Текст книги "Клинер на полную ставку (СИ)"

Автор книги: Гобоз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава 14. Смерть труса

Парочка дней назад…

Какое чудесное утро. Подумал я и чуть усмехнувшись посмотрел вниз. Мой друг всё ещё прибывал в мире грёз. И я как обычно сидя на его лице по уже сложившейся традиции должен был разбудить его зарядом своей силы.

Но всё же в этот раз я решил не будить его, после вчерашнего приключения ему следовало отдохнуть как следует, но видимо в этом мире я один забочусь о его состоянии. Так как странный аппарат на столе уже звонил во всю пробуждая его от дрёмы. Уже в следующий миг меня нагло столкнули на пол. Вот так и показывай свою заботу. Я конечно же вернулся на своё законное место почти сразу и продолжил рассматривать его рутину по истине с интересом.

Пока мой друг собирался на очередную задачу я нежился под лучами солнца пробивающихся сквозь оконную решётку. Решётки… Почти всю жизнь я вижу только их. Никогда не забуду.

Сегодня же Арсений двигался как-то иначе. Не так, как перед обычным контрактом. Медленнее. С паузами. Видимо недостаточно отдохнул после вчерашней переделки в здании с клетками.

– Ну что, Нагломорд? Остаёшься? – сказал он мне, застёгивая сумку. Голос звучал глухо уставши.

Я молчал. Я всегда молчу – для него это выглядит как обычное кошачье безразличие. Люди почему-то уверены, что, если существо не разговаривает на их языке, оно не думает. Забавно, учитывая, сколько раз он сам разговаривал со мной, будто я мог ответить. Хотя я он был в чем-то прав. Я всё же могу, но не сейчас. Я дал себе обещание хранить молчание очень давно.

Довольно часто я вспоминаю наш первый вечер. Помню, как будто это было вчера. Он присел на край кровати, той самой, на которой я обычно сплю и посмотрел на меня внимательно. Впервые на меня так смотрел человек. Не как на кота. А как на кого-то.

– Ты знаешь, что-то мне подсказывает, что ты не обычный кот, – сказал он. – Учитывая твой нрав. Знаешь, делай что хочешь, но прошу тебя постарайся больше не трогать котов соседки, у них и так после тебя вся психика переломана. И не окучивай других кошек.

Я моргнул. Так я давал ему своё согласие. Хотя кошек я не трогал. Моё сердце обещано другой.

Он протянул руку и почесал меня за ухом – за тем самым, которое давно уже ничего не чувствует так, как должно. Но я чувствовал его жест. Его заботу.

– Знаешь, – сказал он, и голос стал совсем другим, тише, без привычной наглой интонации, – я иногда думаю, откуда ты вообще взялся. Та бабка сказала, что ты меня выбрал. Я тогда посчитал это бредом сивой кобылы. А теперь вот… не знаю. Может, и правда выбрал.

Даже коту было ясно, что бабка была чокнутой и хотела меня сбагрить. Но он и правда ничего не понимал. Потому что не знал.

В особенности он не знал, насколько был прав. Не знал ничего – ни про лабораторию, ни про мою мать, ни про золотое свечение настоящей силы, вспыхивающее во мне в минуты, когда мир становится совсем чёрным, ни про то, кто я такой. Он видел только шерсть, зубы и разряды энергии по утрам. Он видел кота. Хотя я и сам предпочитал оставаться котом хоть и магическим. Даже когда мы бились с слизью я не показывал своей истинной мощи.

Он встал, накинул сумку на плечо, ещё раз обернулся в дверях.

– Не скучай тут.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Будка метала заревела во дворе – я слышал этот звук через доски на окне, через бетон стен, через весь этот мир панелек и магической копоти. Звук становился тише, тише, и наконец пропал вовсе.

Я остался на едине с собой. Как знакомо…

И, оставшись один, я наконец позволил себе то, что не позволял себе никогда рядом с Арсением – вспоминать о прошлом.

С чего бы мне начать.

