Текст книги "Сны накануне лета (СИ)"

Автор книги: Гайя-А

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Почему тогда между ними по-прежнему не хватает чего-то, если уж они пообещали друг другу души? Если их сердца полны самой чистой, искренней любви?

С одной стороны, Тауриэль нравилась природная естественность гномов. Их отношение к плотским простым радостям. Их готовность слиться с природой и последовать за ее зовом, ничуть не меньшая, чем у народа Леса. С другой стороны, ее пугала гномья страсть. Казалось, только Кили был способен сдерживаться. Неужели ради нее? За это она любила его больше, но все чаще с тоской понимала, что души их, может, и едины, а вот телесно им вместе быть очень сложно. И удовольствие повседневное и живое приходится выторговывать у самой сути жизни, у судьбы, разделившей народы.

И дело было не в плетении волос, странной одежде, не в том, что гномы радостно ели, пили и сношались – как и предсказывал Трандуил. Возможно, с грустью признавалась себе Тауриэль, одной любви было недостаточно.

Предательская мысль о Валиноре почти обрела реальность, когда чудесный случай все изменил в одночасье: Тауриэль увлеклась идеей оранжереи в Горе. Может, причиной ее увлечения стала банальная скука. В библиотеке она нашла книгу о выращивании лимонов и апельсинов в теплицах, схемы теплиц, а Ори сообщила, что построить такую не сложно. Кили, услышав об этой идее, ухватился за нее, как за спасательный трос, и бросился участвовать в реализации.

– По-моему, вы тратите время зря, – высказался Гимли, скептически глядя на деревянный каркас будущей теплицы, – чем освещать, думали?

– Не порти дело, – пыхтя, ответствовал Финси, тоже принимающий участие в строительстве, – Дори уже хочет такую же для трав и каких-то кустов. И твой дядя Оин считает, что мы делаем полезную штуку. Кили, подай молоток! И стамеску!

Тауриэль с восхищением наблюдала за слаженной работой гномов над ее проектом. Она не успела его обдумать как следует – а они уже наполовину собрали основу и принялись за крышу. В плотницком зале стало жарковато. То и дело появлялись новые визитеры, советовали что-то, бегали вокруг, критиковали, спорили, эмоционально жестикулируя и то ли ругаясь, то ли восторгаясь.

А Кили, как гордый первооткрыватель, суетился на самом верху, где у теплицы должна была быть крыша. То и дело раздавал указания, взор его горел, в руках появлялись и исчезали инструменты и чертежи. Он снял рубашку, закатал до колен штаны, собрал кое-как в неопрятный кривой хвост волосы, и в пылу работы был дивно хорош собой. Тауриэль, забыв о присутствии едва ли не двух десятков посторонних мужчин-гномов, смотрела на него – и насмотреться не могла.

Она уже забыла, как выглядит его тело. Как он двигается. Видела его лишь однажды, раненным и умирающим. В темноте, наощупь, она знала о Кили все. Но никогда не наблюдала за ним, почти обнаженным, днем. Не могла никак совместить жаркую кожу и завитки волос под своими руками с тем, что пряталось под одеждой. Не представляла, как играют мускулы на его крепких руках, как струится пот по его широкой спине, как ловко он находит ногами опору, даже не глядя вниз – шагает по тонким стропилам уверенно, словно водомерка по поверхности стоячего пруда.

И при этом блестят его темные глаза, и сходятся черные брови на переносице, он кусает губы – красные, блестящие – которыми ночью приникает жадно к ее телу. До чего он хорош! Крепкий, полнокровный, невозможно красивый молодой мужчина, великолепный воин. Ее Кили – вот он, прямо перед ней.

«Нет, – услышала в ту же минуту Тауриэль внятный голос себя самой, – никуда я не уеду, не уйду и не уплыву. От него мне никуда не деться. Без него мне нигде не жить».

…

– Двалина только ты еще не бил, – сообщил Фили младшему брату, когда тот вышел от матери, смущенный и растроганный.

– За что бить-то? Дядя и тот угомонился, – ответил Кили, и братья обнялись: больше слов не было нужно. Двалина оба любили и считали частью семьи, и если беспокоились, то скорее за самочувствие матери и дяди. Но Дис, к счастью, в самом деле поправлялась, хотя заставила всех родичей едва не с ума сойти от волнения.

