отомстить русскому, который знал, что она его дочь, но этого не признал…
Я сокрушенно молчала, думая о всем происходящем…
– Получается, связь Демира и моего отца зиждилась не столько на реальной дружбе, сколько… Они были словно кандалами связаны… жуткими, темными секретами, которые давили на них со всех сторон и каждый мог потопить обоих…
– Это так… – выдохнул Кемаль, отведя глаза…
– Когда ты узнал, что в России мне ничего не угрожает?
– Когда был в России, – ответил он четко, подняв на меня-таки взгляд. Найдя в себе силы, – но это было неточно… Я просто выяснил, что его убили не русские… Тогда… я вообще еще думал, что твой отец убил твою мать… Хотел скрыть от тебя эту болезненную информацию…
– То есть… – в горле образовался огромный ком, – на момент, когда ты предлагал мне стать твоей второй женой, ты уже знал, что я могу вернуться на родину и мне ничего не будет угрожать… Напротив, знал, что угроза была в Турции, под одной крышей…
– Мария… – его голос осип, – я был уверен, что смогу защитить… Я не все тогда знал. Я не знал про то, что Озчивиты стоят за смертью Кравцова. Я… узнал все детали накануне. Когда в мою квартиру через сообщников в лице подкупленного Аише персонала пробралась Фахрие и отравила меня паралитическим газом… Она же через шпионов нашла оптимальный момент отправить ту анонимную смску, чтобы ее прочитала именно ты… Они следили за нами в шале…
– Ты знал, что я могу вернуться в Россию и… не идти на брак с тобой… зачем, Кемаль? Зачем ты заставил меня выйти за тебя?
Его губы дрогнули в попытке оправдаться. Но он тут же замолчал…
– Потому что люблю…
– Любовь? – усмехнулась я, – это ты любовью называешь?
– Я говорила тебе, что она как своя мать, Кемаль! Но ты не понимаешь! Ее мать была точно такой же холодной сукой, не любящей ее отца! Он потому и позарился на меня. Я…
Я встала…
Внутри сильно давило…
Мне нужно было на свежий воздух…
Очень сильно было нужно…
Я буквально выскочила из кабинета…
Когда вырвалась на улицу, дышала, дышала, дышала… но все равно согнулась пополам…
– Мне жаль, – произнес Кемаль позади, – я люблю тебя, Мария… Я…
Я сделала еще несколько глубоких вдохов и выдохов.
Набралась сил и повернулась на него.
– Не говори больше ничего, Кемаль. Я уезжаю…
Отец мне лгал…
За любовь не надо бороться…
Любовь убивает…
Она убила мою мать, моего отца, Демира. Она уничтожила душу Аише и покорежила Кемаля, который тоже поступил в высшей степени бесчестно в отношении меня. Она сделал ходячим мертвецом Айгерим…
Разве это того стоит⁈
Нет, конечно…
Глава 39
Спустя два месяца
Я стою на набережной Эминёню, и Босфор сошел с ума…
Волны бьются о гранит парапета с такой яростью, будто хотят разбить город на куски. Дождь хлещет косыми плетьми, смешивая небо с водой в один серый, ревущий хаос. Шторм. Настоящий стамбульский шторм, когда кажется, что две стихии – небо и море – забыли, кто из них кто, и слились в бесконечном поединке.
Вообще. Тут давно должна была наступить весна, но стоило мне сойти с трапа после двух неудачных попыток пилота посадить самолет в международном аэропорту, которые из-за дикого ветра заставили всех пассажиров здорово стрессануть, я поняла, что Стамбул не рад меня видеть…
Вода, тяжелая и соленая, перехлестывает через край и растекается под ногами широкими лужами. Мои кеды промокли насквозь еще минуту назад, волосы превратились в сосульки, а легкое пальто теперь в воде до нитки и тянет к земле. Но я не чувствую холода…
Я ничего не чувствую, кроме пульса в висках и этой оглушительной, вселенской тоски, которая разрывает грудь. И так два месяца…
Одиночество. Такое же соленое, как брызги на моих губах. Такое же бесконечное, как этот пролив, что разделяет два континента. Я смотрю на ту сторону, на азиатские огни, которые расплываются в пелене дождя, и думаю о нем…
Кемаль.