Меня зовут Нагломорд. Это имя дал мне мой друг Арсений, и, честно признаться, оно мне даже нравится – есть в нём некая честность, какая-то грубая правда, которую я ценю больше, чем величавые титулы, которые мне приписывали раньше.

Кстати, об прошлом. Раньше же меня звали иначе. Но об этом я расскажу потом.

Но чтобы вы поняли, кем я был, нужно вернуться очень далеко назад. Туда, где не было ни синей униформы «Чистый Листъ», ни бич-подгузников от «Капусты», ни серого неба Химмаша. Туда, где были клетки из зачарованной стали, лампы, слепящие до боли в глазах, и запах хлора, перемешанный с чем-то более страшным – запахом выжженной шёрстки.

Я родился в древнем Северном клане. Один из самых старых кланов кошачьего рода – тех, кто ещё помнит истории о временах, когда люди боялись выходить из своих нор после заката, потому что в тёмных лесах правили мы. Хищники. Конечно же, тех времён давно нет, но кровь помнит всё. Кровь всегда помнит больше, чем разум.

Мой отец король. Не в переносном смысле, не метафорически, не как бы ещё. Король в самом что ни на есть буквальном значении этого слова: тем, кто держит договоры между кланами, кто следит за балансом сил, кто носит на себе древнюю печать истинного правителя, передающуюся из поколения в поколение вместе с душой. Одна чертовски милая дикарка потом будет смеяться над этим, называть меня «принцессой» – и тогда она не знала, насколько была близка к правде, произнося это в шутку.

После очередной войны за влияние мой отец, как и любой уважающий себя представитель кошачьих обрел любовь. И женился на белоснежной кошке из другого клана с юга по имени Марта. Не по расчёту конечно же – наши кланы не заключают браков ради выгоды, это дело недалёких существ вроде людей. А по любви, разумеется. Люди этим словом обозначают что-то более приземлённое, а у нас это целая философия сродни божественной благодати. Любовь для нас имеет куда более сакральное значение нежели для вас – людей.

И в скором времени у них родился я.

Но всё же одной очень тёмной ночью меня украли, когда мне было чуть меньше года. Меня и мать, пока отец был на совете Северных кланов, разбираясь с очередным территориальным спором. Люди в белой форме, без запаха страха, без запаха магии – я тогда не понимал, что это значит. Но позже…

Я не помню самого момента похищения так отчётливо, как хотелось бы. Помню только тряску в тесном ящике, помню, как мать прижимала меня к себе, шептала что-то на языке, который я тогда ещё плохо понимал. Помню запах её страха. Она боялась, но не за себя. За меня.

Потом были стены. Белые, гладкие, без единой трещины, без единого пятнышка улицы, дождя, травы – без всего того, что делает мир живым. Клетка, в которую меня бросили была небольшой, но не тесной – видимо, у них были какие-то правила содержания подопытных, которые выполнялись с прилежностью и дотошностью. Мне вспоминается это теперь с горькой усмешкой – примерно так же дисциплинированно, как отряд муравьев несёт провизию, эти люди высчитывали, сколько корма нужно дать пленному котёнку, чтобы он не сдох раньше времени.

«Спец корпус». Это слово я слышал чаще всего. Отделение, где нас держали во имя науки – во имя того, чтобы понять природу эрг-источников магических животных, разогнать их искусственно, применить в военных целях. Ну так мне рассказывали более находчивые сидельцы нашего нового дома в том числе так говорил и сам Вальтер.

Обычная кошка не рождается с источником энергии внутри себя такой концентрации, как я, как мать, как все представители клана. Мы – редкость. Ценный ресурс. И когда они нас поймали, им очень повезло. Конечно же люди не знают про наше общество, традиции и устои. Поэтому им просто чертовски повезло.

