Текст книги "Душа мавки (СИ)"

Автор книги: Ева Бран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Душа мавки

Пролог

Я смотрела на блюдо с красными яйцами и вздыхала тяжко. Нет, сам праздник мне по душе был – природа просыпалась и возвещала о торжестве жизни птичьими трелями, распустившимися почками, да первыми цветами, выглянувшими из-под снега. Люди разводили костры, дабы славить богов, и готовились устраивать гуляния до самой ночи. Вот это как раз мне и было не по душе. Я ведь девка незамужняя, а значит – потенциальная невеста. Обязана хороводы водить. Только не люб мне был никто из деревни.

А ещё я не любила этот праздник из-за знания…

Мой наставник Ведагор говорил: «Когда люди радуются без меры, рядом с ними всегда стоит тень. Радость – дверь без засова. В неё и свет войдёт, и дрянь. Ты, Арина, не стой на пороге – либо закрывай, либо уходи».

Я уходила.

С утра я пряталась у лесной кромки, где воздух холоднее и честнее. Там не кривят улыбки. Там всё или живёт, или умирает без обмана. Лес видел во мне не девку на выданье и не повод для пересудов, а руку, которой иногда снимают с ветвей порчу, и голос, которым договариваются с водой.

Ведагор учил меня рунам особым – не тем, что для бахвальства, когда детей малых пугают, да суеверных старух. Настоящим, светлым, живым: ставам, которые удерживают морок на расстоянии, замыкают боль в узел, чтобы не расползлась по душе, вынимают хворь из крови так, будто вытаскиваешь занозу. А ещё наставник, рассказывал о тропах между Явью и Навью, о местах, где мир истончается.

Я носила его дощечки под рубахой – тёплое дерево к коже, будто чужое сердце. Каждую дощечку я знала наощупь: вот здесь – «Оберег-коло», как венец; здесь – «Затвор», как узел; здесь – «Снятие», как дуновение ветра. Я боялась потерять их больше, чем жизнь. Потому что жизнь – моя, а знание – не моё. Его не отдают в грязные руки.

А грязных рук в деревне было много. Люди всегда смотрели на меня так, будто я у них что-то украла. Хотя украсть у них было нечего, кроме их собственной лени и трусости. Сирота с рождения, удочерённая светлым колдуном. Мне завидовали, меня боялись. Мужики в корчме отворачивались, когда я проходила, но в спину провожали взглядами – липкими, как деготь. Бабы шептались у колодца: «Ведунова ученица… с лесом водится… а, значит, и с нечистью рука об руку. Не к добру». Девки косились так, будто я им порчу на косы навешала.

Я знала: они меня боятся не потому, что я сильная. Они меня боятся, потому что я вижу.

Ведагор говорил: «Люди прощают тебе бедность, прощают красоту, даже ум прощают. Но не прощают глаз, которые заглядывают внутрь. Не потому, что ты вредишь. Потому, что внутри у них – гниль, и она боится света».

К полудню меня всё равно вытащили на пригорок.

– Арина! – кричали. – Встань в круг! На Красную горку кто в круг не встанет – тот в девках и останется!

Я улыбнулась и пошла, потому что не хотела, чтобы Ведагор слышал их пересуды. Сейчас он был далеко – ушёл на три дня, «перевязать тропу», как сам говорил. Ушёл и оставил меня одну среди людей, которые ищут, кого бы утопить во тьме, чтобы самим стало светлее.

На пригорке уже горел костёр. Пламя поднималось вверх, будто нехотя. Дрова сырые, весна ещё не прогрела землю. Дым стлался низко, лип к волосам. Птицы кружили над полем, каркали, как на кладбище.

И среди парней я увидела его. Не стану называть имя. Имя – нитка. Назовёшь и потянешь. Он стоял у берёзы, словно хозяин этого дня. Взгляд прямой, уверенный, будто у него имеется право на всё. Красивый по-деревенски: плечи широкие, волосы светлые, губы сочные. Таких девки любят.

Я почувствовала, как земля под ногами дрогнула. Поняла, что предупреждают меня. Корни внизу шевельнулись, словно хотели ухватить за пятки и утащить обратно в лес. Надо было послушать Матушку-Природу.

Он подошёл, улыбаясь нагло, осмотрел меня с ног до головы. Захотелось скривиться, но удержалась.

– Арина, всё в лесу да в лесу. А ты выйди к людям, покажись.

– Я и так перед тобой, – ответила тихо.

– Не этого мне надо, – он наклонился ближе. – Говорят, Ведагор тебе руны оставил. Говорят, ты знаешь такие знаки, что можно и болезнь отвести, и… чужую удачу к себе привязать.

Слова «чужую удачу» он произнёс так, будто уже примерял её к своему дому. Я посмотрела ему в глаза и увидела там не желание обрести знания. В них плескалось желание власти. Желание распоряжаться тем, что не понимаешь.

– Люди много говорят, – сказала я.

