Текст книги "Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ)"

Автор книги: Иман Кальби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 9

Последующие дни в тумане.

Я не смогла прочувствовать давящую тяжесть похорон своего отца в части церемониала, зато здесь – с лихвой.

Керим Демир был очень уважаемым человеком. Это мягко говоря…

По мусульманским канонам его похоронили в первый день, до заката.

А вот толпы людей, выражающих соболезнования, начали наводнять дом каждый день на протяжении целой недели. Во главе всей процессии – Кемаль. Все это происходило не в Стамбуле. Демиры родом из Анатолии. Туда-то семейство чинно и переехало на время траурных процедур…

Я надеялась, что меня оставят в покое, что я пережду в тяжелых мыслях, замешанных на эмоциях позорного облегчения и шока от неопределенности после кончины человека, который единственный и был заинтересован в моем пребывании в этой стране. Но нет…

Кемаль, взявший моментально роль главы и распорядителя семьи, посмотрел колюче и категорично.

– Она едет с нами.

Его мать, облаченная в черное с ног до головы, словно бы и рожденная для траура, лишь недовольно поджала губы…

Пока мы ехали в Анатолию, никто не разговаривал – только шелест кондиционера в машине и мерный звук шин по трассе, уходящей куда-то между предгорьями.

Как я здесь оказалась? Как волею судьбы стала частью этого мира? Но вернее ведь, не стала… Я здесь как в чистилище. Время теперь застыло, как закрытая кора на ране. И я – чужая, желанная ровно настолько, насколько можно желать сироту, на которую неловко смотреть, но неудобно выгнать.

В Анатолии остался старый дом его матери, и именно туда должны прийти родственники, соседи и знакомые – выразить соболезнования, прочитать молитвы, поддержать семью.

Я сидела сзади, рядом со мной – строгая, напряженная, почти колючая Айгерим. Ее лицо оставалось безупречно неподвижным, но я видела, как дрожит рука, сжимавшая телефон. На переднем сиденье – Аише, тоже холодная и высокомерная, словно маленькая копия матери. Обе – как две оси, вокруг которых крутится весь этот ритуал.

А вот Кемаль…

Он ехал в другой машине, чуть впереди.

Но перед глазами стоял его взгляд. То, как он посмотрел, когда говорил, что мне придется ехать с ними… Приказной тон – властный и доминирующий…

Теперь именно он – глава семейства. И когда мы въедем в город, именно он будет стоять у дверей, принимая соболезнования. Мужчины пожимают руку, обнимают, иногда просто кладут ладонь на сердце, произнося «Башин саг олсун» – пусть будет здоровой твоя голова, турецкое выражение соболезнования. Женщины – держатся ближе, шепчут молитвы, гладят его по плечу.

Каждый турецкий город чем-то пахнет… Я поняла это еще по Стамбулу. Да и в Кемер мы как-то ездили с отцом. У него там тоже был отель. Анатолия – это смесь кофе, свежевскипевшего чая и чего-то вроде ладана. Женщины уже собрались во дворе. Некоторые были в черных платках, некоторые – в темных, скромных, но цветных одеждах. По традиции именно женщины держат дом в эти дни. Встречают гостей, готовят еду для тех, кто пришел издалека, разливают чай бесконечно, будто наливают не напиток, а утешение.

Мне не сказали, какая у меня роль. Я просто должна быть. Чужая, но живущая под их крышей, я становилась частью дома, как незнакомый предмет мебели, который неудобно трогать, поэтому его оставляют в углу.

Айше бросила на меня взгляд, от которого я будто бы снова стала подростком, провинившимся в школе.

– Не стой столбом, – холодно сказала она. – Женщины будут сидеть в большой комнате. Помоги разносить чай.

Помогать – это значит молчать.

Не задавать вопросов.

Не вмешиваться.

Просто рабочие руки.

