Текст книги "Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ)"

Автор книги: Иман Кальби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 20

Стою замершая. Еще сутки назад я бы послала Кемаля куда подальше, но сегодня…

В его словах – странных, алогичных, неожиданных – внезапно больше смысла, чем во всем моем пребывании в этом доме все эти месяцы.

– Да, Мария. Мы заключим гражданский брак и легализуем его в генконсульстве России. Тем самым я смогу выступить законным представителем твоих прав на твоей родине…

– Но… я ведь тут по поддельным документам. Значит, та Мария не может выйти замуж…

– Может, если ее паспорт при ней…

Я замираю. Смотрю на него, не моргая.

– Дед мне его передал… – выдыхает Кемаль, – вернее, если быть более точным, он перешел мне с другими документами. Как-то так…

Я молча киваю. Прикусываю губу задумчиво.

– Для этого твой дед хотел на мне жениться?

На лице Кемаля играют желваки.

– Для этого. Правда… Как это нередко бывает, потом у него выросли аппетиты. Красивая молодая девочка рядом, без защиты… Было еще кое-что…

Наши глаза пересекаются. Я сейчас словно бы на берегу бескрайнего и бездонного моря. Сделаю шаг – и меня сорвет в воронку, унесет, заберет навсегда это буйное море…

– Дед боялся, что я женюсь на тебе, Мария. Что между нами что-то вспыхнет. То, что логично могло вспыхнуть между двумя молодыми людьми… Мне кажется, он превратно истрактовал в свое время ту нашу встречу на его дне рождения, когда ты чуть не подвернула ногу и я тебя спас. С тех пор у него был пунктик – не дать нам быть вместе. Так в моей жизни появилась навязанная им невеста из богатого турецкого рода… Стратегически, думаю, это был верный ход. Как минимум в его прочтении. Он хотел выправить ситуацию с моим происхождением с учетом того, что я рос без отца. Потому брак с иностранкой, еще и обремененной определенными проблемами, был не кстати…

– Тогда… Тогда отец еще был жив…

– Тогда у твоего отца уже были проблемы, Мария. Я точно знаю. Услышал их разговор. Он тогда и приезжал – договаривать о твоем будущем. Керим – бей тогда прямо сказал ему, что настоящую гарантию безопасности для молодой блондинки в Турции может дать только брак с солидным человеком…

– Ты… ты потом таким злым был в тот день?

Мы оба снова зависаем в этом моменте, возвращаясь в прошлое.

Ничего из того, что он мне сейчас открывает, не оправдывает отвратительного поведения Кемаля, не девальвирует мои обиды, но… Ничего не могу с собой поделать. Я сейчас ловлю каждое его слово, потому что в каждом – словно бы разгадка всей моей боли прошлых месяцев…

Он нервно сглатывает. Отводит глаза.

– Этот брак будет фиктивным, разумеется. Мы просто решим финансовые вопросы. Ты получишь свою свободу и в этом чертовом доме наступит долгожданный мир, потому что я устал уже от постоянных бабских войн…

– Хорошо… – выдыхаю я, понимая, что все-таки бросаюсь с головой в омут.

– А как быть с твоей невестой? Разве она примет такой расклад событий? Разве согласится на твой брак со мной?

Его взгляд сейчас словно бы чернеет и обостряется в моменте. Мне даже страшно становится от этих глаз… Что-то в них плещется недоброе…

– С ней я разговаривать не собираюсь, но буду говорить с ее отцом. И да, есть вариант, который должен успокоить их… Как минимум, мы добьемся нужного эффекта – про наш с тобой брак узнают все, но в то же время, никто не будет требовать сатисфакции здесь и сейчас, не будет создавать сплетен и почвы для моих скандалов с семьей невесты.

– И что же это за вариант?