У Торина в волосах прибавилось седины. Только с утра он начинал предложение: «С этой семейкой…» раза три, и после обеда, немного мучаясь от несварения, прилег отдохнуть с теми же словами. Племянники навестили его в покоях, сели по обе стороны от него, и выслушали короткую, но эмоциональную отповедь. Суть ее узбад выразил просто:

– Я старею, парни. А вы меня не щадите, и мать ваша – тоже. И я очень, очень, очень устал.

Суетные дни свадеб, признаний и похищений минули, и нужно было думать о «сумасшедшей семейке». А Торин в самом деле сдавал. И очень быстро. Не от ран и не от болезни. Не от магии и злой воли врагов. Когда-то он взял под свое крыло целый народ, будучи ненамного старше Фили, и с тех самых пор заботился обо всех, кроме себя. А теперь народ спасся, народ ликует – и забыл Торина Дубощита. От него не ждут ничего, и ничего ему дать не хотят. Вслух он говорит, что рад этому, но на самом деле его это гнетет.

Когда он был молод, а племянники маленькими, все было иначе. Тогда Торин был частью семьи, а не лишь ее формальным главой. И, даже если его не бывало дома днями и неделями, все было построено вокруг него. Его планов, желаний, решений. Он решал (или все делали вид, что он), где спать простудившейся Ори, что делать с проказником Кили, каким рунам начать учить Фили. Он, глубокомысленно хмурясь, выбирал ткань на портки Двалину, цвет эмали на побрякушки, размер кастрюли, когда Дис приходила с дурацкими хозяйственными вопросами. Маленькое государство, где он был королем – семья.

А какие жаркие споры приходилось тогда решать! Варить или нет вишневый компот; чинить или нет топор, ехать на ярмарку – или остаться дома, а если ехать, запрягать осла или пони. Как назвать котенка, притащенного жалостливым Кили. Как выгнать им же приволоченного ужа из купальни. Можно уже или пока нет носить каблуки Ромни, отдавать ли Гимли учиться. За кого выходить замуж кузине Мэб: за того, с рыжей бородой, или за этого, с пушистыми черными усами? И к Торину шли, обращались, как к последней инстанции.

Эребор был государством большим, но здесь семья как будто расползлась по швам, потерялась в огромных залах. Теперь его спрашивали о выплавках, торгах, договорах и границах. И никого не интересовало, что он хочет на обед. И, женясь и выходя замуж, его ставили в известность едва ли не последним, а мнение его выслушивали скислыми лицами и едва уловимым раздражением. Или ему так казалось?

«Каким же я становлюсь вздорным стариком!» – осадил себя Торин, чувствуя приближение глубокого сна.

А когда захотел еще раз выругаться на самого себя, то обнаружил, что стоит на уже знакомой до мельчайших деталей опушке леса, чувствует запах дыма, и перед собой видит свою ночную подругу – всю с ног до головы, кроме глаз.

– Устал? – спросила она певуче, и потянула его сесть на землю, – что там у тебя?

– Дис и дети, – бросил Торин, радуясь тому, что хотя бы во сне жизнь его проста.

– А, дети, – она улыбнулась: изогнулись розовые губки, появилась ямочка на щеке, – Дис их держала в строгости, а вот ты баловал. И не притворяйся, что это не так. Сердце у тебя мягкое, слишком мягкое всегда было… особенно к маленьким, – и она снова солнечно улыбнулась.

– И у нас есть дети? – полушутя, изумляясь жизненности явившегося видения, спросил Торин. Женщина запустила руки в его волосы и легко их помассировала.

– Трое. Четвертый на подходе, – она опустила его ладонь себе на живот, – а ты не помнишь?

– Нет, но мне…. – Торин задохнулся, надеясь, что ощутит под рукой хоть что-то. Но не чувствовал ничего, кроме прохладного тумана вокруг.

Трое? Четверо? Возможно, и девочка есть. И кого-то из мальчиков зовут Фрерин. Почти наверняка, у кого-то, как у почившей матушки, светлые длинные волосы, собирающиеся на затылке жесткими кудрями. И они теперь донимают его так же, как когда-то Фили и Кили. Сон вдруг замерцал, словно не дозволяя вмешиваться реальности и настоящим воспоминаниям – в несбывшиеся мечты.