Внутри дома женщины сидели группами. Кто-то тихо плакал, кто-то шептал молитвы, кто-то рассказывал, какой хорошей души был Керим-бей. Они почти не обращали на меня внимания, но иногда я ловила быстрые, изучающие взгляды. Слухи в таких городках разносятся быстрее, чем чай остывает в стакане. Наверняка уже сказали: «русская девочка, живет у Демиров…» Мне было неприятно и неуютно…

Я разносила чай на маленьком подносе, держа его обеими руками. Здесь так принято – аккуратно, уважительно. Каждое небрежно брошенное «Тешеккур» (тур. – спасибо) вселяло в меня все больше чувства чуждости, но и какой-то странной сопричастности.

Все время где-то вдалеке звучал низкий мужской голос имама: читали Коран. Мужчины в это время были во дворе и на улице – их соболезнования происходили отдельно. Кемаль стоял прямо, будто стянув себя ремнем собранности. Он принимал каждое рукопожатие, каждый вздох, каждый взгляд.

И мне казалось, что он с каждой минутой взрослеет.

Черный цвет, суровый взгляд…

Когда уходит близкий, время тяжелеет. И ты вместе с ним.

Мне это хорошо знакомо.

Когда стемнело, дом все еще был полон. В таких местах никто не уходит быстро. Тяжесть горя разделяют долго, часами, почти молча, как будто сидят рядом, пока камень на душе не становится легче.

Айгерим распоряжалась всем – кто куда сядет, кому что подать, кто будет ночевать в доме. Она двигалась властно, почти раздраженно, словно это не траур, а соревнование по демонстрации контроля. Ее дочь лишь ходила за ней хвостиком, глядя на меня свысока.

Вечерело. Устала от монотонных действий. Эта атмосфера давила похлеще, чем в Стамбуле.

Черное платье в пол слегка испачкалось сахарной пудрой от рахат лукума. Волосы собрала в дульку и повязала платок, который мне молча еще в машине протянула Аише.

Никогда еще я не была так близко к чужой культуре, чужой семье, чужой боли. И все равно – сидя среди этих женщин, слыша их молитвы, чувствуя их тяжесть и их сплоченность – я так отчетливо чувствовала свое одиночество.

Меня расположили в одной из комнат на первом этаже.

Когда голоса в доме, наконец, затихли, а сам он погрузился в мрачную дремоту, я все никак не могла сомкнуть глаз. Все думала о том, что стала выброшенным на обочину камнем. И непонятно, какова его дальнейшая судьба…

Из моей комнаты наружу выходил балкон с небольшой лестницей. Такие часто бывали в старинных восточных домах.

Лестница манила, уводя в старый сад…

Я прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, погружаясь в красоту момента.

Чужой мир, чужие тайны…

Ступенька за ступенькой, я шла в темноту, вдыхая тонкие ароматы лилейника.

Там, в черной глубине сада, трещали цикады.

Я шла дальше, словно бы пытаясь догнать свою тень… Раствориться во мраке, который и так был вокруг чернилами.

Смотрю перед собой и… торопею. Вспышка… Оранжевый огонек, который движется и в мгновение становится еще ярче…

Затяжка.

Серый клуб дыма…

Кемаль.

Я вижу его прошивающий взгляд. Вздрагиваю…

Это беседка, которую я сразу и не заметила в темноте, идя по дорожке.

Его ноги по-хозяйски расставлены.

Весь в черном. Его цвет. Его энергетика…

Я торопею и замираю. Мне бы развернуться на каблуках и убежать…

– Прими мои соболезнования, Кемаль, – произношу сипло.

Не могу не сказать. Это неприлично, неправильно… Вот так, не по-человечески.

Снова затяжка. Усмешка мрачная.