– Тот вариант, которым в свое время воспользовался сам отец. Я одновременно женюсь и на тебе, и на Фахрие. Мы заключим двойной никах…

Глава 21

Мы уехали в Анатолию рано утром. Дрожала… И потому что воздух был пронзительно холодным, и потому что впереди ждала еще более темная, дремучая неопределенность… Я вверяла себя этому мужчине. Как ни крути, сколько бы он ни облачал наш уговор в форму фиктивности, по документам я должна была стать его гражданской женой. Никах ресми. Так это называется в Турции. Поскольку формально тут были запрещены двойные браки, в этот же день с ней заключался никах в мечети, с имамом, по религиозным канонам. Парадоксально, но в местном обществе именно такой брак считался гораздо более солидным и законным. Религия превалировала над сознанием, как бы ни пытался Ататюрк навязать иное мышление. Восток – дел тонкое…

Даже боялась представить, что такое сказал Кемаль семье Фахрие, что они согласились на эту сцену. Но судя по тому, какими отрешенно, игнорирующими взглядами меня встретили женщины семейства Демиров, выбор дался непросто. Кемаля я не видела. Из разговора прислуги поняла, что он отбыл на историческую родину в Анатолию, где и должны были состояться два обряда, накануне.

Меня же только осторожно поздравляли. Девочки, менее посвященные в мою историю, из числа прислуги, смотрели как на ожившую Золушку из сказки. Другие знали, что за моей историей скрывается нечто загадочное, привезенное из России, и потому в их глазах теплился лишь интерес к желанию узнать больше. В хэппи энд моей личной сказки они едва ли верили…

Я же если и воспринимала происходящее как сказку, то уж точно скорее как нечто темное, мрачное и пугающее. В стиле оригинальных Братьев Гримм или Тысячи и одной ночи…

Рассвет уже занялся, окрасив небо в сизо-синий цвет. В России рассветы иные. Здесь они дурманно-туманные, загадочные и пугающие. Почему-то в голове были иллюстрации к знаменитой сказке Калиф-Аист из детства. Наверное, художник тоже увидел этот загадочный мир Востока таким же пугающе таинственным…

Мы ехали – и горы стояли вдоль дороги, как немые свидетели – темные, тяжелые, хмурящиеся появлению чужачки. Здесь все было не мое: пейзаж, запахи, язык, даже небо казалось ниже. Это была земля Кемаля. Его родина. Его память. Его право решать.

Моей точкой опоры была мысль о том, что этот выбор лучший из отсутствующих… Я повторяла это про себя, как формулу безопасности – фиктивный брак, документы, срок, никакой близости, никакой жизни вместе…. Просто роль. Просто необходимость. Он обещал решить проблемы, сдвинуть ситуацию с мертвой точки… А что мне оставалось, кроме как верить ему? Так я себя утешала, но чем дальше мы уезжали от привычных дорог, тем меньше эта формула работала.

Религиозный никах с Фахрие проходил в родовом гнезде ее родителей, которые тоже оказались из этих мест. Немудрено. Традициям в богатых семьях никто не изменяет… Старый каменный дом, ковры, впитавшие десятки лет чужих шагов, запах чая и пыли. Здесь, как и в старом анатолийском особняке Демиров, никто не пытался навести лоск… Потом я пойму – это дань памяти… Первозданная связь с родом. Мужчины сидели в одной комнате, женщины – в другой, разделенные тканью и негромкими голосами. Я была лишней даже там, где меня не было видно. Сидела в соседнем помещении, слышала обрывки слов, шорох одежды, кашель имама. Даже не знаю, зачем меня вообще привезли в этот дом. Может, потому что некуда было деть или показать мое место… Никто ни на секунду не давал усомниться, кто тут настоящая невеста, кто реальная жена, входящая в род Демиров…

Фахрие я увидела мельком – прямая спина, неподвижное лицо. Ни слез, ни опущенных глаз. Только напряжение, которое чувствовалось кожей.

Я не до конца понимала весь обряд. Мой турецкий существенно продвинулся за это время, но не настолько, чтобы в эмоциональный момент улавливать каждое слово на расстоянии. Скорее подсказывала интуиция…

Когда имам спросил ее о согласии, она ответила сразу. Резко. Как будто боялась, что если промедлит, все рухнет. Как будто соглашалась не на брак, а на войну.