Отец пытался нас найти. Я тогда знал это точно – не потому, что видел, а потому что мать рассказывала мне об этом каждую ночь, прижавшись ко мне сквозь решётку соседней клетки (нас держали раздельно большую часть времени – видимо, боялись, что вместе мы попытаемся что-то предпринять, а может таковы были правила). Она рассказывала, как отец объединит все кланы, как он давно готовил союз между Северными и Южными родами, как одна беда – вроде нашего похищения – станет тем самым поводом, который наконец объединит разрозненные группы вековой вражды. Ведь когда подобное случается. Коты помогают. И так было всегда. Ведь речь идёт о любви.

– Он король всех котов, – говорила мать, и в её голосе, даже вымотанном, даже слабом от боли, звучала непоколебимая вера. – Он не оставит нас. Твой отец придёт за нами. Просто нужно немного подождать.

Немного подождать. Сколько раз я слышал эту фразу. Сколько же лет я в неё верил.

Эксперименты начались с матери. Меня они пока не трогали – слишком мал, источник ещё не развит, толку с меня было немного. А мать они забирали каждый день.

Я не хочу подробно рассказывать, что они делали. Прошу меня простить. Эти воспоминания до сих пор приносят очень много боли. Ведь речь идёт о моей маме. Я надеюсь, вы понимаете меня. Скажу только – то, что люди называют «разгоном эрг-источника», на деле означает совершенно иное. Принудительное форсирование духовной энергии внутри тела до состояния, за которым организм просто не успевает восстанавливаться. Представьте, что кто-то взял ваше сердце и заставил его биться в три раза быстрее нормы, без остановки, час за часом, день за днём. А в нашем случае это увеличение было в раз десять. Представьте боль, которая не имеет названия, потому что она случается не в мышцах, не в костях, а в самой сути того, что делает вас живым существом.

Мать приносили обратно в клетку всегда разной. Иногда просто вымотанной – тяжело дышащей, с трясущимися лапами. Иногда – с кровью на шерсти, там, где вставляли иглы, чтобы «снимать показания», как они это называли между собой. Иногда она даже не могла подойти ко мне сразу – просто лежала неподвижно у противоположной стенки клетки, и я мяукал, звал её, а она не отзывалась минутами, которые казались мне вечностью.

Но каждый раз – каждый раз без исключения – она находила в себе силы подняться. Доползти до решётки. Прижать нос к моему носу через холодный металл прутьев.

– Я здесь, малыш. Я здесь.

И потом снова начинались истории. Даже в самые худшие ночи, даже когда голос её срывался от слабости, она рассказывала мне про отца. Про то, каким он был до всего этого – сильным, справедливым, немного смешным, потому что боялся щекотки и терпеть не мог, когда ему трогали уши. Про совет кланов, про древние договоры, про то, как когда-то, много поколений назад, все коты жили без страха перед людьми, свободно бродя по крышам и переулкам, будучи хозяевами ночи, а не её тенями. Про древнюю метку истинного правителя – появляющегося только у истинных правителей котов естественно.

– Он сплотит всех, – говорила она снова и снова, будто повторение делало это правдой крепче. – Южные кланы уже почти согласились на союз. Ему просто нужно немного времени. И тогда он придёт за нами. Он король, малыш. Твой отец.

Время шло. Я рос. Клетка становилась теснее не потому, что уменьшалась, а потому, что я становился больше. Подмога не приходила.

Никогда.

Когда мне исполнилось три года – по кошачьим меркам это уже взрослый возраст, – они начали забирать и меня. Мой источник к тому моменту должен был уже пробудиться в полную силу, судя по их расчётам, по формулам, которые они выкрикивали друг другу через мою клетку, будто я был предметом мебели, а не живым существом, слышащим каждое слово.

Но моя мана не пробуждалась.

Они пытались. Иглы, разряды, форсированная стимуляция – всё то же, что и с матерью, только результат был другим. Я чувствовал боль – о поверьте, я чувствовал её прекрасно, каждый нерв в моём теле пылал так, будто меня окунули в кипящее масло. Но искра, тот самый резонанс, который они искали, не появлялась. Что-то во мне было заблокировано, зажато, спрятано настолько глубоко, что даже самые жестокие их методы не могли до этого дотянуться.

