Текст книги "Сны накануне лета (СИ)"

Автор книги: Гайя-А

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Выезжаешь прямо сейчас? Ты надолго?

– Я вернусь, Фили, – узбад, едва помедлив, порывисто обнял племянника и поцеловал его в лоб, – защити нашу семью. Если эльф хоть на долю грана прав, то береги их без меня.

Обернувшись уже в арке, он еще раз окинул племянника долгим пронзительным взглядом.

– Я вернусь. Ждите.

…

Оставшись в Горе, Кили недолго печалился о том, что его не взяли старшие гномы. Сначала он ходил злой и мрачный, но потом увидел, как рада была Тауриэль тому, что он остался – и растаял. Тем более, им многое предстояло изучить.

И многое изменить. Книжка-с-картинками, которую теперь вечно спешащий Фили сунул своему младшему братцу, была залистана и зачитана до дыр. Кили, поборов своим напором даже стеснительность Ори, засадил ту за трактат «О трехстах способах соития» на синдарине, строго наказав сократить суть книги до нескольких понятных и доступных фраз и жестов. Вернувшись через четыре дня, обнаружил, что трактат исчез, а дверь в комнату брата и его возлюбленной заперта, зато изнутри доносятся недвусмысленные звуки.

И, увы, пришлось смириться с главным: теория без практики смысла не имела. Даже и с книжкой. Пускай и с целой библиотекой! Практика же Кили и Тауриэль оставалась очень скромной. Вопиюще скромной. До неприличия ограниченной. Кто больше стеснялся, сказать было нельзя. Кили казалось все чаще, что он сам.

Однако кое-что все-таки изменилось. Например, волнующе медленно, но он и эльфийка все-таки становились ближе. Препятствий оказалось столько, что преодолевать их, даже лишь физические, пришлось бы не один год! Например, Кили узнал от все той же Ори, что у эльфиек понятие «девственность» – это нечто совершенно запредельное, и, в отличие от гномок, могущее быть нарушенным лишь один раз, и не без самых серьезных последствий.

– Как так? – недоумевал юный гном, – что это значит?

– Я не все поняла, – сокрушенно зарделась Ори, – второй раз как в первый уже не будет никогда. Даже через месяц или год. В общем, один мужчина на всю жизнь, и в душе, и телесно… а если больше одного, то все.

– Совсем все? – ужаснулся Кили, живо представив себе такую картину.

– Совсем, – подтвердила Ори, – так что не шути с ней на эту тему. Она у них обидная.

– Еще бы не обидная, – пробубнил юноша себе под нос, бледнея и краснея попеременно, – чуть что, умереть от… от постели.

С другой стороны, чувствовать себя тем самым, первым и единственным раз и навсегда, было волнительно. Даже если пока он и не стал им. Даже, если вообще с трудом себе представлял, как это осуществить. Точнее, как – это представлял, а вот как сделать хорошо и правильно… Кили запутался.

Ночи стали опасны. Все чаще ему с трудом удавалось сдержаться, сжав зубы, когда поначалу робкая, а теперь осмелевшая, Тауриэль скользила по его телу руками и губами, исследуя, останавливаясь – и снова продолжая исследовать. Когда же она добралась до самого главного, Кили страшно опозорился, не выдержав, и бурно кончив от первого же ее осторожного прикосновения. Ему хотелось убежать, спрятаться, испариться, или, по крайней мере, закрыть лицо подушкой, но девушку его несдержанность не только не возмутила – напротив, она совершенно искренне восхитилась, и – тут Кили едва не кончил сразу же второй раз – приникла к его опадающему члену ртом, собирая капли семени с нежной жадностью и явным удовольствием.

– Ты что делаешь… – простонал он, падая на кровать, и она тут же отняла губы.

– Нельзя? – виновато спросила она.

– Можно, – прохрипел Кили, прижимая девушку к себе, и целуя куда придется, – но я думал… я думал…

Что он думал, Тауриэль услышать так и не довелось. Целая глава книжки-с-картинками оказалась разом неактуальной.

А вот трогать его руками эльфийка отчего-то стеснялась. Понаблюдав за ней – если так можно было назвать их странное общение исключительно в кромешном мраке – Кили понял, что все дело в особой чувствительности эльфийских рук. То, что для него было просто поверхностью, для Тауриэль несло в себе множество более тонких смыслов и значений. Ведя по его коже кончиками пальцев, она задерживала дыхание и сама становилась ощутимо горячее.

