Текст книги "Душа мавки (СИ)"

Автор книги: Ева Бран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

– Окно… – прошептала она. – Но… внутри.

– Это как книга, – сказал я. – Только здесь их очень много. А ещё всякие движущиеся картинки.

– Книга… – её лицо смягчилось. – Я… читала.

– Читала, – повторил я с улыбкой. – Значит, не всё потеряно.

Акакий подошёл ближе, прищурился, взглянув на ноутбук, словно на проклятый предмет.

– Эту штуку я не люблю, – буркнул он. – Она жужжит и светится. От неё даже мыши дуреют.

– Это ты мышей дурными делаешь, – парировал я.

Домовой оскорблённо фыркнул и исчез, но ровно на минуту, чтобы потом появиться снова там, где его не ждут и скинуть на голову Арине половую тряпку.

– Если вода капать начнёт, – съязвил и смылся, гадёныш такой.

– Не обращай на него внимания, – я быстро убрал тряпку подальше в угол. – Он привыкнет.

Мавка грустно покачала головой, но промолчала. А мне сделалось неудобно перед ней из-за поведения Акакия.

Тяжело вздохнув, закрыл ноутбук. Буду знакомить Арину с технологиями современности постепенно. А сейчас не мешало бы хоть немного вздремнуть. Голова уже трещала и требовала срочного отдыха. Даже горячий кофе прийти в норму не помог. Кстати, Арине он не понравился.

– Горько, – поморщилась она, попробовав предложенный напиток.

– Зато бодрит, – улыбнулся. – Ладно, давай-ка немного поспим. Ты вообще спишь? Тебе нужен отдых?

– Сон… – повторила Арина, и в её голосе мелькнуло что-то тёмное. Она знала цену сну. – Я просто посижу тихонько на… кухне. Спи.

Акакий недобро прищурился.

– Я за ней наблюдать буду, – сурово пообещал домовой. Переложив на него присмотр за мавкой, отправился в спальню, надеясь, что домовик не будет слишком злобствовать.

Глава 8

Глава 8

Руслан

Утро в деревне начинается иначе, чем в городе. Здесь нет того шума, который действует на нервы. Не гудят машины, не гремят склады, не кричат люди под окнами, не выводят из всякого равновесия соседи. Здесь даже свет приходит иначе. Он ложится на край занавески, не торопясь вырывать тебя из мира грёз. Осторожно здоровается, словно непрошенный гость. Потом появляются запахи: сырая земля, дымок от соседской печи, яблоневый цвет, если весна, или гниловатая сладость падалицы, если середина осени. Сейчас пахло травами, подгоревшими на солнце и укутанными по утру в покрывало росы. Потом появляются деликатные звуки, которые в городе утонули бы в шуме. Вот дятел стучит по сухому стволу, раздаётся далёкий лай собак, ненавязчивые трели птиц в саду, которые ничуть не раздражают, а дарят умиротворение. В деревне всё честное, оттого душа находится в гармонии, а разум перестаёт метаться в суетливых мыслях.

Мой дом стоял на краю, где деревня уже переходила в лес. Двор был огорожен высоким штакетником, а с внутренней стороны по нему тянулись вьюны и плющ. Я специально не вырубал. Живое лучше держит границу, чем любая доска. Бревенчатый, тёмный от времени дом, с низким крыльцом и широкими окнами сразу пришёлся мне по душе. Я не любил стеклянные коробки и идеально ровные стены. В ровных стенах слишком легко прячется пустота.

Сад располагался сзади и хоть был небольшой – две яблони, старая груша да кусты смородины, но я им гордился, потому что своими руками в порядок привёл. Вырубил всю поросль, удалил сухие ветки, подлечил стволы от грибка, и растения отблагодарили за заботу. Второй год я собирал отменный урожай.

Возле самой околицы я разбил несколько грядок. Мне нравилось копаться в земле – она наполняла меня силой. Не сажал ничего сложного – зелень да лук, но гордился тем, что мог собрать нехитрый урожай, выращенный собственными руками. Земля, если с ней возиться, успокаивает. Она напоминает, что мир держится не только на крови и железе, но и на древней ведической энергии. Просто нужно унять внутренний шум и влиться в поток.