Со временем они охладели ко мне. «Нерентабельный образец» – так меня назвал один из учёных, тощий мужчина с очками, вечно сползающими на кончик носа. Которого коллеги называли, подшучивая Флаконом. Меня забирали всё реже. Раз в неделю, потом раз в две недели, потом иногда забывали вовсе на месяц.

Забирать мать они не забывали никогда.

Она умерла зимой.

Я не знаю точной даты – там, внутри лаборатории, времена года различались только по тому, насколько холодным был пол под лапами, когда включали вентиляцию для «оптимизации микроклимата подопытных».

В тот день её принесли обратно и просто кинули на пол. Не в клетку, а на пол, будто она была уже не подопытной, а мусором, который просто не успели вынести. Я звал её изо всех сил. Я кричал так, как никогда не кричал прежде – на языке, который люди не понимают, но на котором понимают все кошки мира, независимо от клана, от крови. Я думал, что вот ещё чуть-чуть и она встанет и отзовется.

Она не отозвалась.

Через час пришёл человек с планшетом, посмотрел на неё, что-то отметил, вызвал уборщика – обычного человека с тележкой, без всякой магии, без всякого сочувствия в глазах. Её унесли так, как выносят добытую дичь. Он поднял её за хвост и без церемоний бросил в пакет. Я запомнил это на всю жизнь.

Что же происходило со мной следующие несколько месяцев? Скажу так, что, если бы у боли, которую вызывали иглы учёных, было имя – оно всё равно не сравнилось бы по грозной тяжести с той пустотой, которая заняла моё тело после её смерти.

Я винил отца. Он король, он должен был прийти – прошло уже больше двух лет, а он так и не пришёл. Все эти истории про сплочение кланов, про древние союзы – чего они стоили, если моя мать умерла на холодном кафеле словно мусор в подворотне, а её сын так и остался в клетке? Он же любил её.

Я винил учёных. Разумеется. Их жестокость не требовала доказательств – она была буквально высечена шрамами по всему моему телу.

Но больше всего, страшнее всего – я винил себя. Себя, слишком слабого, чтобы пробудить силу, которая могла бы что-то изменить. Себя, слишком маленького, чтобы защитить мать в ту первую ночь похищения. Себя, просто существующего в этой клетке, дышащего, пока она – та, что подарила мне это дыхание – сгорела как спичка ради науки, в которую сама никогда не верила.

Ярость и уныние – странное сочетание, но именно оно поселилось во мне на долгие месяцы. Я перестал говорить, перестал есть больше необходимого для простого выживания, перестал даже смотреть в сторону людей, которые проходили мимо моей клетки. Единственным моим спутником в тот период стал крыс по имени Вальтер – юркое, худое существо с умными чёрными глазами, который жил в стенах лаборатории и иногда проскальзывал к моей клетке через щель в полу, чтобы поболтать.

– Ты выглядеть как фауле вёрст, майн либе друг, – сказал он мне однажды, что было для крысы, пожалуй, максимально возможным проявлением заботы. – Ты, не грустить иначе не долго либен. Только энде и всё.

Вальтер был прав в чём-то, хоть я и не понимал и половину его слов. Но он единственный, кто хоть как-то напоминал мне, что за пределами моей боли всё ещё существует мир.

Надежда.

Она появилась в один из самых обычных дней – таких же серых и одинаковых, как и все предыдущие. Крики, доносившиеся из коридора, были громче обычного – сопротивление, шипение, звук разрываемой ткани и чей-то испуганный человеческий вопль.

Её притащили в клетку рядом с моей – избитую, с разодранной шерстью, с глазами, полными такой чистой, животной ненависти, что даже я, погрязший в собственном унынии, почувствовал что-то похожее на восхищение.

От Вальтера я узнал её имя.

– София, – сказал он, проскользнув ко мне ночью, пока охрана дремала на посту. – Дикарка. Взяли её где-то на южной окраине города, судя по разговорам ученых. Полностью нетронутая цивилизацией зверюга. Кусает всех, кто подходит ближе метра. Халаты уже боятся к ней заходить без защитных перчаток усиленной прочности.

