Текст книги "Клинер на полную ставку (СИ)"

Автор книги: Гобоз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Глава 9. Мне явно не доплачивают

Падение не имело ни начала, ни середины – оно просто было. Я не летел вниз в привычном понимании этого слова; скорее, само понятие «низ» растворилось, уступив место чему-то, для чего человеческий язык ещё не придумал наименования. Тьма обволакивала меня со всех сторон одновременно, будто я оказался внутри банки с чернилами какого-то немыслимого, спящего исполина писателя, и биение этого сердца отдавалось не в ушах, а прямо в костях черепа – низкий, утробный гул, который я скорее чувствовал позвоночником, чем слышал.

– Ну охуеть теперь, – пробормотал я себе под нос, просто чтобы услышать собственный голос и убедиться, что я всё ещё существую в привычном понимании этого слова.

Голос прозвучал странно – растянуто, будто произнесённый под водой, и тут же угас, поглощённый пустотой без единого отголоска эха. Даже звук здесь, кажется, боялся задерживаться надолго. Я попробовал ещё раз, уже громче:

– Э-эй! Кто-нибудь! Степеныч, маразматик лысый!

Тишина. Абсолютная, беспросветная, будто сама вселенная в этом месте решила заткнуть уши и сделать вид, что меня не существует.

Я попытался понять, падаю ли я вообще, или просто завис в некоем безвременье – руки и ноги не чувствовали сопротивления воздуха, живот не ощущал того самого давления, что бывает на аттракционах или в падающем лифте. Просто чистое, безмерное движение сквозь пустоту, лишённое всех привычных физических законов. Я попробовал взмахнуть руками, будто это могло что-то изменить – тщетно. Тело слушалось, но пространство вокруг оставалось равнодушным к любым моим потугам.

Не знаю, сколько длилось это состояние – секунду, час или вечность, потому что здесь, судя по всему, время решило взять больничный без оплаты. Мысли путались, наслаивались друг на друга – я вспоминал Лизу, её слова на прощание, вспоминал плачущего Ваню, спрашивающего про Аню, вспоминал красные глаза твари в алхимической учебной лаборатории и её издевательское, растянутое «Тттт-ыыы м-м-м-оооожешь по-пппррробова-вать.». Всё это крутилось в голове одновременно, как испорченная плёнка, зацикленная на самой себе.

Но в какой-то момент тьма разошлась внезапным ударом – я рухнул в нечто вязкое, густое, тёплое, как армейская койка, и оно тут же сомкнулось надо мной, забивая рот и нос маслянистой горечью.

Инстинкт вытолкнул меня на поверхность раньше, чем разум успел испугаться по-настоящему. Я вынырнул, отплёвываясь, хватая ртом воздух, который оказался неожиданно чистым – контраст настолько разительный, что на мгновение голова закружилась сильнее, чем от самого падения.

Озеро. Чёрное, маслянистое, неподвижное, как зеркало из битума. Ни ряби, ни отражения неба – потому что неба, собственно, не было. Был лишь низкий непроглядный тёмный туман, светящаяся тусклым гнилостным светом, будто солнце здесь умерло много веков назад, а его труп до сих пор разлагается где-то за горизонтом, испуская последние миазмы своего распада вместо привычного тепла.

Я выбрался на берег, отплёвывая эту дрянь, чувствуя, как она стекает по волосам густыми, тягучими нитями, оставляя на коже липкий, маслянистый след, который не хотел стираться даже пальцами. Первым делом я ощупал плечо. Сумка была на месте – видимо, вцепился в лямку рефлекторно ещё в момент падения. Спасибо богу за мелкие радости. Хоть что-то в этом безумном днище решило подыграть мне.

Берег зарос лесом – если это можно было назвать лесом. Деревья стояли слишком ровными рядами, будто их кто-то специально высадил, а потом забыл, зачем. Стволы – чёрные, лишённые коры, без единого листа, тянулись вверх, теряясь в мутном тумане где-то на недосягаемой для меня высоте. Ни ветра, ни птиц, ни насекомых – только моё собственное сердцебиение да хлюпанье жижи, стекающей с одежды на прибрежный ил, который тоже казался неправильным – слишком мягким, слишком податливым, будто ступаешь не по земле, а по чему-то живому, затаившему дыхание под тонкой коркой почвы.