Арина спала плохо. Я это понял ещё ночью, по тому, как воздух в доме то холодел, то согревался, будто сам дом дышал за мавку. Под утро я услышал, как в комнате скрипнула половица, а потом – тихое, осторожное движение, как у зверя, который пробудился в чужой норе.

Я вышел из кухни и увидел её в коридоре. Она стояла у окна босая, в моей длинной рубахе, которая закрывала ей колени. Волосы всё ещё были влажные, темные, тяжёлые. Она смотрела на двор так, будто пыталась понять: это клетка или убежище.

– Доброе, – сказал я, не называя это утро «утром». Она могла не знать таких вещей. Для неё время было не часами, а холодом и светом.

Арина вздрогнула. Её настороженный взгляд метнулся ко мне. Однако прежней хищности в нём уже не просматривалось.

– Доб… – она словно попробовала слово на вкус. – Рое.

Получилось плохо, но получилось. И всё равно это был маленький успех. Для неё каждый звук был, словно шаг по тонкому льду.

– Есть хочешь? – спросил я.

Она нахмурилась.

– Я… не… – и замолчала, будто слово «не хочу» боялась произнести. Не желала меня обидеть?

– Ладно, – кивнул. – Тогда просто… чай.

Слово «чай» она уже знала. Чай – это её привычная вода, только с травами. Я вернулся на кухню, поставил чайник и в этот момент услышал сзади короткий стук – стекло об дерево. Обернулся.

Пузырёк на шее мавки был пуст. Совсем. У меня внутри мгновенно поднялся холод. Тот, который я иногда чувствую, когда работаю с нечистью. Острый, резкий, призывающий к немедленным действиям.

– Арина, – сказал я тихо. – Где вода?

Она побледнела ещё сильнее, хотя казалось, что это просто невозможно.

– Не знаю. Только что… – прошептала она и схватилась за шнурок, будто хотела доказать себе, что не сошла с ума.

Я подошёл ближе, взял пузырёк, понюхал. Запаха озера не ощущалась. Артефакт будто стал стерильным. Мне не верилось в случайности, особенно в доме, где живёт домовой, да ещё настроенный против мавки.

– Акакий, – позвал я, не повышая голоса.

Тишина.

– Акакий, – повторил я уже с нажимом.

Из-под лавки раздалось возмущённое сопение, потом что-то зашуршало, и домовой вылез, словно таракан из тёмной щели: быстро, уверенно, с видом существа, которое ни в чём не виновато, но уже готово обвинить тебя.

– Чего орёшь с утра? – буркнул он. – Спать не даёшь!

А мавка тем временем, уже начинала дрожать, становясь прозрачной. Худо дело!

– Где вода из пузырька? – спросил я.

Акакий сделал круглые глаза.

– Какая вода? У нас воды полно! Вон, в ведре! – он ткнул пальцем в сторону умывальника. – Нечего тут… на меня!

Воздух вокруг Арины сделался холоднее. Это было опасно: если она начнёт злиться, ничем хорошим это не обернётся ни для меня, ни для дома.

– Ты понимаешь, что без этой воды Арина погибнет? Это якорь!

Акакий фыркнул.

– А мне-то что? Пусть обратно в озеро идёт! Там её место! – и, не удержавшись, добавил: – Мокрая.

Я сделал шаг к домовому, всем своим видом показывая, что шутки кончились.

– Слушай внимательно, – сказал тихо. – Ты границы знай! Ты хоть понимаешь, что сейчас подверг риску и меня, и свой любимый дом?

Домовой прищурился.

– Ой-ой, – язвительно протянул он. – Защитник дома нашёлся. А кто, значит, ночами по лесам шляется? Кто, значит, жилище бросает? Я тут один всё держу! А ты привёл эту!