Я приходила сюда его рисовать. Раньше. Когда он был лишь силуэтом из прошлого, навязчивой идеей, тенью, которую я боялась назвать по имени. Я садилась вот здесь, у самой воды, с блокнотом, и пыталась поймать его в линиях. Я рисовала стаи чаек, кричащих над водой, яхты, покачивающиеся на рейде, старика-рыбака с вечными сигаретой и фамильной печалью в глазах. Я хотела рисовать Стамбул, свой Стамбул, раз уж печальная судьба свела меня с этим древним и вечно молодым городом… Но выходил всегда Он. Его жесткая линия челюсти в изгибе волны. Его темные, обжигающие глаза – в глубине Босфора… Его властные руки, что сжимали мое тело всего несколько страстных ночей, но я не могу об этом забыть… В том, как ветер гнет верхушки кипарисов на холмах, а капризное солнце то и дело улыбается между свинцовых туч, словно бы улыбка любимых жен султана выглядывает из машрабий дворца Топкапы… Кемаль был моим Стамбулом…
Что я чувствовала тогда? Страх. И надежду…
Страх, что он лишь плод моего воображения. И надежду, что однажды он выйдет из этого тумана, сотканный из моих же линий, и скажет… Что он скажет? Я не знала. Я просто рисовала. И ждала…
А теперь я здесь. И я знаю. Я люблю его…
Хоть мне и больно от этой любви…
Эта мысль обжигает сильнее ледяного ветра. Я люблю его так, как этот город любит свои районы – беззаветно, навечно, принимая и солнце, и этот дикий, бешеный шторм. Я люблю его, и от этого одиночество становится невыносимым. Оно не внутри – оно снаружи. Оно в этих пустых улочках, куда разбежались люди, прячась от непогоды. Оно в запертых ставнях кофеен, где мы могли бы сидеть, прижавшись друг к другу, и пить чай из тюльпанообразных стаканов… Я бы норовила взять вкусный рахат лукум, обсыпанный пудрой, а он бы осуждающе одергивал мою руку, закатывая глаза… Разве можно чай пить со сладостями? Разве можно смешивать два столь ярких удовольствия? Оно в этом безумном ветре, который воет так же, как воет моя душа…
Говорят, Босфор – это сердце Стамбула. Если так, то сегодня оно бьется в аритмии. Оно бьется так же, как мое…
Я закрываю глаза, подставляя лицо дождю. Пусть смоет. Пусть оставит только одно – эту пульсирующую боль любви к мужчине, который, возможно, сейчас думает, что я предала его… Который, возможно, ненавидит меня. Который, возможно… Даже если он ненавидит, мне все равно. Потому что эта боль – единственное, что доказывает… Я жива…
Нет, любовь не убивает, я ошибалась. Любовь – и есть жизнь, просто жизнь с болью…
Я стою так долго. Секунды или часы – время здесь, в шторме, теряет смысл. И вдруг…
Тишина.
Нет, не тишина. Шторм не стихал. Но внутри меня, в этом вихре отчаяния, что-то останавливается. Замирает. Как будто само время коснулось моего затылка ледяным пальцем…
Я чувствую его спиной.
Это невозможно. Это абсурд. Совершенная невозможность… Но каждая клетка моего тела, каждая капля дождя на моей коже вдруг начинает петь на одной частоте.
Я медленно, боясь разрушить наваждение, оборачиваюсь.
Он стоит в десяти шагах…
Весь мокрый, без зонта, в расстегнутом пальто, которое хлопает на ветру, как крылья раненой птицы. Черные волосы прилипли ко лбу, глаза блестят в серых сумерках лихорадочным, диким светом. Он смотрит на меня так, будто я – призрак. Будто я – мираж, который сейчас растает в этом безумном ливне…
Время лопается, как мыльный пузырь.
Вокруг нас все еще воет стихия, волны с грохотом разбиваются о набережную, но я слышу только, как кровь шумит в ушах. Между нами только дождь. Только этот бешеный ритм города.
Я делаю шаг к нему. Под ногами лужи, но плевать… Я и так насквозь мокрая… Второй. Третий. Мы сходимся, как сходятся два течения в этом проливе – в водовороте, который сильнее любой стихии.
Я поднимаю руку и кладу ему на грудь, туда, где под мокрой тканью бешено колотится его сердце.
Его глаза вспыхивают. В них такая боль, такая надежда и такая любовь, что у меня подкашиваются колени.