Я посмотрел на неё через прутья двух клеток. Она смотрела в ответ – прямо, без страха, будто оценивала, стоит ли меня мучить или можно сразу перейти к убийству.

Не знаю, что тогда произошло внутри меня. Может, простое любопытство. Может, что-то глубже – воспоминание о том, каким был мир до клеток, до игл, до белых стен. В её глазах горел огонь, который давно потух в моих собственных. Это было всё более увлекательно с каждым днём.

Я начал наблюдать за ней по ночам. Не подходил близко – она в первую же неделю доказала, что не потерпит подобной дерзости, разодрав лапу одному из уборщиков, который решил, что может её погладить без разрешения. Я был благодарен ей за это. Всё-таки я ещё помнил, как он поступил с моей мамой.

И я смотрел на неё. Каждую ночь, пока боль после нечастых дневных процедур не давала заснуть, я просто смотрел на неё через металлические решётки между клетками.

Постепенно – очень постепенно, неделями, месяцами – что-то изменилось. Сначала она просто начала замечать, что я наблюдаю. Я понимаю, как я выглядел со стороны. Но вы её не видели. Иначе бы поняли почему я не мог оторвать взгляд.

Потом – перестала шипеть в мою сторону каждый раз, когда я приближался к решётке. А ещё позже мы начали обмениваться словами – короткими, отрывистыми, будто оба разучились разговаривать после долгого молчания.

– Чего смотришь, – было первым, что она мне сказала. Не вопрос. Утверждение с претензией.

– Потому что не могу оторваться, – ответил я. – Разве нельзя?

– Здесь нельзя всё, – сказала она. – Ты не заметил?

Я заметил. Но впервые за долгое время мне было с кем это «нельзя» заметить.

Наши разговоры становились длиннее день ото дня. Она рассказывала о жизни снаружи – о крышах, по которым бегала, о переулках, где охотилась, о свободе, которую я никогда не знал, но о которой слышал в историях матери. Я рассказывал ей об отце – о короле, о кланах, о том, что где-то там, за пределами этих стен, идёт совсем другая жизнь, полная политики, союзов и древних традиций.

– Так ты, значит, сын короля? – спросила она однажды, и в её голосе звучала откровенная издёвка.

– Наследный принц из древнего Северного клана, – ответил я с достоинством, которое, признаю, выглядело довольно жалко для существа, сидящего в клетке с остатками облезлой шерсти.

– Ага, – она фыркнула. – Принцесса в клетке. Звучит как хреновая сказка.

С тех пор она звала меня именно так. Принцесса. Каждый раз с той же издёвкой, с тем же прищуром глаз, но постепенно – я это чувствовал – в этом прозвище стало появляться что-то тёплое. Что-то, чего у неё, наверное, никогда не было ни к кому прежде. И я чувствовал тоже самое. Возможно куда больше.

Однажды на неё напали во время общей прогулки в соседнем зале – двое котов из соседнего сектора, тоже подопытные, тоже озлобленные до предела условиями содержания, решили выместить свою злость и удовлетворить более низменные инстинкты. Охрана не спешила вмешиваться – мы же всего лишь кошки, а может, просто было лень.

Я обычно не наседал и находился неподалеку от неё в компании Вальтера, но в тот момент я оказался между Софией и этими двумя котярами, шипя так, как не шипел никогда прежде, готовый разодрать любого, кто посмеет подойти ближе.

Я выиграл ту драку. Не потому, что я был сильнее – я был весь в крови и рваных ранах к концу. Я выиграл, потому что дрался не за себя, и это, наверное, было первое ощущение той тупой ярости, которую испытал с самого момента своего рождения. Я впервые сделал для другого то, чего не смог сделать для собственной матери. Мне стало немного легче после этого.

Этот случай что-то в Софии изменил окончательно. Она больше не пыталась отгонять меня. По ночам мы сидели рядом – насколько позволяли решётки клеток – и говорили обо всём. О свободе. О боли. О том, что мы будем делать, если однажды выберемся отсюда.