– Где вода? – повторил я, уже без эмоций, но взглядом показал домовому, что шутки со мной могут ему аукнуться.

Акакий выдержал паузу, как опытный торгаш. Потом, будто уступая, махнул рукой:

– Вон, за печкой. Не пропала. Я её… – он поджал губы, -убрал . Чтобы она случайно капать не начала. В бутыль поместил.

Арина резко повернула голову к печке. Глаза её вспыхнули.

– Я… не капаю, – сказала она хрипло и, кажется, даже обиженно.

– А вот и капаешь! – мгновенно взвился домовой. – Вон, стоишь холодом веешь! Это всё одно и то же! Да и с волос твоих потоки льются. Я уже замучился вытирать. Алька всё время в лужи наступает!

Я отодвинул заслонку у печи, просунул руку в тёплую щель и вытащил бутыль. Жидкость внутри дрожала и тянулась к Арине. Она вздрогнула, когда вода снова оказалась в артефакте, и пузырёк коснулся её кожи. Плечи опустились, будто ей стало легче дышать.

– Спасибо, – произнесла она неожиданно чисто.

И тут же сама испугалась своего слова. Слово «спасибо» не любят те, кто привык выживать. Оно делает тебя уязвимым. Акакий скривился так, будто проглотил лимон.

– Фу! – сказал он. – Началось. Сейчас ещё обниматься будете.

Я предупреждающе глянул на домового, чтобы тот попусту языком не молол. И, как назло, именно в этот момент Арина шагнула ближе. Я как раз наливал чай. Она наклонилась, её мокрые волосы коснулись моего запястья, и от этого холодного прикосновения у меня в голове на секунду всё смешалось: вода, ночь, круг, её глаза. Чайник свистнул, я вздрогнул, вода плеснула через край.

– Осторожно, – сказал я резко.

Она отшатнулась так, будто я ударил.

– Прости, – выдохнула мавка, и слово «прости» у неё вышло почти шёпотом.

Неловкость повисла между нами, словно прозрачный дым. Та, которую обычно не замечают, но которая въедается в одежду. Я поставил кружку на стол, вытер разлившееся полотенцем, стараясь не смотреть на Арину.

– Я не… – начал было оправдываться и замолчал. Объяснять «я не злюсь» бесполезно тому, кто жил в мире, где любое резкое слово – предвестник удара.

– Сядь, – сказал я мягче. – Просто сядь.

Она послушалась, пристально глядя на меня. Акакий тут же плюхнулся на табурет напротив, как строгий судья, и начал демонстративно нюхать воздух.

– Чего она у нас тут ходит, глазищами своими страшными сверкает? – проворчал он. – Пусть сидит тихо.

– Акакий, – предупредил я.

– Всё-всё! – тут же отмахнулся он. – Молчу! Я вообще молчу! – и через секунду добавил: – Но я слежу.

После чая я вывел Арину во двор. Ей нужно было привыкать к земле, к небу, к солнышку. К тому, что мир не заканчивается озером. На крыльце она остановилась, щурясь. Солнце ещё не поднялось высоко, но свет был для неё резкий. Её кожа казалась слишком белой на фоне зелени.

– Это… – она махнула рукой на сад. – Твоё?

– Моё, – кивнул.

Она медленно пошла по дорожке, касаясь пальцами забора, ствола яблони, листьев. Прикасалась так, как прикасаются к святыне: осторожно, бережно, с глубинным трепетом.

– Живое, – сказала она.

– Да, – улыбнулся.

И тут же услышал, как за спиной хлопнула дверь. Акакий стоял у порога сарая, довольный, словно объевшийся сметаны кот, хотя иногда оно так и было в прямом смысле слова, и держал в руках… мои перчатки. Те самые, которыми я работал с солью и железом, чтобы кожу не разъело.

– Акакий, зачем тебе это? – сказал я очень спокойно. Так спокойно, что это было хуже крика.

– Да я порядок навожу, вещи на солнышке просушиваю. А то последнее время здесь слишком сыро, – и с этими словами домовой водрузил перчатки на гвоздь. Аккурат над ведром с водой.