– Значит, вот как выглядит внутренний мир мелкого чиновника, – прохрипел я, отжимая рукав.

– Мило. Дизайнер явно выкрутил понятие экономии бюджета на сто процентов. Ни тебе адского пламени, ни котлов с грешниками. Голимая депрессия и чёрная вода.

Шутки не помогали. Страх никуда не делся – он просто затаился где-то под рёбрами, ожидая своего часа, как терпеливый хищник, знающий, что жертва рано или поздно устанет бежать.

Я вновь активировал магическое зрение, невзирая на протестующую пульсацию в висках – источник после сегодняшних манипуляций с пеной был почти на нуле, и каждое усилие отзывалось резкой, колющей болью где-то за глазами. Мир снова расслоился на привычную реальность и тонкую вуаль присутствий – только здесь, в этом месте, слои казались вывернутыми наизнанку, будто кто-то взял ткань мироздания и вывернул её подкладкой наружу. Нити чужого пребывания светились уже не серебром, как на чердаке, а тускло-багровым, будто кровь, разбавленная в воде. И их было много. Слишком много для места, которое выглядело абсолютно безжизненным.

Присмотревшись внимательнее, я заметил, что нити не просто существовали разрозненно – они складывались в подобие тропинок, протоптанных бесчисленными шагами за неведомое количество времени. Кто-то – или что-то – ходил здесь по одному и тому же маршруту снова, снова и снова, пока сама реальность не пропиталась этим бесконечным, безысходным повторением.

– Твою мать, а это уже знакомо… – сказал я вспоминая случай со времен участия в боевых действиях.

Следы вели вглубь леса – маленькие, девчачьи, вперемежку с теми самыми длинными когтистыми отпечатками твари, что напала на меня в лаборатории. Они шли рядом, иногда пересекаясь, иногда расходясь, но следы девочки вели только в одном направлении, а следы монстра туда и обратно. Видимо девочка пришла сюда один раз и больше не покидала лес.

Я двинулся следом, стараясь ступать тихо, хотя в этой мёртвой тишине любой мой шаг звучал как выстрел из ружья, разносящийся между чёрными стволами деревьев неестественным, режущим эхом.

Минут через двадцать блуждания между одинаковыми чёрными стволами лес начал показывать свою истинную, извращённую природу. То, что издалека казалось просто редким подлеском, вблизи оказывалось скоплением странных наростов у корней деревьев – маленьких, полупрозрачных фигурок, вылепленных будто из воска и человеческих волос. Я присел рядом с одной из них, направив на неё магический анализатор, но прибор лишь беспомощно затрещал и погас, окончательно испустив дух после сегодняшних перегрузок.

Фигурка изображала ребёнка – маленькую девочку с чёрными волосами, застывшую в позе, будто она тянула руки к чему-то невидимому, к чему-то, что навсегда осталось вне досягаемости. Таких фигурок здесь было десятки, если не сотни – они торчали из земли повсюду, куда хватало взгляда, словно надгробия на кладбище, где хоронили не тела, а моменты вечной, неутолимой тоски.

– Так, – пробормотал я, поднимаясь на ноги и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. – Кажется, я понимаю, куда попал. Добро пожаловать в парк аттракционов для одной-единственной посетительницы.

Именно тогда я услышал это впервые – тонкий, почти неразличимый детский голос, зовущий откуда-то из глубины леса:

– Мама… мама, ты здесь?

Голос был полон такой безысходной, вечной тоски, что у меня самого перехватило дыхание. Не страх – что-то хуже. Уныние. Я вспомнил фотографию с чердака. Молодая женщина с чёрными волосами, держащая на руках младенца. «День рождения дорогой Анны». И сама Анна – маленькая девочка, потерявшая мать и запертая здесь, в этом чистилище, скитающаяся между чёрных деревьев в поисках того, чего давно не существует под боком с чудовищем или… Мне не нравилась теория, приходящая на ум.

Я двинулся на голос, но лес, казалось, намеренно путал направления – звук доносился то слева, то справа, то будто прямо из-под земли, отражаясь от невидимых поверхностей самым мучительным, издевательским образом. Через какое-то время я понял очевидную вещь: это не эхо и не акустический обман. Голос перемещался. Объект, издававшее его, металось по лесу хаотично, бесцельно, как испуганное животное, потерявшее ориентацию много лет назад и с тех пор так её и не нашедшее.