– Если выберемся, – сказала она однажды, – я хочу увидеть удар молнии. Раньше я видела её свет, но не саму молнию. Слышала про это от старой кошки, которая жила на соседней крыше до того, как меня забрали. Она говорила, что иногда, когда облака рассеиваются видна яркая вспышка, линия похожая на ветку. Только яркая, желтоватая.

– Мы увидим её вместе, – сказал я.

– Обещаешь, принцесса?

– Обещаю, дикарка.

Она рассмеялась – впервые за все время, что я её знал. И этот смех был лучше всего того тепла, которое я недополучил за годы в клетке.

Тогда и случилась то, что определило мою будущую судьбу.

В один из дней нас оставили ночевать в большом зале для прогулок. В ту самую ночь и случилось то, что в нашем народе называют «Священная клятва Богам».

Мы сидели на пуфике под панорамным окном в лучах лунного света и смотрели друг другу в глаза.

Заглядывая всё глубже проникая сквозь оболочку, мы медленно постигали души друг друга. Словно связывая нити наших душ в единый луч. Пространство вокруг нас постепенно засияло маленькими искрами лишь украшая момент соединения.

Вокруг нас собрались коты устремляя свои взоры на столь чудесный акт божественного ритуала.

– Это настоящее чудо! – прошептал один из котов. – не думал что ещё раз такое увижу…

– Как красиво! – проговорила другая кошка.

Мы с Софией отвлеклись и посмотрели, не понимая на других котов.

– Вы чего тут устроили? – сказала София.

К нам запрыгнул старый кот и пояснил:

– А вы не поняли? Вы только что получили благословение богов. Вы теперь навеки вместе. Это любовь.

София перевела на меня взгляд, попытавшись найти в моём взгляде ответы.

– Я обещаю. – спокойно ответил я, продолжая завороженно смотреть в её глаза.

Её смятение прошло, и мы ещё долгое время изучали свои души.

Идея побега родилась не в один момент – она собиралась постепенно, из мелочей, из наблюдений, из рассказов Вальтера, который, как оказалось, был не просто болтливым крысом, а частью целой сети грызунов, живущих внутри стен лаборатории.

– Мы можем добраться до систем контроля майн либе друг, – сказал он однажды ночью, деловито почёсывая лапой ухо. – Крысы прогрызть ходы почти до сервера охраны. Если мы найти способ – мы съёбен ин зе биттен от сюда в темпе шнеле.

– Какой шанс? – спросил я.

– Айн шанс, – ответил Вальтер серьёзно, без своей обычной иронии. – Натюрлих.

Мы разработали план – насколько можно было назвать планом набор надежд и предположений, слепленных крысиной хитростью и отчаянием кота. Вальтер со своими сородичами должен был вывести из строя системы охраны в определённый момент, создав окно, достаточное для побега. Мы должны были воспользоваться этим окном, чтобы выбраться из корпуса и раствориться в городе.

– Мы сбежим вместе, – сказал я Софии, сжимая её лапу через прутья решётки в ночь перед тем, как всё должно было начаться. – Клянусь тебе. Что бы ни случилось – мы выберемся вместе.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором впервые за всё время нашего знакомства не было ни капли издёвки.

– Ты пообещал, – сказала она тихо.

Я не знал тогда, насколько эти слова будут жечь меня все последующие годы.

План должен был изначально сработать через два дня. Но за день до этого Флакон пришёл за Софией.

Они хотели забрать её на очередной цикл экспериментов – тот самый, разгоняющий эрг-источник до предела, тот самый, что убил мою мать. Я видел, как она напряглась в клетке, готовясь драться до последнего, зная, что шансов у неё против усиленной защитными заклинаниями охраны практически нет.

Я не мог позволить этому случиться. Не после того, что уже произошло с матерью. Не после того, что мы обещали друг другу.