Кемаль произнес свое согласие спокойно. Его голос не изменился. Ни тогда, когда читали молитвы, ни когда называли махр, ни когда свидетели что-то в унисон повторили за муллой. Я поймала себя на мысли, что именно эта его ровность пугает больше всего. Будто он уже решил, кем и как станет сегодня – и для него это всего лишь шаг.

В соседнем помещении засуетились. Обряд завершился. Я так и сидела неподвижно в ожидании, пока за мной придут. Не шли… На какое-то мгновение даже показалось, что про меня забыли…

А потом без стука в комнату вошла Айгерим. Смерила меня презрительным взглядом и протянула портплед и пакет.

– Это платье и туфли. Одень. Волосы заколи и обязательно закрой лицо фатой. Иначе у нас не принято. Без косметики, разумеется…

Я была один на один со своими сборами. Подумать только. О таком ли мечтает девушка на свою свадьбу, пусть она трижды будет фиктивной… Никто не пытался сделать этот момент особенным для меня. Да и я сама понимала, что сам факт того, что надеваю это белое скромное платье в пол без украшательств, но которое каким-то странным стечением обстоятельств хорошо село на мою фигуру, это лишь показуха для публики. Чтобы верили, что у Демира и правда две невесты и два ритуала…

В муниципалитет Анатолии меня отвезли одну. Когда я вышла из комнаты, переодевшись, никого даже не встретила на пути к машине. У входа в здание администрации, где нужно было подписать документы, меня уже ждал Кемаль.

Черт… ему шел этот черный костюм с иголочки и белоснежная рубашка.

Он задержал на мне вмиг потяжелевший взгляд, поиграл желваками, молча кивнул и указал в направлении высокой арчатой двери. Внутрь мы заходили вместе… Хорошо, что фата создавала иллюзию закрытости, отгораживала меня от него…

Белые стены, портрет Ататюрка, флаг, женщина‑регистратор с усталым, равнодушным лицом. Все происходило быстро, сухо, официально. Переводчик повторял фразы шепотом, будто извиняясь.

Мне протянули ручку. Я расписалась там, где указали. Кемаль стоял рядом. От него фонило напряжением. И вдруг поймала себя на мысли, что он сейчас был совсем другим… Не таким, как на торжестве утром. Или я что-то себе накручивала… Но легкости, с которой он принимал религиозный брак с Фазрией, я не почувствовала… Хотя что я там могла чувствовать из-за стены… Когда нас объявили мужем и женой, никто не улыбнулся. Не было аплодисментов. Только щелкнул фотоаппарат.

Знала, для чего тут фотограф. Мы должны придать этой церемонии публичность. Для того и белое платье, для того и весь этот формализм и торжество после, о котором меня тоже уведомили.

Юридически – я стала его единственной женой. Религиозно – второй. Фактически – ни той, ни другой.

Небольшой банкет устроили в доме его семьи. Траур по деду еще не закончился, и потому не было громкой музыки, криков, танцев до изнеможения. Но столы накрыли. Белые скатерти, простая еда, аккуратно расставленные тарелки. И белые платья…

Нелепо… Две невесты… Две судьбы… Два белых платья…

Мы вышли почти одновременно.

Она – в плотном, закрытом платье, с высоким воротом и шикарной серебряной вышивкой, строгая, как линия ножа. Белизна ее наряда была холодной, напряженной. Снежная королева с помпезной короной на голове, обрамляющей длинную фату в много слоев…

Я – в более легком, почти неуместном здесь. Простом свадебном платье без вышивки, без символов, но слишком очевидном. Слишком «настоящем» для фикции. Не знаю, почему в моем восприятии считывалось именно так. Как назло, слишком хорошо оно село, слишком красиво обогнуло изгибы… А может все дело в том, что на мне тоже была фата – просто ткань, тонкая и невесомая, небрежно сколотая на пучке, скрывающая лицо без косметики… И в то же время, дающая какое-то странное внутреннее состояние трепета и уязвимости…

Папа всегда говорил, что у меня такая яркая, но тонкая красота, что именно изящество и лаконичность для нее – идеальное обрамление. Наверное, он был прав…

Кемаль поднял голову на нас обеих.