– Старик терпеть меня не мог, Мария, – произносит он и встает, небрежно откидывая щелчком бычок, – этот дом я тоже ненавижу. Мать часто привозила меня сюда и оставляла… А в спину мне шептали «безотцовщина»…

Я вздрагиваю…

Никто никогда не говорил про отца Кемаля, но я как-то о нем даже не задумывалась… Меня в целом так пугал этот мужчина, что не до рассуждений об его отце как-то было…

Встает рядом, давит сверху своим ростом и внезапно возросшей мрачностью…

– Я ненавидел старика… – произносит он совсем близко, – а еще я знаю, что он хотел тебя в жены, Мария… Хотел сделать тебя моей бабушкой…

Усмехается на последних словах.

– Мне вот интересно… Ты рада его смерти или же горюешь? – делает шаг ко мне – и носки наших туфель соприкасаются, – потенциально это ты могла его грохнуть или же тот, кто отчаянно боялся, что у старика-Демира появится законная женушка – наследница… Он был настроен серьезно, Пепелина. Ловушка захлопнулась еще тогда, когда ты приехала на его юбилей…

Глава 10

– Ты думаешь, его убили? – выдыхаю нервно, пытаясь убежать от зрительного контакта с Кемалем, который в опасной близости…

Он берет мое лицо пальцами за подбородок и заставляет запрокинуть голову, чтобы впиться мне в глаза.

– Я думаю, что… – пауза, сиплое дыхание, а потом стекающий по все еще повязанному на моей голове платку взгляд, – тебе идет такой стиль… Он… заставляет думать, что под платком и… – взгляд становится темнее и теперь смещается на темное платье, – не только под ним… Ты уже думала о своем будущем, Мария?

Я нервно сглатываю. Этот вопрос – шаг в бездну. Все мои договоренности были с Керим – беем. Все. И касательно наследства, и… моей безопасности…

Пытаюсь на автомате сделать шаг назад, но рука Кемаля оказывается на моей талии и фиксирует.

Все еще сжимающие подбородок пальцы не расслабляются. Большим он начинает водить по моим губам. Пульс паникой вибрирует в висках и груди…

– На родине ты все еще в опасности… Денег у тебя нет…

– Он обещал мне три отеля в Турции, пока все не уляжется… пока… я не смогу вернуть свое…

Усмехается жестко.

– Обещал? И где он и его обещания?

Кончики пальцев холодеют. Я на автомате выставляю руки перед собой, блокируя его возможность приблизиться ко мне вплотную.

– Пепелина, Пепелина… Кулькедиси… Ты ведь неглупая девочка… Все понимаешь… тебе помогал один Демир. Теперь его нет. Знаешь, что это значит?

Я прикрываю глаза, Зря.

Потому что в момент отчаяния теряю бдительность.

Кемаль пользуется и все-таки преодолевает сопротивление моих рук. Я снова оказываюсь в его объятиях. Как тогда, на террасе после юбилея. И его эрекция снова упирается мне в живот.

– Я тоже готов тебе помогать, Мария, – хрипло шепчет он, смещая руку с подбородка теперь мне на затылок, зарываясь в волосы и ненароком стягивая платок, – и вкус у нас с ним похожий… Наследника мне от тебя не нужно, а вот развлечь меня ты вполне сможешь… У вас, русских, ведь с этим так просто…

– Пусти… – толкая его, но тщетно. Там силища нереальные, – у тебя невеста!

– И что с того? – смех уже в голос, – когда и кому это мешало! Это будет наш с тобой грязный секретик, Пепелина… Ты будешь скрашивать будни мне, а я позволю тебе и дальше паразитировать на шее моей семьи…

– Я не паразитирую! В отелях твоего деда и моя доля тоже!

– Докажи! – жестко бьет правдой наотмашь, – можем прямо завтра поехать к адвокату и открыть твою личину. Как думаешь, сколько российские друзья твоего почившего папеньки позволят тебе жить⁈

Я кусаю губы от злости, беспомощности и боли. Моральной боли. Боли унижения… Он не уважает меня… Он дождался страшного часа, когда получил надо мной полную власть…

– Ненавижу… – цежу сквозь зубы. Слезы предательски проступают на глазах – и он с удовольствием поддевает их пальцами.