– Я думал, ты мираж, – его голос хриплый, сломанный…
Он смотрит на меня. Долго, словно бы и правда боится, что я рассеюсь… Так, будто видит впервые. А потом делает то, что может сделать только истинный сын этого города – он прижимает меня к себе так крепко, что трещат ребра, и целует…
Это не поцелуй. Это клятва. Соленая от дождя и моря, дикая от ветра, неистовая, как этот шторм… Мы стоим посреди разъяренной стихии, двое сумасшедших, и целуемся так, будто за нами край света. И, может быть, так оно и есть…
Он отрывается от моих губ, тяжело дыша, и обводит взглядом набережную, чаек, мечущихся в небе, темную, кипящую воду. Потом снова смотрит на меня.
– Я хочу тебя в этом городе, Мария, – говорит он, и в его голосе сталь. Не просьба. Не мольба. Приказ судьбы. – Навсегда. Я хочу, чтобы ты стала частью этого мира…
– Я уже, – шепчу я, проводя пальцами по его мокрой щеке. – Я стала ею в тот момент, когда впервые увидела тебя… Прыщавым толстым подростком, но с такими глазами, что даже во сне только они были передо мной…
Мы оба замираем в этом нелепом, на самом искреннем на свете признании.
Не только он меня любил. И я его любила…
Да, я долго думала и поняла!
Я поняла то, на что намекал отец!
Почему возил в Турцию, почему поощрял… Он видел…
– Когда-то в порыве дикой неразделенной любви я, глупец, сказал тебе, что назову тебе твою цену, Мария. Я готов назвать. Твоя цена – этот мир. Твоя цена – моя жизнь. Твоя цена – все богатства и радости этого мира. Я всем этим готоа заплатить, только чтобы ты никогда не рассеялась больше, мой прекрасный северный мираж с волосами цвета белого пепла… На моем сердце… Безнадежно обугленном сердце нелепого влюбленного…
Босфор ревет за нашими спинами, освящая этот союз. Дождь хлещет, смывая все сомнения, всю ложь, все тени прошлого. Остаемся только мы.
И сердце города, бьющееся в унисон с нашими…
Эпилог
Спустя полгода
Белек. Наш отель. Наш личный рай на земле.
Солнце уже вовсю заливает просторную кухню-гостиную, отражается от белоснежных поверхностей и играет зайчиками на полированном мраморе острова кухни, одного из самых любимых мест в этом доме. За огромным панорамным окном шумит море – ласковое, бирюзовое, совсем не то, что бесновалось в Стамбуле в день, когда я вернулась.
Оно наказывало меня, ругало за то, что уехало. Но потом успокоилось и приняло. Когда вечером после того, как мы занялись диким, страстным сексом – примирением, город утопал в солнечных лучах…
Я стою у плиты в одной его огромной футболке, которая сползает с плеча, и пытаюсь одновременно следить за омлетом, резать помидоры и не спалить тосты. Волосы кое-как собраны в небрежный пучок, на ногах мои любимые шлепки, на губах – глупая, счастливая улыбка…
Кофе заварился. Чайные розы, которые он каждое утро ставит в вазу, благоухают на подоконнике. Идеальное утро. Наше идеальное утро…
Слышу, как хлопает входная дверь.
– Я вернулся, Пепелина!
Голос низкий, довольный, чуть запыхавшийся после пробежки. Сердце привычно делает кульбит, хотя, кажется, пора бы уже привыкнуть.
Кемаль атлетически сложен и просто с ума сходит от спорта. Намного сильнее, чем я… А его тело – мой личный наркотик…
Он входит на кухню – весь такой свежий, влажный после душа, в спортивных штанах, низко сидящих на бедрах, и с голым торсом, с которого еще не до конца стерлась влага. Волосы взъерошены, глаза блестят. Кемаль подходит сзади, и я физически чувствую, как воздух вокруг становится плотнее…
– Чем это так вкусно пахнет? – шепчет он, утыкаясь носом мне в макушку, вдыхая запах волос, а потом его губы находят ложбинку за ухом – мое самое слабое место.
– Завтраком, – мурлычу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но от его близости подкашиваются колени. – Если ты сейчас же не отстанешь, омлет подгорит…
– Пусть подгорает, – его руки ложатся мне на талию, пальцы забираются под край футболки, гладят горячую кожу. – Я хочу есть другое…
– Кемаль! – я смеюсь и пытаюсь увернуться от его губ, которые уже переключились на шею. – Спортсмен, блин. Тебе нужно восстанавливать белки!
– Я восстанавливаю, – его голос становится ниже, руки наглеют, прижимая меня к себе спиной. Я чувствую, как напряжены его мышцы, как бьется его сердце где-то между моих лопаток. – Самый лучший белок. Прямо здесь. Сейчас…
– Омлет… – пищит моя совесть, но тело уже предает меня, выгибаясь ему навстречу.