Я остановился у одного из чёрных стволов, чтобы перевести дыхание и хоть немного унять бешено колотящееся сердце, когда заметил на коре дерева нечто странное – глубокие борозды, будто кто-то яростно скрёб по стволу когтями, снова и снова, на одной и той же высоте, пока древесина не превратилась в кровоточащее месиво чёрных щепок.

Я провёл пальцами по одной из царапин, и магическое зрение тут же выхватило образ – короткий, рваный, будто вспышка чужой памяти, застрявшая в самой ткани этого места.

Маленькая девочка, лет семи, бежит между деревьями, зовя мать. Останавливается у ствола, царапает кору ногтями до крови, потому что где-то там, за корой, ей чудится тень знакомой фигуры. Тень исчезает. Девочка плачет, оседая на землю, обхватывая колени руками.

Видение оборвалось так же резко, как и началось, оставив меня стоять на подгибающихся ногах, с колотящимся сердцем и абсолютно ясным пониманием того, с чем я имею дело.

– Твою ж мать, – выдохнул я, и тут же поморщился от собственной формулировки. – В прямом смысле, получается.

Логика начала складываться, как паззл из кусков, которые я собирал ещё на чердаке, сам того не осознавая. Пентаграмма. Ритуал. Оловянная фигурка рядом с фотографией матери – не игрушка, не памятная безделушка, а якорь, вместилище, к которому призрак, пожелавший бессмертия ценой чужой души, привязал себя намертво. Он не убил Анну – он поселился в ней, извратил её маленькое тело в нечто чудовищное, кормясь её горем, её вечным, бесконечным поиском матери, которую она никогда больше не увидит.

– Урод! – сквозь зубы проговорил я.

Чистилище для душ, которое сама Анна создала в своих ночных кошмарах – или в которое её загнали обманом, – оказалось идеальной тюрьмой и идеальной кормушкой одновременно. Место, где детское горе никогда не иссякает, где отчаяние возобновляется с каждым новым циклом бесплодных поисков, питая нечто древнее и прожорливое, притаившееся глубоко под тонкой оболочкой человеческого сознания девочки.

– Ну и дичь, – прошептал я, качая головой. – Мало того, что тебе пришлось пережить в детстве, так ещё и превратили в вечную батарейку для какой-то потусторонней мрази. Не переживай, Анна, я это дело исправлю. Просто дай мне немного времени и… ну, скажем, чуда.

Лес начал редеть примерно через полчаса блуждания – деревья расступились, открывая поляну, в центре которой зияла яма, полная тлеющих углей без единого языка пламени. Огонь без огня, тепло без света – очередная нелепица этого места, которая, впрочем, идеально подходила под план, начавший складываться у меня в голове, пока я разглядывал восковые фигурки у подножия деревьев.

Я остановился на краю поляны, укрывшись за одним из чёрных стволов, и принялся обдумывать ситуацию с холодной, почти клинической расчётливостью, которая всегда включалась во мне в самые критические моменты – видимо, единственная польза от пяти лет постоянных экстремальных ситуаций.

Итак. У меня есть существо, представляющее собой симбиоз испуганного детского сознания и паразитического призрака, использующего это сознание как топливо. У меня есть якорь – оловянная фигурка, привязывающая призрака к телу девочки. И у меня есть яма с тлеющими, но не угасшими углями – место, которое в этом извращённом мирке явно играло роль своеобразного очага, алтаря или, возможно, просто единственного источника тепла и света на всё чистилище.

Логика подсказывала простую вещь: если этот мир построен на принципах горя и вечного повторения, то и разрушить его нужно через прямое противопоставление – сжечь якорь там, где огонь ещё сохранил хоть каплю своей изначальной, разрушительной природы.

Оставалась одна проблема: как заставить тварь, представляющую собой доведённое до предела материнское инстинкта существо, добровольно подойти достаточно близко к яме, чтобы я успел бросить туда фигурку и не получить при этом четыре ряда зубов в собственное горло.

Я присел на корточки, вслушиваясь в тишину, и в этот момент детский голос раздался снова – на этот раз намного ближе, буквально в паре десятков метров, за краем поляны.

– Мама… ты здесь? Пожалуйста, отзовись…

Я выглянул из-за ствола и увидел её.