А может, это и не мечты. Может, где-то в другом мире живет и здравствует другой, молодой Торин, у которого много красивых и любимых детей, здоровая спина и сильные ноги, никакого королевства и кузница на опушке светлого соснового бора. Может, тому счастливому Торину приносит жена обед в кузню, и переплетает черные волосы без нити седины на ночь в тугие косы. Сердце защемило от мысли об этом.

– Торин Дубощит… а почему Дубощит? – спросил вдруг мужчина, оборачиваясь на гномку, – почему?

– Да это все Даин, – хохотнула она, – завел сдуру овцу, да не простую, а какую-то особо породистую. Мучился с ней месяца три, привез нам – мол, детишкам кататься. А она хуже горной козы, настоящий тур! Раз приехал Балин, она на него с рогами… сначала по заду, а вот потом дело уже плохо стало, всерьез полезла, а ты ее дубовым суком – и оглушил. Помнишь?

Торин помнил совершенно другое. Помнил страшную боль от ранений в последней битве, когда в рот засовывал кулак, чтоб не орать, и бился затылком о спинку кровати. Помнил, как вставал на ноги и выл по ночам, когда ноги никак не хотели слушаться, заплетались, подводили каждые пять шагов. Помнил слова утешения – прошло всего-то две недели, три, месяц… – и то, как все меньше верил утешениям. А ведь они оказались правдой. Помнил отчаяние у ложа Фили, который, бледный и сосредоточенный, спокойно и ровно диктовал свою волю – если паралич вдруг начнет подниматься выше пояса и убьет, и изучал устройство коляски для увечных, на случай, если все останется, как есть.

Много помнил Торин, а вот овец, от которых оборонялся, не помнил.

– Помнишь? – спросила она, и погладила его по плечу, – неужели нет? А как я тебя пьяного волокла как-то… ну ты и дурной был. Лапал меня, как медведь. Мы еще не были женаты, и ты как-то и не собирался.

– Подумаешь, выпил разок, – пробурчал Торин, разглядывая ее руки в своих, – и чем тогда дело кончилось?

– Ох, да ничем, – хихикнула красавица, – еле тебя раздела, уложила, с утра страдал и маялся. Дис была больна, и то пришла ругаться. А ведь я захотела тогда сблизиться с тобой. Только ты сразу заснул.

– А когда же мы успели пожениться? – полюбопытствовал мужчина. Призрак тихо улыбнулся.

– Это тебе теперь решать…

Стой! – но даже во сне он не удержит ее против воли. И все. Тишина и пустота: зеленый луг, шум падающей воды, светлый май вокруг, слепящее солнце. Запах дыма из несуществующей кузницы. Ушедшая греза о несвершившейся мечте. И скользнувшая по рукам молодость, так же легко покинувшая его навсегда.

…

Все чаще Кили выходил из Горы вместе с Тауриэль. Вокруг начиналась весна, и небо, высокое и бирюзовое, стало чище и ближе. Кили из времен года больше всего любил весну. Особенно теперь, когда у него родился особый план, которым он поделился только со своей молодой женой.

– Видишь, там внизу, пустошь? Там раньше были рощи. Дракон сжег их, остатки потом люди вырубили. Хотелось бы восстановить.

Тауриэль, кутаясь в шубу, мерзла на высоте, но с любопытством оглядывалась вокруг.

– А там? – она кивнула на высокогорье, – там тоже что-то растет?

– Росло, – откликнулся гном, – и сейчас есть немного. Сосны. Здесь лучше всего будут расти сосны. Для елей слишком бедная почва: пески и супесь. Если подняться на ту гряду, там будет очень красивое плато, идеально подойдет для сосновых посадок. Хочешь, поднимемся?

– Неужели ты тоже сажал деревья? – удивилась Тауриэль. Кили пожал плечами.

– Было дело. Вишню. Грушу. И орех. А ты думала, я совсем безрукий? – он с хитринкой посмотрел на нее, и тут же обеспокоился, – не мерзнешь? Перчатки тонкие. Нужны рукавицы, я не подумал.