В одну из ночей он поймал губами ее пальчики, поласкал их языком, и был вознагражден неожиданно громким стоном и тяжелым дыханием своей возлюбленной. Пораженный, Кили поймал ее, едва не свалившуюся с кровати.

– Ты что? – прошептал он испуганно.

– Хорошо…

Руки. Все дело в руках. Обдумав это, Кили изменил тактику. Ее надо было ласкать руками, и ее руками – ласкать себя. Ее следовало приручить. Поцелуи не смущали эльфийку так же, как прикосновения. Кили не хотел искать причин тому, но на периферии все равно мелькало понимание: насильники не целуют своих жертв. Вот и вся простая разгадка.

В последний раз все начиналось вполне сносно, не считая того, что, дотронувшись своими тонкими прохладными пальчиками до его члена, она пискнула и вдруг отпрянула, как будто что-то резко осознав и испугавшись. Кили не догадался, что именно.

– Я не буду, не буду, – неловко постарался он утешить, поглаживая ее нежные соски и осыпая ее грудь поцелуями, – что не так?

– Ты ведь… большой, – задыхаясь, прошептала Тауриэль гному в ухо, и Кили ощутил мокрую дорожку слезы на ее щеке, – не смогу принять…

– То, что он стоит, не значит, что я тебя тут же буду им иметь! – разъярился Кили: слова сорвались с языка раньше, чем он успел осознать их значение.

А зря.

Упавшая между ними ледяная тишина раздавила собой всю с трудом завоеванную близость. Молча Тауриэль притянула к груди одеяло, повернулась к нему спиной и тихо-тихо соскользнула с постели. Скрипнула дверь. Куда она ушла, знала только тьма.

Оставшись один, Кили уже не в первый раз за последние месяцы горько разрыдался.

…

Услышав за стеной сдавленный рык, Тауриэль, припав пылающим лицом к каменной кладке, выдохнула. Сейчас она себя ненавидела. За неопытность, за глупость, за все еще пронзающий душу страх. За то, что больше всего на свете ей хотелось соединиться с Кили, но сделать это она боялась.

Боль, испытанная однажды, напоминала о себе, то и дело руша мягкую истому от прикосновений любимого. Ей хотелось доставить ему удовольствие. Это было нетрудно. Если бы только он не чувствовал ее так же хорошо, как она его. Если бы только она могла победить то и дело прорывающиеся слезы. В самые важные, самые пикантные и самые сладкие моменты слезы все портили.

Иногда хотелось, чтобы Кили взял ее силой – от этого неправильного желания делалось еще страшнее. По крайней мере, бояться будет уже нечего. Он не будет прерывать ласки своего горячего языка, не будет останавливаться и спрашивать ее о том, хорошо ли ей… просто возьмет своё. Да пусть сделает с ней что угодно. Только не рыдает так надсадно, виня себя за слова, в которых виноват не был.

Тауриэль тихо скользнула в комнату обратно, метнулась на кровать, и прижала лохматую голову Кили к груди. Прирожденное чутье лесной охотницы помогло ей ни разу не промахнуться и не оступиться в темноте.

– Я люблю тебя, – прошептала она, и поцеловала его в волосы, – люблю, – поцеловала в нос, – люблю, – в искусанные соленые губы, – я твоя. Ты мой единственный. Прости меня за мой страх. Я боюсь, но я устала бояться. Устала закрываться от твоей любви. Устала быть пустой без тебя. Устала…

И прошептала ему в самое ухо: «Мне так нужно, чтобы ты наполнил меня».

Внезапно его руки стали жесткими и сильными, он отстранил ее, глубоко вздохнул, потерся лицом о ее живот, и немедленно развел ладонями ее бедра. Тауриэль дрогнула, но Кили вернулся к ее лицу и губам, долго ее целовал, ласково шепча что-то на кхуздуле – больше, наверное, для себя. В это же время его большие руки оказались у нее между ног. Всласть нацеловавшись, он нырнул вниз, принявшись обстоятельно вылизывать ее вход, весьма умело балансируя между продлением ее удовольствия – и тем, что пика она не достигала.