Я забился в дверцу клетки, в столь отчаянном порыве я не мог ничего сделать лучше этого. Но быстро выдохся. И всё же я продолжал. И продолжал. Наблюдая как Софию, вытаскивают из клетки. В миг которого я вспомнил белое как снег обессиленное тело матери. То самое чувство беспомощности и отчаяния, захватывающее душу. Это всё изменило. В последний удар о клетку я вложил всё и словно из глубины подобно стремящейся на поверхность магме из меня ринулась давно спящая сила. Молниеносными раскатами энергии я занял своим могуществом весь коридор помещения, освещая яркими жёлтыми переливами все его уголки и клетки. Ученые стояли на месте с выражениями изумления и чистого восторга. В комнату вбежала охрана и их сразу же задели отголосками этой силы свалив наповал. В руках одного из ученых затаив дыхание за мной наблюдала София, завороженно не отводя взгляда. Она смотрела прямо на меня стоящего на полу готовившись к атаке в объятьях многочисленных молниеносных разрядов чистейшей энергии.

– Молния! – тихо сказала она продолжая смотреть.

Я прекратил так как сил не хватило и это сработало. Учёный, державший Софию, положил её обратно в клетку и выкрикнул:

– Берите этого. У него просто высочайший потенциал.

Меня забрали вместо неё.

То, что произошло дальше в процедурном зале, было хуже всего того, что они делали со мной прежде. Иглы, вонзающиеся в кожу в десятках точек одновременно. Электроды, крепящиеся к самым чувствительным участкам тела. Разгон источника энергии, форсированный до предела, который, по их расчётам, должен был либо разогнать ранее дремлющую во мне силу, либо просто убить меня на месте, как убил мою мать.

Боль была такой, что я перестал ощущать своё тело как единое целое – будто каждая клетка меня существовала отдельно, крича собственным голосом, требуя прекратить это немедленно.

И где-то посреди этой боли, на самом её дне, что-то наконец сломалось до конца.

Не во мне. В блокировке, которая годами держала мой источник запертым, спрятанным, недоступным для их приборов и их игл.

Золотое свечение вспыхнуло вновь вокруг меня так внезапно и с такой мощью, что учёные отступили на шаг, а один из них выронил планшет. Электрическая энергия, чистая, дикая, невиданной концентрации, потекла по проводам, подключённым к моему телу, обратно в их приборы – и приборы начали взрываться один за другим, разбрасывая искры по всему процедурному залу.

В этот же самый момент, будто откликаясь на мой собственный взрыв ярости, начался бунт крыс.

Вальтер и его сородичи выбрали именно этот момент – не случайно, я теперь это понимаю. Хаос от моего пробуждения дал им прикрытие, чтобы проникнуть в системы контроля незамеченными. По всему зданию начали отключаться удерживатели охраны – те самые магические оковы, которые держали персонал в узде, не позволяя им применять оружие внутри лаборатории без разрешения (мера безопасности против несчастных случаев с подопытными, ирония судьбы).

Охрана, лишённая своих сдерживающих устройств, растерялась. А я – пылающий золотым светом, полный энергии, которая копилась во мне годами, не находя выхода, – воспользовался этой растерянностью на полную.

Я не буду подробно описывать, что произошло в следующие минуты. Скажу только, что боль, унижение и горе, накопленные за годы в клетке, нашли выход способом, который я не хотел бы повторить, но и не жалею о том, что это случилось. Каждый, кто причинял мне и другим подобным мне существам боль в этих стенах, столкнулся с последствиями своих действий.

Электрическая энергия текла через меня, как через проводник, разряжаясь в тех, кто пытался остановить мой путь к клетке Софии. Золотой свет отражался от разбитых приборов, от разлитой по полу жидкости неясного происхождения, от искажённых лиц людей, которые всего минуту назад считали себя хозяевами положения.

Я добрался до коридора, где находились клетки. Крысы уже успели вывести из строя половину замков – животные разных видов, годами содержавшиеся в этом корпусе, начали выбираться на свободу, кто-то, убегая сразу, кто-то, присоединяясь к общему хаосу разрушения.