– Это хорошо… Значит, наш секс будет таким огненным, как я это не один год себе представляю, русская… Гораздо хуже было бы, если бы ты испытывала равнодушие, а вот ненависть… Ничто так не заставляет маленькие киски сжиматься вокруг больших членов, как понимание того, что тот, кого ты ненавидишь, теперь тобой владеет… Оргазм, Мария, это не проявление любви. Это физиологическая судорога, дающая удовольствие. Ее провоцируют избытки гормонов и эмоций. И бьюсь об заклад, что в нашем случае твои гормоны работают верно…

Мерзавец ловко задирает край моего платья, неумолимо дергает за край белья и ныряет между ног. Я вскрикиваю, а он шипит.

– Влажно… Я же говорил… Маленькая русская шлюшка… Будешь моей вещью… Я же обещал тебе… И да, малышка, твоя цена оказалась еще ниже той, что я предполагал. Ты досталась мне бесплатно… так сказать, по наследству…

– Гад… – цежу я, яростно отбиваясь, впиваясь ногтями туда, куда могу впиться – в шею, кисти рук, деру за скулы, оставляя царапки.

Его глаза наливаются яростью. Нет, это даже не ярость, это что-то дьявольски черное, за гранью…

– Мелкая сучка… хрипит уже нечеловечески, – все нутро мне вывернула…

Хватает меня больно за волосы, дергает, оттаскивает назад, не обращая внимание на мои яростные попытки вывернуться. Кидает на лавку, тут же задирая платье и разводя ноги.

– Нет! – кричу я, уже не пугаясь, что нас услышат.

Он снова шипит и с силой закрывает рот руками.

– Хватит брыкаться. Ты тоже этого хочешь, Мария… – в голосе интимные низкие вибрации. Они пугают и… говорят о серьезности его намерений, – нам обоим нужна разрядка… Сколько у тебя не было секса? Дрочишь в своей комнате? Зачем так глупо? Если я могу дать тебе настоящий член…

– Ненавижу… Пусти… – бросаю уже с рыданиями, когда ткань на моей груди жалобно трещит.

– Пусти ее, Кемаль! – слышу со стороны решительные женский голос.

Мы оба застываем.

Он нехотя поворачивает голову назад. Мрачная фигура его матери в темноте кажется настоящей пиковой дамой.

– Я сказала, оставь ее в покое. Побойся Всевышнего. Твой дед умер только вчера. В этом доме траур, а не бордель…

Кемаль хмыкает и невозмутимо встает, поправляя одежду.

Я тут же группируюсь. В ушах звенит. Голова болит…

Пытаюсь прикрыть разорванное платье. Щеки горят, голова раскалывается.

Господи, что сейчас было? Как вообще дальше можно ходить с этим человеком по одной земле⁈ Что мне делать?

Новоявленный глава клана невозмутимо проходит мимо матери и лишь у входа в дом оглядывается. Не на нее. На меня.

Тело снова прошибает от этого взгляда.

Совершенно точно – он меня не отпустит…

Опустив голову, тоже иду в сторону дома. Господи, зачем я только вышла из этой чертовой комнаты⁈ Зачем заговорила с ним, как с человеком⁈

Ровняюсь с Айгерим – и она резко дергает меня за руку.

– Еще раз увижу тебя возле моего сына, все твои белые патлы повырываю! Не смей его провоцировать и соблазнять, русская шлюшка! У него есть невеста! И если моего старого отца ты могла надурить, то Кемаля одурачить я не позволю.

Несправедливость заполняют мой разум огромной волной.

– Вы о чем⁈ Да это он сам…

– Ни слова больше! – резко прерывает она меня, не дав договорить,-завтра на рассвете ты возвращаешься в Стамбул. Здесь тебе больше делать нечего. Сиди там и жди своей участи. По приезду с тобой будет проведет разговор…

Глава 11

Семейство Демиров возвращается в город только спустя девять дней. За это время я даже успеваю свыкнуться с ощущением шока. Так всегда бывает – стоит только слишком много о чем-то думать, мысли сами тебя словно бы испепеляют, сгорая изнутри. Остается пустота… А вот чем ее заполнить – большой вопрос.