– Подожди с рукавицами, расскажи еще! Ты хочешь здесь посадить лес?

– Почему нет? Горы растут, на горах растут леса, все как надо.

Когда им не приходилось думать о презренном мире материи и телесности, все было легко. Гармонично. Когда вокруг не было никого, и они сами не принадлежали ни народам, ни телам, ни именам. Две души в высокогорье, наедине с небом, бескрайним и одинаково щедрым ко всем. Можно было легко говорить обо всем на свете, делиться мечтами и ошибками, спорить, советоваться, смеяться.

– Ты говоришь, горы растут? – недоверчиво поинтересовалась Тауриэль.

– Конечно! Знаешь, как? – Кили был горд своей осведомленностью, – сначала из земли появляется меловой зуб. Его размывает дождем, он освобождает путь для камня. Потом кое-где прорезываются более тяжелые породы. Землю смывает с крутых скал. А на террасах она остается. Когда гора дышит, бывает, встряхивается – тогда с нее сыплются осколки и ненужные куски. Гора как бы линяет.

– А что тогда такое землетрясение?

– Ссора корней гор, – не задумываясь, ответил Кили, – они простираются далеко под землей, даже на плоскости, где мы их не видим и не ощущаем. Они плывут по огненному морю, по крови земли. Но мы никогда их не достигнем, они слишком глубоко. Их видно только там, где вулканы выходят на поверхность.

– Вулканы? Плюющиеся огнем? Что может быть хорошего в огнедышащих горах?

– У них просто тяжелый характер…

Тауриэль засмеялась. Кили просиял: давно он не слышал ее смеха.

В остальном это был самый обычный день. С утра Тауриэль помогала Ори в библиотеке – они обе нашли для себя занятие с книгами. Кили был занят своими планами по восстановлению кедровых сосен на клонах Горы. После обеда он и эльфийка любовались Пустошью, планируя посадку нового леса. Тауриэль вслух мечтала об обустройстве в своей оранжерее, которую Кили закончил за четыре дня. Вечером их ждал ужин в кругу друзей и родственников – Гимли, Финси, Фили, которые добились больших успехов на четвертом жилом ярусе, и смогли верно рассчитать расход материалов для пятого.

В общем, хороший день. Кили не ожидал, что вечер окажется ему под стать. Обычно к ночи он забывал о дневных успехах. Воздух вокруг густел и темнел, а привычная обстановка спальни становилась давящей – в последнее время он и Тауриэль засыпали в разное время, и с закатом, словно два государства в состоянии холодного недружелюбного перемирия, прекращали всякие отношения. Кили это по-своему устраивало. Точнее, не устраивало никак, но хотя бы не заставляло их обоих лишний раз страдать.

Или же просто к страданиям оба привыкли. Больше не надо прикосновений и ласки, обещающих то, чему не бывать. Тепло желанного тела рядом не волнует и не тревожит дух. Тихая и привычная боль невозможности быть вместе стала частью повседневности. Обычаи, традиции, насмешки окружающих, вопросительные и снисходительные взгляды близких, намеки перестали беспокоить. С ними, оказывается, тоже можно сжиться и смириться. Это можно вытерпеть.

Как и с тем, что однажды приходится просто сдаться и перестать пытаться соединиться через силу. Ласки и поцелуи больше не кажутся прелюдией к чему-то большему и необходимому. Они просто есть, как есть пожелания доброго утра или вопросы о здоровье друг друга. Чего-то не хватает, конечно – Кили хорошо успел понять, чего именно – зато страха больше нет. Тауриэль больше не сжимается под одеялом, неосознанно избегая прикосновений его рук, он не пытается скрыть от нее собственный дискомфорт от отсутствия физической разрядки. Со временем вырабатывается режим: три раза в неделю они ласкают друг друга, как научились, и большего от близости не ищут.

Мирный договор лежит между ними на постели, подписанный и принятый спустя долгие месяцы безуспешных попыток преодолеть выстроенную природой границу. Никто не плачет и не жалуется. Нет извинений и ссор. Что есть, сложно описать: зарождающаяся привычка, быть может. А где же любовь? Куда она делась? Где потерялась страсть? Под подушкой? Под рубашкой? В штанах? Куда она исчезает после заката с наступлением ночи и где прячется до утра?