Он усмехнулся.

– А ты не говори. Ты покажи.

Я поняла, что вокруг нас уже собрался любопытствующий люд. Мужики стояли чуть поодаль, но собрались плотным полукольцом, девки перестали смеяться и притихли. Бабы смотрели, прижимая платки к губам, чтобы я не усмотрела, как они обережные слова шепчут. Сколь не говори, что мы с Ведагором со светом рука об руку – не верят, всё подвох ищут. Видимо, люди всегда будут равнять всех на себя.

– Ни к чему этот разговор. Нельзя мне знания передавать – сама ещё ученица.

И тут, будто кто-то щёлкнул сухой веткой, по толпе прошёл шорох. Это всегда так: пока ты послушная, тебя терпят. Скажи «нет» – и ты уже не человек, а помеха, которую необходимо убрать.

Он взял меня за локоть. Пока не грубо, но пальцы у него были словно раскалённые клещи.

– Не ломайся, Арина. Тебе же лучше будет. За мной пойдёшь – жить будешь как барыня. А руны… руны нам в хозяйстве пригодятся.

«Нам». Не «мне». Он уже решил, что я – вещь. Что знания – вещь. Что всё, что во мне, можно вынуть и раздать, как яблоки на рынке. Я выдернула руку.

– Отпусти.

В этот миг меня толкнули в спину. Я пошатнулась, и толпа ожила: как стая, которая ждала знака. Кто-то схватил меня за плечи, кто-то за косу. Боль вспыхнула на коже, словно ожог.

– Упрямая! – прошипел кто-то.

– Ведагор научил… – сказали с ненавистью. – А людям не даёт.

– Ведьмачья… – проскрипела баба Лукерья, и глаза у неё округлились от страха и злости.

Меня потащили с пригорка, прочь от костра, к лесной полосе, где кусты гуще. Я упёрлась ногами, но земля была мокрой, податливой. Сапог скользнул, и я упала на колено. Кто-то дёрнул за волосы так, что у меня из глаз брызнули слёзы.

Я попыталась вспомнить став, который Ведагор называл «Тихая тьма», чтобы люди прошли мимо и не увидели. Но для става нужно дыхание и ровная, спокойная мысль. А у меня в горле уже стоял крик, а сердце в груди трепетало от страха.

– Где дощечки? – спросил он, наклоняясь. – Где знаки?

Я молчала. Потому что, если скажу они пойдут в лес. Они полезут туда, куда нельзя. Они разорвут тропы, и из Нави полезет такое, что деревня станет могилой.

Он ударил меня ладонью по лицу. Не сильно – пробно. Как проверяют, сломается ли ветка. Щёку обожгло, в ушах зазвенело.

– Говори, – сказал он уже с неприкрытой злобой в голосе.

Я сплюнула кровь в траву.

– Нет.

И тогда он перестал быть человеком. С него как будто сняли личину, и вылезло то, что сидело у него внутри: мерзкая уверенность, что ему всё можно, потому что он сильнее и потому что вокруг – свои.

Меня повалили на землю. Запах мха, сырой земли, прошлогодней листвы –всё смешалось с человеческим потом и брагой. Колючая сухая трава впилась в ладони. Кто-то держал мне руки над головой, выворачивая плечи так, что суставы хрустнули. Я закричала, но лес молчал. Лес не вмешивается в людское, пока не попросят правильно.

Он навалился сверху. Тяжёлый, горячий, чужой. Его дыхание обжигало шею. Я почувствовала, как грубая ткань рвётся, как трещит нитка на вороте. Холодный воздух ударил в грудь, и мне стало стыдно, но не перед ним, а в первую очередь перед собой, перед землёй, перед Ведагором, перед теми знаками, что лежали у меня возле сердца.

Я пыталась вывернуться, укусить, ударить коленом, но меня держали крепко. Меня держали так, будто я зверь, которого надо приручить. Боль пришла не сразу. Сначала было оцепенение – как зимой, когда заходишь в ледяную воду: тело не верит, что это происходит с ним. Потом – резь, тупая, глубокая, будто меня раскалывали изнутри деревянным клином. Я стиснула зубы так, что челюсть свело, и всё равно застонала.

Он шептал мне что-то в ухо: грязное, ласковое, но это воспринималось, как мерзкая гниль, что коснулась кожи. Я не слышала слов. Я могла уловить только смысл: «Ты – ничто. Ты – моя».

Где-то рядом кто-то хохотнул. Кто-то сказал: «Покажи ей». Кто-то плюнул в сторону. Я перестала быть Ариной. Я стала телом, которое ломают. Я стала вещью, которую хотят вскрыть, словно сундук, и вынуть оттуда то, что не им принадлежит.

Когда всё кончилось, я лежала, не чувствуя ног. Мир качался. В небе над кустами проплывали серые клочья облаков. И мне показалось, или я правда увидела, что между ними проступает чёрный глаз. Он глядел, но ничего не делал.