– Я знаю, как мы сделаем это сейчас, – проговорил он, нависая над ней, – я придумал.

Она была уже мокрой и истекала влагой, но внутренне сжалась, когда в ее тело попытался вторгнуться его палец. Для двух было уже слишком тесно. Но вот второй оглаживает шелковистый тугой вход, тугой и нераскрытый, а вот и третий. Тауриэль, распахнув глаза, задышала чаще – не зная, что и думать, чего ждать…

А пальцы Кили, едва проникнув на глубину одной фаланги, вдруг напряглись, и он сделал короткий и резкий выпад ими вперед, разводя в стороны. В глазах у девушки на мгновение мелькнули искры.

– Ай! Ай, – визгнула она, кусая губы, – больно же, Кили!

– Да, – шепнул он ей в губы, – знаю. Потерпи чуть-чуть…. Пройдет.

Его рука снова замерла, пальцы внутри ее тела не двигались. Тауриэль глотала слезы, но, что удивительно, ощущения были вполне терпимы. В воздухе повис слабый запах крови. Тело девушки перестало судорожно сжиматься, отвечая на внезапное вторжение. Гном и эльфийка, тяжело дыша, вынырнули из только что испытанного, и Кили выдохнул первый, убирая руку и обтирая ее о простынь.

– Вот и всё, – пробормотал он, и упал девушке на плечо лицом, – всё…

Дыхание его было хриплым и частым. Тауриэль обняла юношу за плечи, прижала к себе, зарылась лицом в его волосы, наконец расслабляясь.

– Я тоже умею бояться. Потому что люблю тебя, – сказал Кили, целуя ее в шею.

– Шмель страшнее кусается, – ответила она тихо, – ты очень хорошо придумал.

Тихо полежали, отдышались. Наконец, снова целовались, и казалось, все преграды наконец-то пали. Чуть придя в себя, Кили хотел что-то спросить, наверное, и что-то еще сказать – но Тауриэль уже спала, как будто их странное примирение отобрало у нее все силы.

Проснувшись с утра, Тауриэль впервые увидела Кили все еще глубоко спящим. Обычно он успевал уже переделать кучу дел и вернуться к ней бодрым и свежим. Но сейчас спал. Эльфийка осторожно отвела прядку его волос за ухо, и тихо поцеловала его.

– Любовь моя, – пробормотал хрипло сквозь сон Кили.

Тауриэль скользнула из постели, прикрыла постель одеялом, постояла минутку над сонным супругом, разглядывая его. Его широкая грудь мирно вздымалась, чуть приоткрыв рот, он спал, закинув руки за голову. На кончиках пальцев правой засохли капли ее крови, и пятно виднелось около подушки. Все-таки он нашел способ… в голову ей не пришедший отчего-то.

В купальне было пусто, и долго Тауриэль там не задержалась. Телу стало легко и пусто, и она поспешила вернуться в спальню. Кили все так же сопел, подвинулся, обнял, не открывая глаз, Тауриэль, и произнес:

– Что-то я простуженный. Я тут поболею, ладно?

– Болей, – великодушно согласилась эльфийка, – я буду лечить.

– Ага, – кашлянул Кили, не открывая глаз, – только ничем горьким, ладно?

– Ацелас был не горький.

– Нет! Нет, горький! – он нахмурился, отворачивая лицо от света, – тогда лучше не лечи…

Тауриэль улыбнулась. Вот он, ее любимый Кили. Ее муж. Ее истинная любовь. Без прикрас. И, может, все у них совсем не так просто, как было в мечтах – даже очень непросто – но зато по-настоящему.

…

Поиски врагов в Лесу и вокруг не дали результата. Почти месяц не было Торина Дубощита в Эреборе. Почти месяц он и его воины – лучшие из разведчиков кхазад – следовали за призрачным следом, который неведомый Враг должен был оставить в Лихолесье. С высоты птичьего полета это выглядело довольно интересно: эльфы прочесывали Лес, гномы – луга и опушку леса.