Поэтому Кили был очень удивлен началом этого вечера. И прежде всего, тем, что Тауриэль не спала, когда он осторожно вполз под одеяло – теперь их в постели было два. Еще больше его удивило, что она лежала на его половине. И свет. Никогда раньше света к его приходу в спальне не горело.

– Привет, – тихо сказала она, и протянула руку к его лицу, – я скучала. А ты?

Ее губы сладки и пахнут сладким харадримским лимоном. Кили мычит, пытаясь вырваться из поцелуя первым – ничего привычного в нем нет. Вопреки намерению, тело тут же реагирует на ее прикосновения. Совсем другие, незнакомо смелые.

– Дразнишь меня? – спросил гном, обнимая ее и прижимая к себе.

– Да, – улыбку он видит, а не чувствует. При свете у них это впервые, и новизна невозможно обостряет переживания. Но Тауриэль не выглядит смущенной. Мягко отстранив его руки, она зарывается в волосы на его груди, трется всем телом, как горная кошка о камни, о его живот, и пристально смотрит на Кили из-под рыжих волос, падающих на лицо.

– Ты очень красивый, – признается она, сглатывая, словно с неохотой, – ты самое красивое существо, которое можно найти в Средиземье. Ты прекрасен, и… – эльфийка задыхается, краснеет, возбуждается от своих же слов, но взгляда не отводит, – я хочу быть с тобой, хочу быть твоей, хочу тебя в себе.

Кили тоже тяжело дышит, ему сложно представить, что это не он говорит ей о красоте – а она. Ему сложно это принять, но это завораживает, это волнует. Особенно, когда она опускается ниже, трется лицом о его член, забирает его в рот, как любит это делать, только теперь глядит мутным взором своих ярких глаз, и Кили не может не смотреть в ответ. При свете все это невероятно красиво и неприлично открыто.

Его трясет. Ему хочется зарычать и вбиться в ее рот глубже, до глотки, но ее касания легки и нежны лишь поначалу. Она и сама хочет страсти. Боясь раньше времени кончить, Кили останавливается почти на краю, на самом пике удовольствия, притягивает Тауриэль к себе, роняет ее голову на плечо себе, целует снова и снова, наслаждаясь лаской ее рта, как будто припадая к целительному источнику после вековой жажды.

Лицом к лицу они лежат близко, так близко, как никогда раньше – а может, как всегда, но теперь они видят и чувствуют одновременно. Длинная, гладкая нога Тауриэль закинута высоко на его тело, и Кили стискивает пальцами ее бедро, удивляясь тому, как мало весит возлюбленная, как она тонка и слаба рядом с ним.

– Длинноногая такая, – хрипло бормочет он, улыбаясь и поглаживая ее двумя пальцами между ног.

Он и сам не понял, как так получилось, что они оказались столь тесно прижаты друг другу. Как так вышло, что он стал болезненно набухшим членом настойчиво таранить ее влажное пульсирующее лоно, и с ощутимым трудом проник, наконец, внутрь. Задохнулся от восторга новых ощущений, услышал гортанный стон, ощутил дрожь всем телом.

– Тауриэль! Это ты! – охнул Кили, и, не в силах остановиться, надавил сильнее, глубже.

Она зажмурилась, потом, распахнув глаза, приникла с поцелуем к его губам, обхватила его плечи, не то пытаясь прижаться как можно ближе, не то надеясь отстраниться. С коротким вздохом двинула бедрами ему навстречу – и Кили ударился лбом о ее грудь, войдя в ее тело до конца.

Ему казалось, тут же все закончится. Это удовольствие не могло длиться так долго. Наверняка, все уже кончилось, и нужно покинуть ее, выйти, остановиться, просить прощения, утешать. Но вместо этого он поморщился, поводя плечами. Нет, никакой разрядки он не чувствовал. Только странное чувство в пояснице, близкое к боли возбуждения.

– Кили. Ты что? Ты как? – и Тауриэль вовсе не плакала, лишь часто и мелко дышала.

– Жмёт, – выдал гном, не смея взглянуть на то, как они соединяются в одно тело, – тесно.