Все меньше расстояние между нами. Гул голосов.

Нелепость, доведенная до абсурда. Две жены одного мужа… Одна свадьба…

Он должен был смотреть на нее…

Но он смотрел на меня. Дольше, чем нужно…

Не вскользь. Не случайно. Его взгляд задержался… Долго, открыто, опасно. В нем было что‑то, от чего у меня сжались пальцы на ногах и стало трудно дышать. Как будто он увидел не временную жену по договору, а женщину, которую нельзя было видеть вообще.

По залу прошелся шепоток. Тихий, липкий. Кто‑то отвернулся, кто‑то, наоборот, смотрел слишком внимательно, не желая пропустить ни секунды.

Мы поровнялись с Фахрие. Она надменно подняла на меня глаза и проговорила, чтобы слышала только я…

– Нелепая… Чужачка… Эту ночь он все равно проведет со мной. И танцевать ты не сможешь… Какая невеста без танца… Смешная русская…

Он услышал. Обернулся на Фахрие. На секунду мне показалось, что его губы исказились в надменной усмешке…

«Зейбек» – кинул он небрежно музыкантам…

Заиграла музыка. Восточная, ритмичная…

Кемаль вышел на середину зала. Этот танец должен открывать торжество…

Я видела его в одном из сериалов, когда Турция еще не была частью моей реальности, а лишь фентезийным миром… Медленный, гордый мужской танец Анатолии. Кемаль двигался так, будто земля под ним жила. Он касался пола ладонью, как клятвой, как памятью. Его движения были сдержанными, тяжелыми… В них было одиночество и сила. Руки раскрывались, словно крылья. Орел. Одинокий. Неподвластный.

Мы стояли с Фахрие рядом и хлопали. Все вокруг тоже хлопали.

И все это время он смотрел на меня…

Не на Фахрие. Не на гостей.

На меня.

Каждый его шаг давил. Каждый взгляд был вопросом, на который нельзя ответить. Я не знала, куда деть руки, куда отвести глаза.

Когда танец закончился, воздух будто разорвался. Мы, наконец, уселись за стол, но разговоры стали глуше, взгляды – тяжелее. Все следили за каждым нашим движением.

Выждала полчаса, чувствуя, как каждая минута тянется, как желе.

– Мне нужно лечь, – сказала я Кемалю, наклоняясь ближе. – Голова кружится. Я уже могу уйти? Фотограф поработал…

По традиции мы ночевали в отчем доме. Я знала это и очень надеялась укрыться в той самой коморке, которую мне выделили еще в прошлый приезд в этот дом – на похороны…

Он кивнул, поджав челюсть.

Только оказавшись в узком пространстве помещения, выдохнула. Я села на край кровати, не снимая платья. Сердце билось неровно, будто музыка все еще звучала внутри.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты тянулись, как часы.

Хотелось верить, что теперь все изменится, что он сможет, наконец, разорвать этот заколдованный круг отчаяния и вернуть мне самой хотя бы часть меня… Это ведь выгодная сделка и для него…

Только сейчас осознала, что мне совершенно не во что переодеться и никто не позаботился о том, чтобы дать мне сменную одежду. Моя же осталась в доме у Фахрие, где я надевала свадебное платье.

Так и легла в том, что было на мне, боясь раздеться догола.

И не зря…

Когда дверь без стука открылась, впуская внутрь еще больше мрака ночи, я дернулась и резко поджалась к изголовью кровати…

Кемаль закрыл дверь за собой медленно, без звука. Его присутствие заполнило комнату сразу, глаза жгли меня. Жадно и требовательно…

– Ты не должен быть здесь, – сказала я. Голос дрогнул.

Он молчал. Смотрел так же, как там, в зале. Тяжело. Опасно.

Он сделал шаг вперед…

Глава 22

Сердце так стучит, что грудная клетка разрывается.

Я даже дышать не могу.