Двалин, приведший первый отряд домой, утешал себя тем, что, по крайней мере, они устрашили опасных противников, и те еще долго не посмеют показаться, боясь совместных действий эльфов и гномов. О причинах внезапного рвения Торина сотрудничать с Трандуилом он не знал, да и не горел желанием узнавать. Важным было то, что это им удалось в любом случае. Настороженные, эльфы слегка пообвыклись, гномы тоже, пусть и не сразу, приняли остроухих союзников в их общем рутинном задании, и всего спустя несколько дней разведка принесла много и приятных открытий.

Выпивка, правда, была ограничена. И еще Двалин заметил такую особенность: на сей раз среди эльфов не было женщин. Ни одной. Он не обратил бы внимания на это, но Леголас Трандуилион, возглавлявший лично рейд разведчиков, несколько раз это особо подчеркнул в разговоре с Торином.

Может, это что-то и значило. Может, ничего. Месяц пролетел быстро – в свете костров, пении песен, обсуждении местности и рассказах занимательных историй. Двалин едва успел отсчитать недели – и уже они двигались назад, к Горе.

«Как там моя Дис? Здорова ли? – непривычно волновался он, видя перед собой ее образ и тоскуя по ней уже привычно, – как там парни наши? Как нерожденный?». За месяц он так и не поговорил с Торином. Начинал разговор десяток раз, и все время что-то мешало. Шутить о таком не будешь, да и отвлекать узбада было как-то совестно: тот явно считал поход мероприятием важным. Негоже беспокоить его думами о Дис. Может, вернется, и сам все увидит и поймет. Уже издали Двалин разглядел ее фигуру на стене у ворот, и поджал губы. На ветру, застывшая, как статуя, Дис высматривала отряды. Нехорошо и неправильно в любом случае, а уж для беременной гномки вовсе недопустимо – кто знает этот коварный солнечный свет и вездесущий сквозняк.

Когда они въехали, ее уже не было. Двалин, даже не ополоснув руки, прямиком отправился к ней, оставив встречать воинов старшему брату и Фили. Дис уже ждала его в дверях.

– Меня всего месяц не было, а ты вон какая… – изумлялся Двалин. Женщина млела в его руках, вдыхая его запах, и искренне надеясь, что он не отпустит ее – колени слабели. То ли от общего нездоровья, то ли от его присутствия, то ли от того, что последние два дня она не могла найти себе места, высматривая брата и любимого со стен, и почти не спала и не ела.

Но Двалин и не собирался ее отпускать.

– А груди-то, груди, – приговаривал он восхищенно, и, пожалуй, слишком даже громко, – вот это я понимаю…

– Торин вернулся?

– Нет. Через день или два. Может, вечером. Ты что-то бледна. Иди-ка сюда…

Он отнес ее на кровать, уселся рядом, заставив заскрипеть пружинный матрас, и ласково осмотрел свою женщину внимательным взглядом воина. Дис уже не носила платьев с талией или поясом; покидать покои старалась как можно реже, но все так же скрывала положение от своих подруг и ровесниц. Двалин прекрасно знал или догадывался, чего это может ей стоить. Гномки не особо ценили уединение, и вряд ли новые привычки сестры короля могли остаться незамеченными.

Но до чего же она была хороша! Даже с бледностью и чуть уставшими глазами. Фигуристая, пышнобедрая, она поправилась еще сильнее, ее грудь уже не помещалась в огромные ладони мужчины, и он затаил дыхание, проводя по ее телу и зачарованно рассматривая ее новые формы. Давно уже не видел гном ее такой.

Первый раз он стал близок ей, когда она заканчивала кормить грудью Кили. Недавнее вдовство сделало ее тогда такой же бледной, и она часто плакала, даже не утирая слез. Сидела у огня в своем расшитом красивом платье, укачивала ребенка на коленях, и смотрела в никуда. Двалин хорошо помнил тот миг. Держался до него крепко, отворачивался, никогда не приходил к ней, когда Дис была одна. И выпивал, бывало, через силу, лишь бы иметь перед самим собой отговорку не видеть ее, не стоять лицом к лицу с ней.

Все в ней было неправильно, в Дис, дочери Траина. Умные и внимательные глаза без тени тепла – точь-в-точь как у ее брата Торина. Манеры и жесты – не стремясь никому понравиться, она была тем более прекрасна. Даже то, как принцесса обращалась с детьми – ни сюсюканья, ни умиления, спокойное уважение, как к равному существу, даже если это существо сопело носом у ее пышной налитой груди, и еще едва могло сфокусировать взгляд.