– Просушить, – усмехнулся я, наблюдая за этим врединой. – Тогда чего над водой повесил?

И в этот момент моя рабочая одежда плюхнулась в ведро.

Домовой сделал вид, что не слышит и вообще его более ничего не касается, тут же смылся. Арина смотрела на него с таким выражением, будто впервые в жизни видела существо, которое умудряется быть одновременно смешным и опасным. Я подошёл, снял перчатки, выжал. Вода с них упала на землю, и земля в том месте сразу потемнела.

– Ещё одна подобная выходка… – рыкнул я в пустоту.

Акакий материализовался возле крыльца посмотрел на Арину и фыркнул:

– Она сорвётся. Ты глянь на неё. У-у-у глазюки какие! – перевёл он тему.

Арина неожиданно подняла руку и осторожно, почти церемонно, коснулась пузырька на шее.

– Я… держусь, – сказала она тихо.

Это было почти обещание. Домовой замолчал на секунду, а потом, будто не желая уступать, буркнул:

– Держись тогда. Только чтоб без луж.

Мы прошли дальше в сад. Я показал ей колодец, закрытый крышкой, запечатанный особой руной, чтобы нечисть его не облюбовала. Показал грядки, старую лавку под яблоней.

– Здесь я обычно провожу время, если на душе тяжко.

Она села и обняла себя за плечи. Мавка всё время была настолько напряжена, что, казалось, постоянно ждёт удара исподтишка. Ещё и Акакий поспособствовал, засранец маленький.

Я вернулся в дом за одеждой. Не вечно же ходить Арине в моей рубахе. Достал из шкафа старую коробку, в которой лежали вещи, оставшиеся после тех, кому я помогал. Не трофеи, естественно. Одежда, которую люди бросают, когда спасаются. Там была простая женская кофта, тёплые штаны, носки. Ничего красивого. Но чистое и тёплое. А мавка, кажется, мёрзла. Хотя это странно, ведь на дне озера должно быть гораздо холоднее. Обычно я отдавал найденные вещи в приюты или центры помощи бездомным, а сейчас самому пригодилось.

Вынес и поставил коробку рядом с Ариной.

– Переоденься. Здесь женские вещи. Надо было ещё вчера достать, но как-то не до того было. Голова кругом шла.

Она взяла кофту и долго вертела в руках, трогая ткань, швы, пуговицы.

– Мягкое, – тихо сказала Арина.

И в этот момент из дома донёсся грохот. Мы оба замерли, а потом я сорвался с места и побежал внутрь. На кухне на полу лежала… кофемашина. Провод выдернут, вода разлита. На столе, как ни в чём не бывало, сидел Акакий и делал вид, что его это не касается.

– Что ты сотворил? – спросил я, свирепея.

Домовой невинно моргнул.

– А оно само! – заявил он. – Стояло-стояло и упало! У нас тут, понимаешь, сырость! Видимо столы прогнивать начали! – он ткнул пальцем в сторону двери. – Притащил воду в дом, вот и падает всё!

Я медленно выдохнул, поднял кофемашину, поставил обратно, вытер воду. А потом посмотрел на домового.

– Ещё одна пакость, и ты неделю будешь спать в сарае, – предупредил его.

Акакий вытянулся, как струна.

– Это что ещё за угрозы?! Я домовой! Я… я…

– А я хозяин, – сказал я ровно. – А ты – помощник или помеха. Усёк?

Он надулся, буркнул что-то неразборчивое и исчез. И думалось мне, что Акакий не притихнет. Сейчас отсидится, поймёт, что я немного остыл и учинит очередную каверзу. Я вернулся в сад и застал Арину с коробкой в руках, которую она держала, словно щит.

– Он… злой, – прошептала мавка.

– Он вредный, – поправил я. – И он боится.

– Боится? – она искренне удивилась. – Домовой? Он же навий сын.

– Акакий думает, что ты можешь навредить дому.Не ему конкретно.

Арина опустила взгляд.