Смотрю на него, как завороженная, пока он в два счета преодолевает расстояние между нами, а потом вдруг резко подрываюсь и буквально вжимаюсь в подоконник.

Кемаль тяжело дышит. Черные глаза сверкают в густой тьме ночи.

– Как ты? – спрашивает тихо.

– Как я? – вопрос удивляет, даже диссонирует с тем, что я там себе в голове напридумывала уже… Зачем он тут… Как я буду отбиваться… Мы ведь уже это проходили в этом доме…

– Ты ушла с праздника. Голова кружилась… – продолжает мысль.

– Все нормально, – произношу на выдохе.

Интересно, а вообще уже можно выдыхать или еще рано?

– Почему не переоделась? – еще одной вопрос, который он задает, окидывая меня все тем же цепким взглядом.

– Не во что, – говорю честно, – мои вещи в доме у… твоей жены.

От последних слов как-то в унисон дергаемся.

Кемаль тяжело вздыхает. Теперь окидывает комнату глазами критично.

– Пойдем, – произносит и открывает дверь настежь.

Легче согласиться, чем артачиться.

Понятия не имею, что он задумал, но иду. Главное, что под юбку не лезет – на этом и спасибо.

Мы оказываемся на втором этаже. Другая комната, мне неизвестная.

Прохожу внутрь и оказываюсь в мире… как бы это лучше назвать.

Короче, это мир подростка… Парня, который реально живет свой непростой период что ли… Я вижу слегка пожухшие постеры певцов на стенах – это что-то из рока, международного. Вижу какие-то небрежно сваленные в старом серванте книги. И даже покрывало на односпальной кровати какое-то… бунтарское что ли…

Почему-то я знаю, чья это комната.

И он тут же подтверждает мои мысли, стоя со спины…

– В переходный возраст с дедом совсем сложно было ужиться. Мать часть отправляла меня в деревню. К бабушке.

Я напрягаюсь и оборачиваюсь. В смысле?

– То есть…

– Да, Мария. Мой дед не жил с бабушкой. Он… предпочитал столичных штучек своей законной жене, которую ни раз даже не привез в Стамбул.

Я пораженно смотрю на Кемаля, которому почему-то эти слова даются совсем не просто. Это видно.

Сколько я себя помню, столько Керим – бей дружил с отцом и никогда в его жизни не фигурировало жены. Я вообще думала, что она давно умерла…

А вот другие женщины? Не знаю… Сейчас все прошлое выглядит другим, наверное, но я все равно смотрю на него воспоминаниями ребенка. Были ли другие женщины в окружении отца и его турецкого друга? Наверное, были…

Успешные, в расцвете лет, при деньгах… Если Керим-бей серьезно мог подумать, что и между нами что-то возможно, что уж говорить тогда о более молодых его годах…

– Можешь оставаться тут, – произносит Кемаль и подходит к шкафу, – после смерти деда мне досталась его комната, главная спальня, хозяйская. Но тут, думаю, все равно комфортнее, чем в той коморке Гарри Поттера, в подвале…

– Гарри Поттера? – не могу не улыбнуться, – ты читал? Смотрел?

– Я из Турции, Мария, но не с другой планеты, – усмехается он, – пора бы тебе это понять… Мы выросли на одних и тех же фильмах и мультиках…

– Это вряд ли, – усмехаюсь я, – мы в России очень патриотичны и предпочитаем свои мультфильмы. Это святое…

– Маша и медведь, – бьет он по дых и улыбается, – обожаю это настырную противную девицу.

У меня в груди что-то колит. Зрачки расширяются. Успеваю поймать свою улыбку…

Он видит эту реакцию. Тоже словно бы в моменте закрывается.

Протягивает мне какие-то черные вещи. Футболка и шорты…

– Это мое. Наверное, большевато будет, но для сна сойдет. Утром твои вещи из дома Озчивитов привезут.

Я беру, киваю. Надо расходиться…

А мы почему-то стоим и смотрим друг на друга.

Он смотрит вернее. А я усиленно отвожу глаза.