Ответом был ее прерывистый вздох. Потом, наконец, началось движение – первое, неловкое, неритмичное. Обоим не по себе, оба не знают, как правильно, как надо – и просто смотрят в глаза друг другу, целуются, дышат, подстраиваются, прижимаются. Скорость увеличивается, Тауриэль уже не может двигаться так свободно, как раньше – поза не позволяет. Кили смелеет, закидывает вторую ее ногу себе на пояс, поворачивается, оказывается сверху, выдыхает через нос, стискивает зубы и иногда только морщится, когда тело эльфийки сжимает его слишком сильно.

Заканчивается все через несколько коротких минут, показавшихся Кили вечностью. Он успел только сообразить из последних сил, что может ушибить любимую, и умудрился не упасть на нее всем весом своего тела, оперся о подушку, удивляясь предательски ослабшим рукам. Слишком было хорошо. Слишком приятно изливаться в ее узкое тело, принимающее, распахнутое для него, ждущее. Перед глазами плыло, воздуха в груди не хватало, ниже все словно таяло и текло, как растопленное сливочное масло; он не чувствовал границы между их телами. Не с чем сравнить это!

И он никогда и не думал, что эльфы могут потеть. Что Тауриэль будет лежать под ним мокрая, остро пахнущая неведомыми пряностями и травами, блестящая от пота. Она хватала воздух ртом, глядя круглыми глазами в потолок, пытаясь выровнять дыхание и не в силах сделать это. Точно так же, как и Кили, подрагивала, сжимала тонкие ладони в кулаки, и выгибалась навстречу, словно не желая отпускать.

Кили хотел обнять ее, но руки совсем перестали слушаться. Дыхание выровнялось, стало тише. Тело обрело невесомость. Мир вокруг стал теряться и выцветать, краски – мешаться.

«Книжка-с-картинками говорит, спать нельзя… – плыло где-то в мыслях Кили, – нельзя засыпать, надо… что-то там надо было сделать и сказать». Но только он подумал об этом – и моментально провалился в сон. И точно так же задремала и Тауриэль, только Кили об этом уже не знал.

…

Обычно по утрам, пока он одевался, она удалялась в купальню. Тщательно смывала с себя следы его прикосновений, возвращалась, безупречная и строгая, и украшалась – в меру, никак не желая навешивать на себя все изобилие гномьих побрякушек, как даже скромница Ори это делала.

Этим утром Тауриэль крепко спала и посапывала на его груди, обняв его ногами и руками, была весьма лохмата, и ничуть не напоминала себя обычную. Когда Кили потормошил ее, повела носом, нахмурилась, отвернулась, но рук не разжала.

– Золотце, – позвал ее Кили, потягиваясь, – вставать пора.

– М-м.

– Не тебе, мне пора. Отпусти меня.

– М-м.

С трудом разжав ее неожиданно сильные пальцы, Кили лениво вытянул ноги, сел, и уставился в пространство. Может, и пора вставать. Но хочется снова соединяться, как вчера ночью. Очень хочется, прямо сейчас. Вряд ли Тауриэль будет против. Наверняка не будет.

Она тем временем отвернулась от него и лежала к нему спиной, свернувшись под краешком одеяла, и ежась от прохлады раннего утра. Кили, подумав, лег рядом снова, и погладил ее по спине, по ягодицам. Скользнув рукой между ног, повел носом. Все еще пахло им самим, ею, и немного – сосновыми саженцами. Тауриэль засопела чаще, вздыхая и прогибаясь.

Неловкая возня – и Кили был готов войти в нее, только эльфийка, хихикнув, сжалась и не пускала его. Повернувшись к нему через плечо, боднула чуть под ключицу, скользнула коротким поцелуем по его лбу, взлохматила носом волосы: пользовалась преимуществом в росте и гибкости. Положила его руку себе между ног и чуть сжала бедрами, подсказывая, чего не хватает.

– Тебе же вставать пора, – прошептала Тауриэль.

– Я встал.

Хмыкнул над двусмысленностью фразы. Пошлость книжкой-с-картинками рассматривалась, как способ совращения случайных любовниц, а не законных жен.

– Куда там надо было идти?