Вот и тогда, маленький трехмесячный Кили засыпал, крохотными ручками уцепившись за приспущенный воротник, а Дис, приподняв колено, придерживала его на руках, отрешенно глядя куда-то в свои мысли. Не ко времени пришел тогда Двалин, совсем не ко времени – привык считать себя частью семьи, не стал стучать.

Первое, что бросилось в глаза – ее белая грудь с темным соском, и совсем уже по-гномски похрапывающий рядом Кили. И отсутствие нижней юбки под задранным до колен синим платьем. Шкура под ее босыми ногами. Пальчики на обнаженной ножке, выпростанной из низкого кресла.

Двалин не сказал ни слова. У него пересохло во рту. Вообще-то зашел по какой-то мелочной надобности, но все вылетело из головы. Лишь протянул руки к ней, и назвал по имени, словно умоляя – о чем, не знал, не смел думать.

– Подойди, – кивнула ему Дис, и он, с трудом переставляя ноги, приблизился, сел у ее ног, не смея отрывать от нее взгляда. Вздохнув, она уложила ребенка в колыбель, прикрыла ее от света очага, медленными завораживающими движениями – безо всякого намерения заворожить и привлечь! – стянула платье, под которым не нашлось ровным счетом ничего, и опустилась на шкуру, провела рукой по месту рядом с собой, устало глядя на Двалина.

У него, помнится, дрожали руки, когда он сдирал с себя одежду, перевязь для оружия, когда застрял носком в сапоге и чуть не рехнулся от минутной задержки. Подперев голову локтем, Дис сонно наблюдала за ним. Ни единого слова. Ни единого намека на предстоящую близость.

Ее словно и не предполагалось: гномка повернулась к нему спиной, подложила его руку себе под голову и тихо засопела в ожидании. А Двалин, пристроившись, овладел ей тогда первый раз, и почти до утра мял и гладил ее невыразимо желанное тело, неловко и в полном отрешении, не понимая, за что удостоился столь роскошного дара, и что будет дальше.

Только теперь, спустя долгие десятилетия их непростой связи, начинал по-настоящему понимать ее, тогдашнюю: понимал отчаяние и усталость, одиночество, что не с кем было разделить, невозможность существования одной после смерти мужа. Все понимал Двалин, но легче не было от этого. Понимал – и сквозь время видел прошлое, делая порой болезненные для себя выводы: в Дис никогда и никто, даже Торин, не видел живую женщину кхазад, простую девушку со своими мечтами и желаниями. К ним всегда прилагались честь и долг. И эти самые честь-и-долг навсегда отняли у нее простое женское счастье любить и быть любимой, не мысля категориями «наследник», «династия», «обязанность».

Муж? Что муж; Двалин, а не он, резвился с ее мальчишками, был им другом, отцом, наставником и воспитателем. Только ее мужчиной не был, держался много лет, не сокращая дистанцию. Пока ее постель не остыла до той степени, за которой лишь ледник. Сколько раз она была с тем своим первым? Наберется ли сто раз, а может, много меньше? Бедный Фор, как бы ни ревновал Двалин к давно почившему гному, жизнь сама вырвала у него всякое счастье из рук, как и у Дис.

Кили родной отец и вовсе не увидел. Это Двалин с самого его рождения был рядом. Подносил малыша к груди матери. Снимал с горшка. Посадил на пони. Держал за руку во время первой татуировки. Отвечал на сотни детских вопросов – впрочем, эту святую обязанность они делили с Торином, особенно, когда Двалин лет на шесть хорошо так запил. Они как раз расставались в первый раз. И пил бы и дальше, и до сих пор бы не просох, если бы не Дис, снова позвавшая его к себе. Но все в прошлом – она от него носит ребенка, и его любовь – источник новой жизни. Столько десятков лет бесполезных терзаний!

Сейчас она принадлежит Двалину. Пусть притворяется, что не чувствует ничего. Стояла же на стене, смотрела вдаль, высматривала.

– Я очень ждала, – вдруг вырвалось у Дис из груди, и только через несколько мгновений Двалин понял, что обнимает уже бессознательную женщину. На покрывале под ней появилось мокрое небольшое пятно темной густой крови. Подавившись как будто собственным сердцем, Двалин вскочил, и ринулся в коридор.