О том, что хозяева вот-вот вернутся, говорило то, что вечером накануне слуги сильно засуетились, приводя дом в порядок. Краем уха, хоть и красной нитью в разговорах всех и вся я слышала, что новый глава семейства, Кемаль – бей, теперь будет жить тут, в головном отеле с пентхаузом, а не в квартире в городе… Вспоминаю нашу последнюю встречу – по телу мурашки…

Что делать? Ужаснее всего то, что я даже не могу выйти на связь с юристом и расписать ему всю свою ситуацию – рискованно. Пару раз даже был порыв плюнуть на все и вернуться в Россию на свой страх и риск, но… тут же вспоминаю про смерть отца… Это не шутки… Он ведь не зря меня сюда отправил. Было бы обидно после всех его жертв просто взять и вот так нелепо отдать себя в лапы его врагов…

Непосредственно возвращение состоялось ночью. Я не могла не проснуться от суеты на этаже, хлопанья дверей, оживленных голосов…

Словно бы они не десять дней отсутствовали, а год…

А может быть, в этой суматохе был и другой смысл – «король умер – да здравствует король»…

Утро встретило меня привычной мрачностью поздней осени. Я должна была поехать в университет. Очные занятия заканчивались. Начиналась чреда онлайн – подготовки. Ходила на иголках, то и дело ожидая, что Демиры вызовут меня к себе, как сказала, Айгерим, обсудить… Но… на удивление про меня словно бы забыли. Не было больше ни вечерних семейных застолий, ни пересечений в коридорах…

А может быть, просто их самих в отеле не было… И снова я словно бы теряю бдительность… Стараюсь находить точку опоры хоть в чем-то, что стабильно в моей новой жизни. Например, вид Босфора. Я снова и снова приезжаю туда – теперь на такси, потому что по умолчанию, естественно, водителя больше у меня нет и никто не контролирует мои передвижения. Рисую…

Рисую вид из окна, рисую по памяти…

Черт возьми, я даже в порыве своего отчаяния набросала портрет Кемаля. Нет, конечно же, не потому, что хотела его написать. Просто это как психологическая проработка. В эти дни я так много думала о его пугающем доминировании, столько раз прокручивала в голове случившееся, что просто не могла не попытаться вылить все свои эмоции на полотно. Спрятала картину под кровать. Нельзя, чтобы ее увидели. Нужно как-то взять ее с собой на природу и сжечь. При первой же оказии сделаю…

Сегодня я снова должна была ехать в университет – забирать заказанные из библиотеки книги. Уже оделась и вызвала такси, как вдруг… В дверь громко постучались. Все-таки не забыли обо мне…

Нейтральная на вид, не смотрящая в глаза и не церемонящаяся горничная тихо произнесла, что мне нужно идти в кабинет к хозяину. Он располагался там же, где офис дяди Керима. Сердце ушло в пятки.

Что он опять будет делать? Как будет себя вести? Никто не отделяет теперь меня от него, ничто не защищает…

В офисе, который теперь был удивительным образом переделан под стиль нового хозяина – тяжелый люкс антиквариата сменили темные современные тона и лаконичные силуэты, я обнаружила не только его, но и… боже, даже забавно.

Айгерим, Аише и… невеста Кемаля. Я даже забыла, как ее зовут. Все в сборе. Неприятно, но… в то же время, камень с души упал. При них он хотя бы не будет ко мне приставать…

– Звал? – спросила я с порога на английском, перед этим молча кивнув женщинам. Идиотская ситуация. Убивает эта моя зависимость от них…

Кемаль поднял на меня свой тяжелый черный взгляд. Скулы напряжены.