– Я быстро, – пообещал Кили, и проклял книжку-с-картинками и ее автора: эта фраза тоже была совсем не к месту. Только, кажется, сегодня им обоим было на все слова и правила наплевать. Наверное, Тауриэль тоже так думала, потому что, прижавшись к нему и прогнувшись, позволила его руке мягко раскрыть себя, и только тихо сказала «ой», когда Кили вошел в нее сзади.

Утро начиналось удачно.

Комментарий к Сон или явь?

не могу отделаться от мысли, что моя эротика давным-давно превратилась в ПВП)

========== Перед рассветом ==========

– Я же говорил, что эта семейка – сплошной бардак, – бурчал Торин, когда Дис, едва оправившись и порозовев, приняла единоличное решение о королевских смотринах невест, не обсудив его с братом.

– Не суетись! – буркнула гномка, тяжело вышагивая вокруг брата, и перекалывая булавки на выкройке, – это не для тебя. У Даина есть сын, у Сори, сына Фрори, есть дочь. Мы обидели Даина, и нам надо отплатиться. Опять же, Глоина внучатые племянники в возраст входят, топоры обмывать надо. А скоро приедет кузина Мэб с детьми. У нас визитов на год расписано…

– Одна бесконечная пирушка, – закатил глаза Торин, стискивая зубы, – ты меня чего иглами для этого колешь? Чтоб не расслаблялся?

– Ты зарос, как дикий тарпан. Одеваешься тоже кое-как. Снимаю мерку. Надо же хоть изредка обновку справить.

– Себе справь. На пузо-то.

На его грубоватые подначки она не обижалась. Пузо в самом деле не влезало в старые платья, даже в те, в которых не было ни на намека на пояс. Пожадничав тратить ткань, как и большинство гномок в ее положении, она таскала старые рубашки Двалина и собственных сыновей. Носила бы и ветошь от Торина, но он предпочитал сам в нее облачаться: с детства не любил ничего нового и необычного, вещи занашивал до лоскутов и прозрачности, оружие стачивал до ломкости, молот в кузнице, и тот сплющивал.

С Двалином Торин примирился. Над Дис трясся пуще прежнего, и тщетно пытался скрыть свои чувства за напускной строгостью и недовольством. В последнее время он отрадно сблизился с семьей вновь. Его ворчание, его унылое заспанное лицо за завтраками, храп после обеда где-нибудь поперек скамьи у всех на виду, радовали Дис. Братец снова становился собой. Все чаще бродил по коридорам второго яруса, где располагались покои всей семьи, и то и дело приставал ко всем встреченным гномам с расспросами об их жизни, нуждах и планах. Что-то замышлял: чертил, планировал, считал.

– Ему Синих Гор не хватает, – высказался Двалин, – ему бы что-то оттуда привезти надо. А то нас привез – а себя забыл.

За что Дис ценила Двалина всегда, так это за его умение коротко и ясно изложить суть любого явления или события. И в этот раз была с ним полностью солидарна.

…

Кили пружинисто шагал по коридору, улыбаясь себе, и почесывая подбородок. Почти полтора месяца прошло с долгожданного мгновения первой настоящей близости его и жены, и произошло еще одно чудесное событие. Событию радовалась вся семья. Его поздравляли в шахтах, его хлопал по плечу Фили, а Торин качал головой и разводил руками. «Молодец, парень», – коротко бросил дядька Двалин, и одобрительно сжал его руку – остались синяки.

Он навсегда запомнил то удивительное утро. Запомнил, как встал, пошел умываться, и вдруг – не может этого быть! – пришло осознание, стоило провести руками по лицу. У Кили начала расти борода. Настоящая, гномья, густая. Не та клочковатая подростковая поросль, нет. Кили дрожащими руками снял с зеркала салфетку. Борода, его борода. Черная, блестящая, сплошная, долгожданная.

– Любимая! – воскликнул гном, и ринулся к постели, где, по новой привычке, сопела и не спешила просыпаться Тауриэль, – любимая, ненаглядная моя, сладкая, нежная…

– Что такое, что случилось… – отбивалась она, одновременно подставляя лицо его поцелуям. Кили захлебывался от восторга.