Он разворачивает меня к себе. Одним движением усаживает на мраморный остров, прямо рядом с разделочной доской и помидорами. Раздвигает мои колени, втискиваясь между ними. Его глаза темные, с расширенными зрачками, смотрят с такой голодной нежностью, что у меня перехватывает дыхание.
– Ты самая красивая, – шепчет он, проводя пальцем по моей ключице. – Самая желанная. Самая моя…
Он говорит это на турецком, в знании которого я существенно продвинулась. Не то, чтобы язык сильно мне был нужен в работе – вокруг нас все были англоязычные, как это обычно бывает в гостиничном деле. Просто мне нравится понимать, что он шепчет мне в постели в порыве страсти… чувствую себя настоящей Хюрем-Султан в объятиях Сулеймана Великолепного…
Он целует меня, и я таю. Целую в ответ, запуская пальцы в его влажные волосы, забывая про омлет, про тосты, про все на свете. Его руки блуждают по моему телу, и каждая клеточка отзывается пожаром…
– Я люблю тебя, Мария, – выдыхает он мне в губы. – До безумия. До потери пульса.
– И я тебя, – шепчу я, чувствуя, как счастье распирает грудь.
Его губы снова находят мои, поцелуй становится глубже, откровеннее, и я уже чувствую, как его пальцы тянут футболку вверх…
И тут мой организм решает устроить диверсию.
Сначала просто легкая волна тошноты. Я пытаюсь ее проигнорировать, но она накатывает второй волной – мощной, неудержимой.
Я резко отстраняюсь от него.
– Мария? – в его глазах мгновенное беспокойство.
Я спрыгиваю с острова и, зажимая рот рукой, лечу в ванную. Лечу так, будто за мной черти гонятся.
Меня выворачивает наизнанку. Жестоко, основательно, так, что перед глазами темные круги. Я сижу на холодном кафеле, обнимая унитаз, и чувствую себя полной развалиной.
Третий раз за неделю.
Третье утро подряд.
Господи…
Дверь в ванную приоткрывается. Я даже не закрывала – не до того было.
Кемаль стоит на пороге. Лицо бледное, встревоженное, глаза обводят меня с ног до головы, останавливаясь на моем позорном положении.
– Мария… – голос хриплый. – Что с тобой?
– Все нормально, – сиплю я, пытаясь улыбнуться и, видимо, выгляжу при этом как упырь. – Просто… видимо, что-то съела не то.
Он молчит. Смотрит пристально, изучающе. Слишком пристально. Слишком изучающе.
– Что-то съела? – переспрашивает он, и в его голосе появляются странные нотки. – Третье утро подряд?
Я замираю.
Вот черт.
Он считал. Он, оказывается, все эти дни считал.
– Кемаль, я…
– Ты бледная, – перебивает он, подходя ближе, опускаясь рядом со мной на колени, не обращая внимания на холодный пол. Он берет мое лицо в ладони, вглядывается. – Ты осунулась. Ты плохо ешь. И тебя тошнит. По утрам. Три дня подряд.
В его глазах сначала паника, потом неверие, потом… проблеск какой-то безумной, испуганной надежды.
– Мария, – выдыхает он так, будто это слово весит тонну. – Ты думаешь о том же, о чем я?
Я сглатываю. В горле пересохло.
– Я… я не знаю. Я боюсь даже думать.
– Мы едем к врачу, – он встает, решительно, резко, и тянет меня за собой. – Сейчас же.
– Кемаль, подожди! Я не одета, я страшная, я…
– Ты самая красивая, – отрезает он, накидывая на меня халат. – Даже когда тебя тошнит. Особенно когда тебя тошнит. Одевайся. Я звоню в клинику.
Через час мы сидим в креслах напротив кабинета УЗИ, держась за руки, и я чувствую, как дрожат его пальцы.
Мой мужчина. Моя скала. Дрожит.
– Все будет хорошо, – шепчу я ему, хотя сама не верю.
– Конечно, будет, – отвечает он автоматически, но глаза выдают страх.
Нас приглашают…
Холодный гель на животе. Датчик, скользящий по коже. Монотонный голос врача, который просит то вдохнуть, то задержать дыхание.
А потом – тишина.
И в этой тишине вдруг раздается звук.
Тук-тук-тук-тук-тук.
Быстрый, ритмичный, похожий на стук крошечного моторчика.
– Слышите? – улыбается врач, женщина с добрыми глазами. – Это сердце. Все отлично, сильный ритм.