– Врача! – заорал он, не думая и не размышляя.

…

– Это нервное. Почтенный Оин считает, нужно дать ей покой от всяких потрясений…

– Орки тебя ешь, – безжизненно ругнулся Двалин, всем своим видом решительно показывая, кто берет на себя ответственность за решения, – а что тут за потрясения были-то?

– Кто знает. Торин еще не приехал, поговаривают о войне, все на Дис…

Двалин привалился лбом к стене. Не заметил мелькнувшего мимо Фили, не увидел, как тот говорит с гномкой у постели матери, и как ошарашено взирает на нее, услышав диагноз. Когда же Фили дернул старшего гнома за плечо, на лице его растерянности уже не было – была лишь мрачная холодная злоба.

– Ты? – строго спросил Фили, глядя на бывшего наставника. Двалин ответил ему прямым взглядом.

– Я.

Все-таки мальчишка годился в короли. Ничем не выдал своих чувств – только края ноздрей гневно раздулись, да руки на мгновение сжались в кулаки. Но держится, лишь опасно сузились горящие яркими синими огнями глаза. Фили отвернулся, посмотрел на гномку-лекарку.

– Так, значит… к маме никого не пускать, – принялся перечислять Фили в пространство, – Кили ничего не говорить. Торина – ждать. Никаких дел. Вообще никаких. Ни малых, ни больших. С ней будут Ори и Тотис по очереди.

– Ты решаешь? – спросил Двалин, – ребенок мой.

Признать это впервые вслух при всех оказалось неожиданно просто. Фили сумрачно склонил голову.

– Ты ей кто? – и легко, но с недвусмысленной угрозой толкнул воина в плечо кулаком, – я – сын. Торин – брат. Приедет узбад, спросит о маме. Я отвечу, тебе прилетит. Ты ответишь – обоим нам прилетит.

Как ни скверно было на душе у Двалина, он ухмыльнулся. Фили слабо улыбнулся в ответ. Не время было затевать раздоры: явится Торин, и их в любом случае не избежать.

…Торин прибыл среди ночи. Идя ему навстречу и зная, что его уже оповестил о произошедшем Фили, Двалин был готов ко всему – и осознанно не увернулся от первого удара крепкого кулака, припечатавшего его под солнечное сплетение. Не избежал и второго – пришедшегося чуть ниже скулы. С трудом выдержал третий – коленом в бедро. Согнулся, тяжело дыша и хватая ртом воздух, и глядя на друга исподлобья – признавая его правоту, признавая свой грех, и только вопрошая взглядом главное: «Простишь?». Взгляд в ответ был ясен и прозрачен: простит. Сразу и безоговорочно. Но больно сделает. И непременно будет припоминать до конца жизни, когда разгневается.

Неожиданный четвертый удар прилетел в грудь, Двалин, коротко охнув, едва не свалился на пол.

– Обрюхатил мою сестру, – Торин рокотал сквозь зубы – как дальний обвал в шахте, – и молчал. Вставай, скотина похотливая. Отвечай за свое дело! Почему не говорил?

– А ты бы спасибо сказал? – не смолчал Двалин в ответ.

– Сволочь ты, Двалин! И давно?!

– Скоро пять месяцев.

– С ней, спрашиваю, давно?

– Да вот… как Кили родился…

Чего не ожидал Двалин, так это таких глаз у своего узбада и друга.

– Вы же расставались, – вдруг совсем тихо и спокойно произнес Торин. Двалин повел плечами, надеясь, что не треснуло ни одно ребро. Да, расставались. За две сотни раз минимум… потом только понял, что имеет в виду друг. Значит, знал. Догадался давно, и тоже молчал. Не отнимал тайного счастья.

– Бить еще будешь? – глухо спросил Двалин, и Торин хмуро отмахнулся.

– Толку-то, – уронил голову в ладони, тяжело вздохнул, – что с ней?

– Переволновалась. Вроде так. Оин велел ждать. Пустишь меня?

– А то тебя удержишь.

Сели у двери с двух сторон, закурили молча, сидели тихо. Оин вышел нескоро.

– Ребенка она не потеряла, – сказал старик, косясь на Двалина неодобрительно, а потом так же неодобрительно – на Торина, – но вставать ей нельзя. Из Горы выходить нельзя. Обувь носить…

– Обувь-то при чем?