За столом главы он выглядел намного старше, чем я привыкла его воспринимать…

– Проходи, Мария, – произнес он, кивая на стул напротив. Он был расположен так, чтобы подчеркнуть – я пришла не на праздный разговор, а «на ковер», как нижняя по статусу. Сцепив зубы, молча села.

И снова наши взгляды встречаются.

– У меня не так много времени, но… судя по всему, твое положение нужно обсудить. Мы все знаем, почему ты тут…

– Да… я как раз думала поговорить с юристом и…

– Нет смысла ни в каком юристе, Мария, – он протягивает мне заверенный нотариальный перевод завещания деда, – вот наследство деда. Там ни слова о тебе. К нему прилагаются купчие. Все отели в Турции, которые он имел в собственности с твоим отцом, были с выкупленной у него еще полгода назад долей. Это значит, что на момент смерти Кравцова у него не было недвижимого имущества в нашей стране, а деньги за свою часть он получил и переправил в Россию раньше.

– То есть… – я сипну. Сипну и проваливаюсь в бездну…

– В том смысле, что в Турции тебе не на что претендовать, Мария…

Я обескураженно молчу. Чувствую на себе злорадные темные взгляды. Я в ужасе, ужасе…

– Я передам тебе документы и телефон адвоката. Ты спокойно можешь с ним пообщаться, все прочитать и изучить, если есть сомнения по поводу моих слов… Он неплохо говорит на английском, но… раз уж на то пошло, мой тебе совет – начинать говорить на турецком. Больше под тебя никто подстраиваться тут не будет. Ты прислуга и ты будешь подстраиваться…

– В смысле? – подняла на него взгляд недоумения, услышав позади сдавленный смешок. Наверное, мои щеки сейчас были красными… Горели они уж точно так, словно бы их поджарили на костре…

– Мой дед мертв, Мария. Все ваши договоренности и его поблажки в отношении тебя умерли вместе с ним, – произносит Кемаль после паузы.

Четко. Хладнокровно. Испепеляя меня своим черным взглядом, – Теперь я во главе холдинга. И в отличие от него, я не питаю сентиментальности к России и благотворительностью не занимаюсь. Раз уж ты теперь живешь за счет моей семьи, придется работать. Будешь горничной в моем головном отеле! В смысле, здесь, где живет семья. К работе можешь приступать прямо сегодня.

Тебе принесут униформу. И не надо так смотреть. Это справедливая сделка. С честной зарплатой. Мы не собираемся тебя эксплуатировать как рабыню.

Работа – вознаграждение. На жалование можешь учиться и заниматься всем, чем захочешь в пределах допустимого, ибо у всех сотрудников нашей сети есть определенные обязательства и правила поведения. С ними ты тоже ознакомишься. Юридический отдел составит типичный договор и подпишет его с тобой как с наемной рабочей силой. Все честно. Это даст тебе защиту от твоих недругов в России, поможет стать невидимой и… будет справедливо в части того, что за все нужно платить…

Последняя его проклятая фраза – явно шире по значению… Урод мстит мне. Указывает на мое место. Он ничего не забыл. Ни одной нашей стычки. Ни одного моего отказа. Он одержимый ублюдок. Злопамятный и подлый…

Я слышу злобные смешки его сестры, матери и невесты. Три мымры смотрят на меня так, как на Золушку в до боли известной сказке. Недоброй сказке…

Я сижу перед ним, словно бы оглушенная… Как⁈ Как так могло произойти⁈ Еще три месяца я была дочерью российского миллионера…

А теперь я игрушка в руках его наследника. Я как мышка для кота… Его улыбка сейчас – обещание мести и предвкушение того, что он сделает с беззащитной сиротой, которая осмелилась не один раз сказать ему нет… Во что превратилась моя жизнь⁈ Очередная сказка о русской Золушке в Турции? Как говорит этот мерзавец, Пепелине? Только Пепелина тоже в конечном итоге обрела счастье, а мне никто не обещает, что добро в ней победит…