– Я… не хочу, – прошептала она.

– Я знаю. Докажи ему, что ты не являешься угрозой.

Она подняла на меня глаза, и в этих глазах, на секунду проскользнуло почти человеческое отчаяние: как доказать, если ты не умеешь быть человеком?

– Начнём с малого, – сказал я. – Переоденься. Потом будем учиться жить как обычные люди. Идёт?

– Идёт, – прошептала она, глядя на меня как-то странно.

Арина

Жить.

Слово было круглое, тёплое, тяжёлое. Я никак не могла примерить его на себя. Оно ощущалось чужой, неудобной одеждой. Я много веков не жила. Я существовала. Я была водой с жаждой забрать живое. А тут вдруг дом, двор, сад. Птицы, которые не кликают беду, а просто поют.

Я держала в руках мягкую, тёплую ткань, пытаясь зафиксировать внутри странное ощущение. Она пахла человеком, а ещё мылом, сухим деревом и чуть-чуть дымом. Я прижала кофту к лицу и вдохнула. Запах не вызывал отторжения, он согревал. И от этого мне стало страшно.

Я ушла за куст смородины, как Руслан сказал. Там земля была влажная, листья пахли терпко, и в этом запахе я узнавала травы из прошлого. Мой пальцы дрожали, когда я снимала его рубаху. Я не хотела оставаться голой даже на секунду. Воздух кусал кожу, но память кусала сильнее.

Натянув кофту, штаны и носки, неловко потопталась на месте. Было жутко непривычно. Одежда впивалась в кожу, создавая дискомфорт. Сейчас женщины ходили в брюках, и это было нормой. Ткань была странная, гладкая и она шуршала, когда я двигалась.

Выйдя из-за куста, увидела, как Руслан стоит у яблони и смотрит на дом, будто слушает, что внутри происходит. Дом был тёплый и живой. Я чувствовала это кожей. И в этом доме жило существо, которое я не знавала ранее. Нет, слышала. Ведагор рассказывал, но у сильного ведуна данной нечисти не водилось. Уж, не знаю почему. А здесь жил домовой Акакий. Вредный, маленький, злой.

Он сразу меня невзлюбил, потому что я чужая. Потому что в его мире любой чужой – угроза. А ещё, судя по всему, он ненавидел воду. Видимо, это от кошачьей натуры досталось.

Я его в целом понимала. Я тоже ненавидела чужих, когда они приходили на мой берег. Но домовой делал пакости так… по-человечески. Он не ударял и не рвал. Он переставлял, прятал, ронял, смеялся. И от этого внутри меня поднималось не только раздражение, но и что-то другое – давно забытое.

Смех.

Когда Руслан ругался на него тихо, а домовой делал вид, что ни при чём, мне вдруг стало смешно. И от этого забытого чувства сделалось не по себе. Я тут же подавила его, потому что не хотела становиться уязвимой.

Руслан повернулся ко мне.

– Тебе идёт, – сказал он, глядя на мою одежду.

Слова были простые, но почему-то от них сделалось жарко, и я спешно опустила взгляд.

– Я… не знаю, – выдавила, ощущая жуткую неловкость.

– Привыкнешь.

Я хотела спросить: «Почему ты добрый со мной?», но слово «добрый» мне казалось опасным. Добро в моей памяти было, но теперь казалось издёвкой. Ведагор хорошо относился ко мне, но потом запечатал под венцом сна. А остальные… Они всегда относились ко мне зло, только скрывали это до поры до времени.

Я пошла по саду, трогая листья. Они тихо нашёптывали тайны этого дома. А ещё пели гимн жизни. Я ещё плохо понимала, но ощущала в груди нечто странное.

И тут у калитки я заметила тонкую нитку, натянутую над землёй. Почти невидимую. Её невозможно было обнаружить простыми органами чувств, но вода во мне сразу ощутила ловушку. Тонкий узел, чтобы кто-то споткнулся, и он явно не был делом рук охотника.

Домовой.