– Помолчи, Двалин, – фыркнул Оин, прекрасно все расслышавший, – обувь никакую носить нельзя. Волноваться ни в коем случае. По лестницам ходить, петь, есть красное мясо…

Список того, что было «нельзя» Дис, занял в речитативе пожилого гнома минут десять.

Дослушав его, друзья, не сговариваясь, отправились в покои узбада выпивать и разговаривать. Больше их в тот день никто не видел.

Комментарий к Вещие и обманчивые

книжка-с-картинками существует! О ней есть прекрасные фики . если надо, дам в комментах ссыль)

========== Сон или явь? ==========

– Мама Кили и Фили? – недоумевала Тауриэль, когда Ори пыталась ей объяснить, что значит «угроза выкидыша», – у нее могут быть дети? Как?

Ори хихикнула, но попыталась сделать подобающее случаю лицо. Иногда ей казалось, что эльфийка свалилась откуда-то…. Как говорили люди – с луны. А ведь эльфийская медицина считалась лучшей в Средиземье. Но, вероятно, распространялась на спасение жизни от ран и инфекций, а никак не на родовспоможение. Изучив множество книг на квенья, и чуть меньше – на синдарине, Ори предположила, что саму идею произведения на свет потомства эльфы по-своему презирают, и стараются занимать этим свои мысли как можно меньше.

– Ее полюбил Двалин Фундинул, и теперь у них будет ребенок, – пояснила гномка, – но госпожа Дис немного не рассчитала свои силы.

– А если ребенок умрет? – спросила тихо Тауриэль. Ори пожала плечами.

– Ну, это было бы очень грустно. Но наши лекари считают, что все будет хорошо, и она поправится, а ребенок родится в срок. Просто Дис не знала долгое время о ребенке и перетрудилась.

Ори не успела понять, что не то сказала: эльфийка задрожала всем телом, прижала руку ко рту, едва не разрыдалась. Потом только гномка сообразила, что перед ней не представительница кхазад. Тут Ори совсем перепугалась.

– Ты что, не переживай, – она дотянулась с извиняющимся прикосновением лишь до локтя эльфийки, – все будет хорошо. Или… – тут новая мысль озарила ее, – ты сама беременна, может быть? Тем более не переживай, это в порядке вещей. Все наладится.

– Это очень страшно, – призналась Тауриэль, тяжело дыша, – так легко говорить об этом! И что, ты тоже можешь прямо сейчас носить ребенка? И не знать?

– Теоретически, – улыбнулась Ори, отбрасывая стыд, и вновь чувствуя только с эльфийкой возможный восторг исследователя-наставника, – я очень надеюсь, но пока не получится. Вешу мало. Слишком худая.

– И всего-то? То есть, достаточно тебе есть больше – и будут дети?

– Надо же еще ложиться вместе.

– Ложиться?

– Ну… соединяться.

Ори замешкалась. Тема непростая, а обсуждать ее можно было бесконечно. Но добрым знаком было то, что эльфийка эту беседу вообще завела. Ведь сначала она и о поцелуях говорить стеснялась, зато с легкостью рассуждала о вечности души, встрече после смерти – и совсем не смущалась произносить то, что гномы даже обдумывать боялись. Ори еще раз сжала руку Тауриэль.

– Я тебе всё расскажу, обещаю, – твердо произнесла она.

…

– Если мы не спасем Кили, он умрет девственником, – безапелляционно заявил Фили, когда Ори устроилась у него под боком, и натянула на нос одеяло, – ходит серый и уже даже не жалуется. Что там, говорила ты с ней?

– Фили, она такая безнадежная, – вздохнула Ори, – я ей рассказывала про поход, про орков, ей нравилось. Потом просто сказала… – она запнулась, – в общем, ну, помнишь, когда мы лежали в Эсгароте рядом, а Кили болел, никого рядом не было сначала, и ты так повернулся, а там еще Бард пришел, и как-то получилось…

– Помню, – разулыбался гном, – и хорошо, что Бард пришел!

– Она вся окаменела. А я не сразу сообразила. У нее глаза становятся испуганные, и она замирает. Кили ей как-то говорил, он сам сказал: «Будь моей», и она ему: «Я не знаю, что это значит», и тоже окаменевшая стала…

– Они прощались как раз у озера, я там был, – подтвердил Фили.