Тварь – Анна – сидела на корточках у самого края поляны, метрах в тридцати от ямы, раскачиваясь взад-вперёд, обхватив себя длинными, покрытыми чёрной шерстью руками. Красные глаза смотрели в пустоту перед собой, а из горла вырывался тот самый детский голос, зовущий мать, – совершенно не вяжущийся с чудовищным телом, из которого он исходил.

Деформированная шарообразная голова покачивалась в такт раскачиванию тела, длинные пальцы царапали землю, оставляя глубокие борозды в мягкой, податливой почве. Время от времени существо замирало полностью, будто прислушиваясь к чему-то, доступному только ему, а потом снова начинало раскачиваться и звать, звать, звать в бесконечном, изматывающем цикле.

Я достал из сумки оловянную фигурку – маленькую, потемневшую от времени куклу, найденную рядом с фотографией на чердаке. В магическом зрении она пульсировала слабым, но отчётливым багровым светом – тем же самым, что и следы вокруг, только куда более концентрированным, будто вся мощь этого извращённого места сходилась именно в этом маленьком куске металла.

– Ладно, – прошептал я себе под нос. – План простой до безобразия. Сначала я привлекаю её внимание. Потом я убегаю к яме, как последний идиот, надеясь, что она погонится за мной, а не сожрёт меня по дороге. А потом бросаю эту хрень в угли и молюсь всем богам, в которых даже не верю, чтобы это сработало.

План действительно был идиотским. Но других у меня не было, а времени на раздумья тоже оставалось всё меньше – источник продолжал таять, и я не был уверен, сколько ещё продержусь без возможности хоть как-то восстановить ману в этом гиблом месте.

Я вышел из-за ствола, стараясь двигаться максимально плавно, без резких жестов, которые могли бы спровоцировать нападение раньше времени.

– Анна, – позвал я тихо, но достаточно отчётливо, чтобы существо услышало.

Тварь замерла мгновенно, всем телом. Голова медленно повернулась в мою сторону, красные глаза сфокусировались на моей фигуре с почти механической точностью, будто хищник, засёкший добычу после долгого ожидания.

– Тттты… – прохрипела она голосом, в котором смешались два – детский и что-то древнее, скрипучее, чужое. – Тттты пришёл…

– Пришёл, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал сильнее допустимого предела.

– Слушай, Анна… ты ведь Анна, да? Не эта мразь внутри тебя, а настоящая ты, маленькая девочка, которая просто хочет найти маму?

Тварь замерла ещё сильнее, если это вообще было возможно. На мгновение в красных глазах мелькнуло что-то человеческое – испуг, узнавание собственного имени, давно забытого под слоями чужой воли, погребённого так глубоко, что даже сама носительница этого имени, кажется, забыла, кем была прежде.

– Мама… где мама… – прошептал детский голос сквозь оскал, и в этом шёпоте звучала такая неподдельная, чистая тоска, что у меня самого защипало в глазах.

– Её здесь нет, малышка, – сказал я, доставая фигурку из сумки медленным, показательным движением, стараясь, чтобы существо чётко видело каждый мой жест. – И никогда не было. Тебя обманули. Кто-то поселился в тебе много лет назад и заставил искать то, чего не существует в этом месте. Твоя мама умерла давно, и она точно не хотела бы, чтобы ты вечно скиталась здесь в этом кошмаре, разыскивая призрак призрака.

Скрипучий, чужой голос взревел из той же пасти, перекрывая тонкий детский шёпот с такой внезапной, разрывающей мощью, что у меня заложило уши:

– ОНА ЗДЕСЬ! ОНА ВСЕГДА БЫЛА ЗДЕСЬ! НЕ СЛУШАЙ ЕГО, ДЕВОЧКА МОЯ, ОН ЛЖЁТ ТЕБЕ, КАК ЛГУТ ВСЕ ВЗРОСЛЫЕ!

Тварь рванулась в мою сторону – быстро, слишком быстро для существа такого размера, покрывая расстояние огромными, нечеловеческими прыжками. Я едва успел отскочить в сторону, чувствуя, как воздух рассекается в паре сантиметров от моего лица, и метнулся к яме с тлеющими углями, держа фигурку на весу, как приманку, отчаянно надеясь, что инстинкт, гонящий существо ко мне, окажется сильнее любых доводов разума, которых у этой твари, кажется, уже давно не осталось.