Я посмотрела на Руслана. Он шёл по дорожке, не глядя вниз. И вдруг я увидела, как он сейчас споткнётся, как полетит, ударится, разозлится, и тогда его злость пойдёт на меня. Так всегда: пакость делает один, а виноват другой.

Шагнула быстро, почти бесшумно, и присела, чтобы убрать нитку. Пальцы коснулись земли, и земля тут же откликнулась. Тонким, как волос корешок обвил мой палец, как будто узнавая меня. Я вздрогнула, выдернула нитку и спрятала в ладони.

– Что ты делаешь? – Руслан подошёл очень близко и с интересом посмотрел на меня.

Слова… слова застряли в горле, и я снова ощутила этот странный жар, который мавка испытывать никак не должна.

– Он… – я кивнула в сторону дома, не желая произносить имя домового, чтобы не делать его сильнее. – Пакость новую сотворил.

Руслан посмотрел на мои пальцы, на нитку, зажатую в них и нахмурился. Его недобро глаза сузились.

– Акакий, – позвал он.

Из-за угла дома тут же выглянула маленькая голова.

– Чего? – пискнул домовой.

– Ты поставил растяжку у калитки? – спросил Руслан холодным тоном.

– Растяжку?! – домовой возмутился. – Это… это… это чтобы курицы соседние в огород не лезли!

– Мы живём далеко. Они к нам во век не лезли!

Домовой замялся. Потом, не найдя оправдания, выпалил:

– А вдруг придут?!

Я не выдержала и выдала звук, похожий на смех. Домовой посмотрел на меня и обиженно надулся.

– Она смеётся! – пожаловался он Руслану. – Она надо мной смеётся! В моём доме!

– В моём, – спокойно поправил Руслан.

Домовой открыл рот, закрыл, снова открыл и, кажется, впервые за утро не нашёл, что сказать. Руслан взял нитку из моих пальцев, осмотрел и покачал головой.

– Больше так не делай, – посмотрел он строго на домового.

– Не буду! – буркнул Акакий. И тут же добавил: – Может быть.

Очередной взгляд охотника заставил домового тихо испариться. Я стояла, глядя на то место, где он был, и вдруг поняла: я только что сделала что-то… правильное. Я спасла Руслана от падения. Не потому что хотела его утянуть. А потому что… не хотела, чтобы ему было больно.

Это было новое чувство. Оно пугало. Я подняла руку к пузырьку на шее. Вода внутри успокоилась. Она была моим якорем. Но теперь, кажется, якорь находился не только в пузырьке.

– Ты… защищаешь, – сказала я Руслану.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Это моя работа, – ответил он.

– Меня, – уточнила я.

– Пока ты под моей крышей, – сказал он, наконец, – тебя никто не тронет. Даже Акакий.

Я не знала, как ответить. Хотелось сказать многое, но слова не шли, а будто толпились в горле, создавая неприятный ком.

– Спасибо, – выдавила я снова. Это единственное, что смогла сказать.

Мы ещё какое-то время гуляли по саду, а потом вернулись домой. И едва переступили порог, сверху раздался тонкий писк, и мне на голову упала… шапка. Старая, домовая, сшитая из лоскутов. Она была мне велика, поэтому тут же закрыла глаза.

Я сначала замерла, а потом медленно сняла шапку и увидела на ней маленький, кривой узелок – нитку, завязанную так, как завязывают оберег. Руслан поднял взгляд на полку.

– Акакий, – сказал он спокойно. Это имя звучало слишком часто.

С полки донеслось:

– Нечего на меня смотреть! Это… это чтоб ей тепло было! Она холодом пропитана. Забочусь. Сам же хотел.

Я моргнула, а потом посмотрела на шапку в своих руках, на узелок и неуклюже улыбнулась.

– Тепло… хорошо, – похвалила домового.

Сверху послышалось подозрительное сопение.

– Ага, – буркнул Акакий. – Только не вздумай тут… лужи снова разводить.

Я кивнула.

– Не буду, – сказала я и сама удивилась, как легко получилось.