Не один день Кили ходил, надутый и важный, как индюк. Не один день доказывал Тауриэль, как важно для него то, что произошло, как ценит знак своей мужественности, и как невозможно восхитительно теперь ему жить на белом свете. Может, она и не сразу поняла, но с радостью разделила его настроение. Особенно, когда поняла, что причиной роста бороды стало.

– У некоторых борода сама по себе такая, – делился Кили снова и снова историей своей «радости», беспощадно расчесывая ногтями чуть заросший подбородок, – а вот я ждал, ждал, ждал… и никак. А если б не встретил тебя! А если бы у нас… у нас…

Тауриэль могла только удивляться. Кили же, по-новому осознав свою жизнь и приняв ее, скоро взял себя в руки. Он принял важное решение: стать взрослым ответственным гномом, представить эльфийку народу кхазад, и превратиться в другого мужчину, лучше и значительнее прежнего. Заказал новую трубку и сапоги в мастерских. Договорился о татуировке с замаскированной вязью на синдарине «Женат» поперек спины – такой точно ни у кого не было. Немного подстриг и переплел волосы, и обзавелся едва ли не полупудом бусин и заколок на всякий случай – со всеми возможными знаками и символами.

Когда на его прическе места свободного для украшений уже не осталось, пришла очередь и Тауриэль. Ей он накупил украшений еще больше, выклянчив в счет будущих заслуг и свершений золота у скряги-дядюшки. Поменял дверь в покои, укрепив ее и разукрасив резьбой и тремя засовами, способными выдержать напор орды орков. Вырубил рунами «Моя жена» над ее половиной кровати, и на спинке ее кресла, где она сидела, когда обедала. Завалил ее подарками: тканями, кружевом, вышивкой, принадлежностями для письма и книгами, редкими семенами – всем, что радостно насоветовала Ори.

Ори подсказала ему, чего делать не следует. Попросила пока не ставить детской колыбельки в покоях – гномы такие презентовали еще на свадьбах, и не расстраивались, если они пустовали годами, но эльфийка могла понять намек как-нибудь не так. Ори же поделилась важными советами: побольше света в спальне, почаще проветривать, свежие фрукты и овощи каждый день, а еще лучше – какое-нибудь маленькое ручное животное возле оранжереи.

– Тебе пора писать книгу «Как содержать вашего эльфа», – пошутил Фили, глядя с ухмылкой на сиявшего младшего братца, – я тобой горжусь.

– Спасибо, брат мой Фили, – вздернул гордо Кили голову, распрямляя плечи, – мне твои слова очень греют душу.

– Фу, какой важный! – сморщились разом Фили и Ори, расхохотались, обняли смущенного своим внезапным выступлением младшего.

Конечно, Кили не мог в одночасье превратиться в полном традиционном смысле слова в «настоящего взрослого гнома». Хотя он и обзавелся тремя массивными украшенными ключами на поясе, запирать Тауриэль было крайне глупо – самому же бегать туда и сюда и отпирать. Разве у кого-то в наше время есть такая возможность? Это не говоря о том, что стоять над ней с несчастным видом в оранжерее он никогда бы не стал. Да, посмотреть на ее развлечение было любопытно раз или два, но нельзя же тратить жизнь на окарауливание собственной жены, когда она с упоением копается в помидорной грядке.

Одна старая традиция обрадовала Кили, выполняемая им редко, но с удовольствием. Первый раз он волновался. Это было очень непросто, решиться на такое. Он даже не задумывался, что этот день настанет, и раньше, чем ему исполнится хотя бы восемьдесят пять. И, тем не менее, однажды в полдень четвертого дня Кили приоделся, расчесался, проследил за подобающим видом своей супруги, и вывел ее на прогулку по галерее над тронным залом. Под руку, неспешно, как истинные кхазад, он и Тауриэль сделали три круга туда и обратно. Потом отпустил ее руку, и пошел впереди. Одетая по-гномьи, что непривычно смотрелось с ее пропорциями, Тауриэль покорно следовала за Кили на полшага сзади, глядя скромно перед собой в пол, и он, затуманенным взором вперившись в прохожих, с каждым здоровался, произносил ритуальные фразы на кхуздуле, и гордился: бородой, женой, самим собой.