– Хочешь её обратно? – прохрипел я, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, а ноги подкашиваются от предельного напряжения. – Забирай, сука!

И швырнул оловянную фигурку прямо в угли.

Реакция была мгновенной и абсолютно, оглушительно ужасающей. Тварь взвыла – звук раскроил тишину леса пополам, отразившись от чёрных стволов бесконечным, множащимся эхом, будто сама земля кричала от боли, пронизывающей до самых своих корней. Она метнулась к яме, протягивая когтистые лапы к тлеющим углям, длинные пальцы почти коснулись оловянной фигурки, но что-то невидимое, будто цепь, натянутая до предела, удержало существо на месте буквально в паре сантиметров от края ямы.

Угли вспыхнули неожиданно ярким, почти белым пламенем, пожирая фигурку с жадностью, которой я никогда прежде не видел у обычного огня. Пламя не грело – оно, казалось, вытягивало нечто из самого воздуха, из самой ткани этого извращённого мира, концентрируя всю свою мощь в одной-единственной точке.

И в этом пламени я разглядел – на долю секунды, магическим зрением, которое отказывалось закрываться, несмотря на нестерпимую пульсирующую боль в висках, – искажённую, полупрозрачную фигуру, вырывающуюся из тела твари с яростным, беззвучным криком. Фигура была человекоподобной, но неправильной – слишком вытянутой, слишком тонкой, с лицом, лишённым всяких индивидуальных черт, кроме двух глубоких, пустых глазниц, из которых, казалось, сочилась сама тьма. Что-то древнее, злое, паразитическое, наконец отпускающее свою добычу спустя годы или десятилетия безраздельной власти.

Призрак метался в воздухе над ямой, будто пытаясь найти новое пристанище, новую жертву, к которой можно было бы присосаться, но пламя, порождённое сожжённым якорем, не давало ему ни единого шанса на побег. Полупрозрачная фигура истончалась, теряла форму, растворяясь в белом огне с протяжным, нечеловеческим воем, который постепенно затихал, пока не исчез окончательно, будто его никогда и не существовало.

Тварь рухнула на землю, содрогаясь всем телом, будто из неё выдирали кости одну за другой, каждую по отдельности, с мучительной, растянутой на бесконечность болью. Чёрная шерсть начала осыпаться клочьями прямо на глазах, обнажая под собой бледную, почти прозрачную кожу. Деформированная шарообразная голова – сжиматься, уменьшаться в размерах, обретать иные, куда более человеческие, куда более детские очертания. Длинные, тонкие конечности укорачивались, теряли свою нечеловеческую гибкость, превращаясь в обычные человеческие руки и ноги.

Я стоял, не решаясь подойти ближе, пока конвульсии не прекратились полностью, наблюдая за этой мучительной, но всё же по-своему прекрасной трансформацией с чем-то средним между ужасом и глубоким, почти болезненным облегчением.

На земле, свернувшись калачиком там, где секунду назад корчилось чудовище, лежала девочка. Худая, бледная, в остатках истлевшего платьица, некогда явно нарядного, с обрывками ленты в спутанных тёмных волосах – но человеческая, полностью человеческая, с закрытыми глазами и тихим, ровным дыханием, будто она просто уснула после долгого, изматывающего дня.

– Ну наконец-то, – выдохнул я, чувствуя, как ноги подкашиваются от облегчения пополам с абсолютным, животным изнеможением, накопившимся за этот безумный день.

– А то я уже начал сомневаться, есть ли у меня вообще план, или я просто психанул с перепуга и надеялся на удачу больше, чем на здравый смысл.

Я подошёл ближе, осторожно опустился на колени рядом с девочкой, чувствуя, как дрожат руки – то ли от пережитого напряжения, то ли от остатков адреналина, всё ещё бушующего в крови. Она была тёплой. Живой. Дышала ровно и спокойно, как обычный подросток, погружённый в глубокий, безмятежный сон, лишённый всяких кошмаров.

Туман над лесом дрогнул впервые с момента моего появления здесь – будто чистилище, лишившись своего вечного узника, начало терять смысл собственного существования, растворяясь в неопределённости, из которой оно, вероятно, и было создано когда-то давно чужой, потусторонней волей.