Я искал только одну клетку. Клетку Софии.

И нашёл её быстро – коридоры я знал наизусть за годы заключения. Она уже была на ногах, прижавшись к решётке, глаза горели тем же огнём, что и в первую нашу встречу.

– Принцесса! – крикнула она, и в этом крике было больше эмоций, чем я слышал от неё за всё время нашего знакомства. – Помоги, я не могу открыть!

– Сейчас, – сказал я, подбегая к замку. – Сейчас я тебя вытащу.

Но замок не поддавался. То ли повреждение от общего хаоса, то ли особая защита именно на этой клетке (учёные, видимо, считали Софию особо ценным экземпляром и укрепили её содержание дополнительно) – механизм оставался неподвижным, несмотря на все мои усилия. Я попытался разбить её своей энергией, но это не помогло.

– Вальтер! – крикнул я в темноту коридора, куда, как я знал, вели крысиные ходы. – Вальтер, мне нужна помощь здесь, немедленно!

Крыс появился быстро – слишком быстро, как я понял чуть позже. Он оценил ситуацию одним быстрым взглядом маленьких чёрных глаз.

– Этот замок я не открывать отсюда, – сказал он. – Мы идти к главный пульт. Но время почти найн.

– Так веди меня туда! – крикнул я.

Вальтер помедлил. Именно тогда я должен был заметить этот момент промедления – но в хаосе, в панике, в отчаянии я его не заметил.

– Гут, – сказал он. – Бежать за Вальтер. Шнеле.

Он повёл меня не к пульту. Он повёл меня в сторону, через боковой коридор, который, как я думал, был коротким путём. Только позже, спустя недели раздумий в темноте нового укрытия, я понял правду: Вальтер вёл меня прочь. Специально. Он рассчитал, что, если я задержусь у клетки Софии слишком долго, охрана восстановит контроль над системой раньше, чем мы оба успеем выбраться – а значит, погибнем мы все: я, София, и, что для крыса, видимо, было важнее всего, вся его крысиная стая, которая рисковала попасться при подавлении бунта.

Он выбрал сохранить большее число жизней, принеся в жертву одну – Софию. И меня, как единственного, кто мог её вытащить, он просто отвёл в сторону, солгав про короткий путь.

Я узнал об этом предательстве слишком поздно, когда уже был у выхода из корпуса, а системы охраны, о которых предупреждал Вальтер, действительно начали восстанавливаться – сирены взревели по всему зданию, магические удерживатели защёлкнулись обратно на запястьях охранников, готовых к новому противостоянию.

Я обернулся. Далеко позади, в конце коридора, я увидел вспышки – это охрана возвращала контроль над клетками, над бунтующими животными, над всем тем хаосом, который мы устроили. И где-то там, в этом хаосе, осталась София, до сих пор запертая в своей клетке, ожидающая меня.

У меня был выбор, который я принимаю до сих пор – каждую ночь, каждый раз, когда вспоминаю тот коридор. Решение, за которое я презираю себя больше, чем за всё, что случилось со мной в этой лаборатории за долгие годы.

Я побежал.

Не назад, к Софии, чтобы разделить с ней судьбу, какой бы она ни оказалась. Не вперёд, к пульту, чтобы всё-таки попытаться её освободить, пусть даже ценой собственной жизни. Я побежал к выходу – прочь, в темноту, в дождь, который лил снаружи, в свободу, о которой мечтал годами.

Страх оказался сильнее любви. Сильнее обещаний. Сильнее чести, о которой я так красиво рассказывал ей по ночам, называя себя наследным принцем, будто это давало мне право на благородство.

Я обернулся лишь раз, уже выбегая за пределы огороженной территории лаборатории, чувствуя, как золотое свечение постепенно угасает, забирая с собой остатки сил. Здание позади меня было залито синими вспышками сирен, полное криков – человеческих и звериных, – полное того хаоса, который я сам же и устроил, а потом бросил, не доведя до конца.