– У эльфов столько предрассудков! – тяжко вздохнула молодая гномка, – и мне так нравится Тауриэль, но так жалко ее, и Кили тоже жалко!

–Да, им непросто… – Фили нахмурился, вспомнив не к месту то, что эльфийка пережила в Лесу накануне их встречи.

– Как хорошо, что ты гном, – сказала вдруг Ори, приближаясь к нему и легко целуя его губы, и щекоча его веки пушком на своем остром личике, – я не устаю радоваться. Как нам хорошо и просто. Раньше я не так ценила тебя.

– Ты? Всегда ценила, – возразил Фили, сжимая чуть ее грудь, и ощущая приближающееся вновь желание, – всегда заботилась. И обо мне, и о Кили. А теперь и о Тауриэль.

– А может случиться так, что они не смогут быть вместе? И что тогда останется? – прошептала едва слышно Ори.

Фили не ответил. Это был тот самый вопрос, на который он не хотел знать ответа. Все может быть. Не желая рушить минуты сладкого единения, Фили потянулся к Ори, прильнувшей к нему, и поцеловал уже глубже, со всей страстью, которую испытывал.

– Мы, Ори. У нас есть мы. И мы будем вместе всегда.

Она тяжело задышала, потянулась к нему, прижала его руки к груди, потерлась о него, и с легкостью оседлала, поглаживая его восставший член левой рукой. Правой в том же ритме ласкала себя. Фили не мог спокойно смотреть на нее, когда она так делала.

Их мир. Только их. Где нет места тайнам и неизвестности. Где есть только кристальная чистота и честность. Где Ори говорит, что думает, а может и не говорить – Фили слышит и знает все равно. Где все оговорено и обсуждено так давно, что не нуждается в словах. Где ее горячее тело принимает его на всю длину, и она горит под большими сильными руками своего мужчины, любя и отдаваясь.

Где Фили чувствует ее влажные спазмы и гортанные крики, которые делаются все чаще и все ниже. И от этого совершенно срывает границы контроля: запрокинутая голова и хлещущие по спине мокрые волосы, пот возбуждения на груди, каждый раз новая грань удовольствия – огранка этого алмаза не закончится никогда, и он совершенен, он бесконечно идеален.

С каждым прикосновением тела к телу. С каждым порывистым судорожным движением навстречу. С невероятным блаженством, с которым Фили выплескивается в ее горячую глубину, и остается в Ори – навечно. Больше, чем любовь. Больше, чем покой.

Больше, чем сама жизнь.

…

С того дня, когда Торин признал в Тауриэль часть своей семьи, прошло почти три месяца. Холодное и отрешенное отношение сменилось на гневливое, и он часто срывался при ней. Хлопал ладонью по столу. Ругался, и заковыристо, бывало, ругался. Но для эльфийки его эмоциональность служила показателем изменившегося отношения всех наугрим, и являлась добрым знаком.

Хотя их немыслимая откровенность в некоторых темах продолжала смущать до сих пор, закрытость в других пугала и удручала. Даже Кили, любимый Кили, с трудом переносил рассказы о Валиноре – ему начинало тут же казаться, что его любимая туда собралась немедленно, разве что сумки за порог не выставила. От этих разговоров он мрачнел и превращался в того самого гнома, который, очевидно, готов был запирать свою жену на замок в покоях и не выпускать годами.

А теперь еще и вопрос о детях. Тауриэль терялась. Особенно, когда от Ори она узнала, что гномы в самом деле способны производить потомство сразу, не осознавая и не планируя момента зачатия. Достаточно было просто спать вместе – и все. И, что пугало больше, именно этого от нее и ждали. Гномки, раньше избегавшие ее в купальнях и коридорах, все чаще заводили ничего не значащие светские беседы, в которых то и дело мелькали их мнения и рассказы о мужьях, детях, сексе – это, оказывается, так они именовали супружеское ложе, – и всем этом, земном и животном. Тауриэль множество сотен раз видела в Лесу беременных белочек, лосей в гоне, и маток кабанов с потомством. Но на то есть звери, чтобы не путать размножение с чем-то духовным. А у них с Кили все гораздо выше.