Я смотрю на экран. Там, в черно-белой ряби, бьется крошечная фасолинка. Моя фасолинка. Наша…
Слезы наворачиваются мгновенно, застилая картинку. Я даже не пытаюсь их сдержать.
– Поздравляю, – говорит врач. – Срок примерно шесть-семь недель. Беременность развивается нормально. Вы будете родителями.
Я поворачиваю голову к Кемалю.
Он сидит белый как мел. Глаза распахнуты, губы приоткрыты, в них – ноль красок. Он смотрит на экран так, будто увидел пришельца. Будто мир только что перевернулся с ног на голову и никак не может встать обратно.
– Кемаль? – шепчу я, начиная пугаться.
Он медленно переводит на меня взгляд. И вдруг…
Улыбается.
Нет, не улыбается. Его лицо озаряется таким светом, что, кажется, сейчас лампочки перегорят. Он сглатывает, проводит рукой по лицу, будто проверяя, не спит ли.
– Мария… – голос сиплый, сломанный счастьем. – Ты слышишь? Там… там наш ребенок.
– Слышу, – всхлипываю я. – Я боюсь.
– Я тоже, – выдыхает он, и это признание делает его еще роднее. – Боюсь так, что поджилки трясутся. Но, боже мой, как я счастлив…
Он наклоняется, прижимается губами к моему лбу, к вискам, к мокрым от слез щекам.
– Спасибо, – шепчет. – Спасибо тебе за это чудо.
В машине мы едем молча. Держимся за руки и молчим. Слишком много всего, чтобы облечь в слова.
Заезжаем на территорию отеля. Выходим. Поднимаемся в наше шале.
Я захожу на кухню, где все еще стоит злополучная сковорода с подгоревшим омлетом, и меня вдруг прорывает на истерический смех.
– Что? – не понимает Кемаль.
– Омлет, – давлюсь я смехом и слезами одновременно. – Я так хотела сделать нам идеальный завтрак, а в итоге мы чуть не занялись сексом на острове, потом меня вырвало, потом мы узнали, что станем родителями, а омлет… омлет сгорел…
Он смотрит на меня. Секунду. Две. А потом начинает смеяться – громко, раскатисто, от души. Подходит, обнимает, прижимает к себе, и мы стоим так, вдвоем, посреди кухни, и смеемся как ненормальные.
– Дурочка моя, – шепчет он сквозь смех. – Самый лучший завтрак в моей жизни. Самый лучший… Пепелина…
Мы проходим в гостиную, падаем на диван. Я забираюсь к нему на колени, утыкаюсь носом в его шею, вдыхаю родной запах.
– Кемаль, – тихо говорю я. – Что мы теперь будем делать?
– В смысле? – он гладит меня по спине.
– Ну… – я поднимаю голову и смотрю на него серьезно. – Ребенок. Наш ребенок. Здесь все-таки отель 18+. Тут же дети не предусмотрены. Нам… нам придется переезжать? Или строить другой отель? Или этот срочно переделывать под цензу… под детский формат? А это же огромные вложения, перепланировка, разрешения, а если мы не успеем к его рождению, то где мы будем жить? В Стамбуле? Но там столько всего, там безопасность, там…
– Мария. – он закрывает мне рот поцелуем. – Замолчи.
– Но…
– Я сказал, замолчи, – он улыбается. – Мы построим. Мы все построим. Самый лучший отель. Для нашего ребенка. Для наших детей. Шумный, веселый, с детскими площадками и аниматорами. А пока… – он кладет ладонь мне на живот, такой еще плоский, незаметный. – Пока мы будем жить здесь. И я каждый день буду носить тебя на руках. И кормить завтраками. И целовать. И любить. И сходить с ума от счастья.
– Здесь 18+, – напоминаю я, шмыгая носом.
– Говорят, женщина во время беременности становится просто ненасытной… Гормоны играют… так что с цензом пока все больше, чем супер!
– Я люблю тебя, Кемаль Демир, – говорю я. – До луны и обратно…
– А я тебя, Мария Демир, – он целует меня в кончик носа. – Вечность. И еще один день.
За окном шумит море. В вазе на подоконнике благоухают чайные розы. А внутри меня, под сердцем, бьется второе сердце.
Наше маленькое, безумное, долгожданное счастье.
И впереди у нас целая жизнь.
Эта сказка для взрослых с цензом 18+ могла бы быть с плохим концом. Более того, она была даже обречена на такой конец. Но любовь в ней победила!
КОНЕЦ