– Тебе очень идет это платье. Настоящая невеста…

Зря, Кемаль, зря… Вот зачем ты опять?

– Помочь с замком? – продолжает он по неправильному пути. Я категорически качаю головой. Ни за что…

Пытаюсь сама поддеть замок, но тщетно…

Он выдыхает, подходит, нагло разворачивает и расстегивает до лопаток.

Потом останавливается, но не отходит. Я чувствую его дыхание сзади…

Волосы дыбом становятся от этой близости…

Странное внутри чувство. Смесь беспомощности и… чего-то еще…

Напряжение нарастает и словно даже потрескивает в воздухе.

Неправильно… Все неправильно и опасно…

– Фахрие тебя заждалась, наверное, Кемаль, – произношу неестественно сипло. Даже сама пугаюсь своему голосу…

Вздрагиваю, когда его рука ложится на талию поверх белого атласа. Не сжимает, не дергает на себя. Просто вот так стоит.

– Скажи… – шепчет он, трогая носом мои волосы, перебирая их словно бы, – Маша, да? Тебя тоже надо ласково называть Маша?

Маша…

С мягким «ш», с каким-то совершенно неправильно, зазывно звучащим гортанным «а». Не нужно ему произносить вот так мое имя… Не нужно…

Пусть будет холодное «Мария»…

– Кемаль… не надо… – шепчу я, боясь его следующего шага…

Тяжелый выдох…

– Как, скажи мне, Маша… – шепчет он, словно бы не слыша меня. И в этот момент пальцы на талии все же сжимаются сильнее, – как ты с твоей красотой осталась нетронутой… Почему не один мужчина не сделал тебя своей?

– Кемаль… – я чуть повышаю голос, уже ни на шутку пугаясь, – пожалуйста…

– Еще раз скажи… – сипло, утробно, низко…

– Что…

– «Кемаль… Пожалуйста»… Скажи, Маша…

На глаза наворачиваются слезы. Внизу живота скручивается позорный узел. Чувствую, что мы все дальше и дальше отходим от опушки леса в топи…

И я точно там утону. Не он, нет… Я… Маша заблудится в лесу… А Кемаль не медведь. Он не поможет… Он волк… Он съест… И это уже совсем другая сказка с плохим концом…

– Пожалуйста, Кемаль… Уходи…

Он разворачивает меня на себя.

Руки на плечах. Смотрит пронзительно и не отступает.

Совершенная черная смола в глазах. Да, это топь. Омут. Я правильно все поняла…

– Один поцелуй, Маша… сама… Просто подари мне один поцелуй… Без языка… Коснись меня губами… Пожалуйста…

Я прикрываю глаза. Чувствую, как по холодной щеке скатывается горячая слеза. Бьюсь об заклад – она горько-соленая…

– Кемаль… Услышь… Пожалуйста… Если я сделаю это… Чем я лучше других продажных? Зачем ты мараешь меня? Ты ведь презираешь таких? Я видела ненависть в твоих глазах, когда думал, что я… я как другие… Как многие… Не делай этого со мной… Не заставляй… Я… я хочу хоть что-то оставить в своей жизни чистым… Хочу поцеловать того… единственного…

Своего… Понимаешь?

Он так дышит, что сейчас грудная клетка разорвется. Все это невыносимо.

И почему-то дико больно. На разрыв

Он отстраняется с жесткой усмешкой.

Вмиг – другой. Словно бы наваждение прошло, словно бы чары рассеялись, гипноз.

Без сомнения, это тот Кемаль, к которому я привыкла…

Отходит на безопасное расстояние. Не смотрит больше в ответ.

– В одиннадцать завтра выезжаем в Стамбул. Я на пять дней улетаю с женой в медовый месяц в Белек. По возвращении займемся твоими делами.

Я молча киваю.

Говорю спасибо, но он не слышит – дверь за ним громко в этот момент хлопает.

А спустя пятнадцать минут я слышу стоны… Не хочу слышать, но слышу… Глухие мужские, почти пещерные. И сладкие, тягучие женские…