Я осторожно поднял девочку на руки – она оказалась лёгкой, почти невесомой, как будто в её теле не осталось ничего, кроме самой сути девочки подростка, освобождённого наконец от многолетнего паразитического бремени. Голова Анны безвольно откинулась мне на плечо, тёмные волосы защекотали шею, и на мгновение я почувствовал абсурдный, совершенно неуместный прилив нежности и ответственности к этому маленькому, спасённому существу.

– Ладно, Анна, – прошептал я, стараясь говорить как можно тише, хотя вокруг по-прежнему царила абсолютная тишина, – осталось только придумать, как, чёрт возьми, выбраться отсюда самим. Потому что я, если честно, понятия не имею, как это чистилище связано с обычным миром, и работает ли обратный билет так же, как прямой.

Я огляделся по сторонам, пытаясь сориентироваться. Лес вокруг начал медленно, но заметно меняться – чёрные стволы деревьев теряли свою прежнюю плотность, становясь полупрозрачными, будто нарисованными акварелью на мокрой бумаге, готовой вот-вот расплыться окончательно. Восковые фигурки у корней деревьев осыпались мелкой пылью, исчезая одна за другой, как догорающие свечи.

Я почувствовал лёгкое головокружение, будто сама реальность вокруг меня начала схлопываться, стягиваться к какой-то невидимой точке, и в этот момент прямо передо мной, буквально из воздуха, начал формироваться тусклый, дрожащий контур – что-то похожее на арку или проём, за которым виднелось смутное, знакомое пространство. Комната с котлом. Экспериментальная лаборатория маго-техникума, залитая утренним светом, пробивающимся сквозь пыльные окна.

– Ну наконец-то хоть что-то в этом дне работает по логике, – пробормотал я, крепче прижимая к себе спящую девочку, и шагнул вперёд, в эту дрожащую, полупрозрачную арку, оставляя позади себя растворяющийся в небытии лес чужого, чужого горя.

Переход обратно оказался куда мягче падения – просто короткая вспышка головокружения, будто резко встал после долгого сидения, и вот я уже стоял на коленях посреди разгромленной лаборатории, среди перевёрнутых столов и осколков стеклянной посуды, с девочкой на руках, а вокруг разливался обычный, привычный утренний свет, пробивающийся сквозь грязные окна общежития.

Котёл с зельем передо мной вернулся на своё прежнее место и уже давно потух, а сама субстанция внутри превратилась в безобидную, застывшую массу – видимо, вместе с изгнанием призрака исчезла и та извращённая примесь, что делала зелье опасным.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как каждая мышца тела отзывается тупой, изматывающей болью, и медленно двинулся к двери, стараясь не потревожить сон девочки, всё ещё покоящейся у меня на руках.

За дверью меня встретила обычная, привычная реальность – заляпанный пеной коридор, к счастью, уже почти полностью очищенный моими стараниями, и лестница, ведущая вниз, на своём законном месте, без единого намёка на зияющую бездну.

– Штопоров?! – донёсся снизу изумлённый голос Степаныча, как только он заметил меня на верхней площадке. – Ты где вообще был?! Мы уже думали…

Он осёкся на полуслове, увидев девочку у меня на руках, и его лицо разом побледнело до нездорового, пепельного оттенка.

– Это… это ведь…

– Аня, – подтвердил я устало, начиная спускаться по лестнице, стараясь не смотреть в его ошарашенные глаза. – Живая. Спит. И, я очень надеюсь, без каких-либо посторонних жильцов внутри черепной коробки.

Снизу послышался пронзительный, полный отчаянного облегчения крик – кажется, кричала Катя, а следом за ней и Ваня, вскочивший со ступеней с такой скоростью, что чуть не упал обратно.

Я устало улыбнулся, чувствуя, как за спиной, где-то на чердаке, о котором сейчас никто, кроме меня, даже не подозревал, тихо угасала последняя, ещё тлеющая искра выжженной пентаграммы – единственное напоминание о том, что этот безумный день на самом деле произошёл, а не привиделся мне в горячечном бреду.

– Ну что ж, – пробормотал я себе под нос, спускаясь по последним ступеням навстречу заплаканным, но счастливым лицам студентов. – Как обычно. Обычный выезд.

Хотя, признаться честно, тридцати тысяч за подобное приключение было откровенно маловато.