Он поднялся, застёгивая пояс, и пнул меня носком в бок.

– Ну? – спросил пренебрежительно. – Где руны?

Я рассмеялась. Понимала, что нельзя плакать. Нельзы показывать этим тварям слабость. Нельзя сейчас сдаваться на милость шакалам, потому что, если я умру прямо здесь, на этой стылой земле, они всё равно найдут дощечки, вывернут мою рубаху, обшарят меня, пойдут дальше.

– Не дам, – прохрипела я.

Он наклонился, схватил меня за волосы и потащил, волоча по земле. Грудь и живот жгло, ноги цеплялись за корни. Кожа на спине содралась. Я чувствовала, как по позвоночнику течёт тёплое, липкое. Лес наконец-то зашептал, возмущённый жестокостью людей. Ветви деревьев скрипнули, вдали прокричал ворон.

Меня тащили к воде. Озеро было близко, и от него тянуло сыростью и холодом.

– В воду её, – сказал кто-то. – Чтоб язык не развязала.

– Чтоб не вернулась, – добавил другой.

Меня подняли и швырнули, словно мешок с картошкой. Я ударилась о поверхность озера всем телом. Холод вошёл мгновенно, до костей, до сердца. Воздух выбило из лёгких. Я пыталась вдохнуть, но вдохнула воду. Она пошла в горло, в нос, в лёгкие, и в голове вспыхнули белые искры.

Я барахталась. Я хваталась за пустоту, но вода безжалостно тянула вниз. Надо мной расплывалось серое небо, обрамлённое чёрными силуэтами людей. Они стояли на берегу и смотрели, как тонет то, что им мешало. Я увидела их лица и запомнила каждое. Запомнила, чтобы потом найти.

Когда лёгкие разорвались болью, и в груди стало пусто, я вдруг услышала под водой не человеческий звук. Как будто по дну озера кто-то провёл когтем.

Знак.

Ведагор рассказывал: на некоторых местах старые ведуны ставят «венец», чтобы держать то, что нельзя выпускать. Печать ложится в воду и в землю, как узор, и мир вокруг неё становится крепче.

Я почувствовала этот узор кожей, которой уже почти не было. Он был тёплый и холодный одновременно. Он напоминал руку, что держит ребёнка над пропастью: крепко, но без жестокости.

И тут во мне поднялось то, чего я раньше не знала. Обида – это не чувство. Обида – это сила. Чёрная, густая, вязкая. Она просачивается в кровь, если кровь ещё есть. Она цепляется за кости, если кости ещё твои. Она шепчет: «Не уходи. Не отпускай. Вернись. Возьми».

Я умерла и не умерла.

Тело перестало бороться. Я провалилась вниз, в темноту. И в этой темноте я увидела себя – не девкой, не ученицей, а чем-то другим. Водоросли вокруг меня шевельнулись, словно густые волосы. Рыбы шарахнулись, будто от хищника. Вода стала моей кожей. Мой крик – пузырями. Мои мысли – холодом. Я стала тем, что живёт между Явью и Навью.

Мавкой.

Я поднялась из глубины благодаря обиде. И первое, чего я захотела, было простое: тянуть. Тянуть на дно. Тянуть до тех пор, пока чужие глаза не станут такими же пустыми, как мои.

Я направилась к берегу, и тут вода расступилась. В озеро вошёл человек. Не так, как обычно люди заходят – шумно, рассыпая брызги. Он вошёл так, будто вода сама расступалась перед ним, признавая. Я узнала его по силе раньше, чем по облику: запах полыни, дыма и старого дерева. Горечь, которая лечит.

Ведагор.

Он стоял по колено в воде. Седые волосы прилипли к вискам, плащ тянулся мокрой тяжестью, а глаза были такие, в которые я в детстве боялась смотреть: в них было слишком много силы. И слишком мало жалости к дурному.

– Арина, – сказал он.

Имя ударило по мне, как камень по поверхности воды. Имя – нитка. Имя – узел. Моё имя потянуло меня вверх. Я рванулась. Я хотела к нему. Хотела почувствовать тепло его ладоней.

– Поздно, – шепнула я из воды. Не словами – холодом.

– Нет, – ответил Ведагор, и в этом «нет» было больше силы, чем в любом крике. – Не поздно. Поздно было бы, если бы ты вышла к людям такой. Ты не виновата в их грязи. Но ты ответишь за свою.

Он опустил ладонь в воду, и вода вокруг его пальцев стала светлее. Словно в неё поместили маленький огонёк от свечи. Он начал чертить по поверхности знаки – руны. Живые, правильные. Каждый знак ложился кругом, и круги расходились по воде, касаясь моего навьего нутра, словно горячее железо.

Боль. Настоящая боль, не телесная – глубинная. Меня словно вытаскивали из самой себя. Я взвыла, и озеро вздрогнуло. Водоросли поднялись, как руки утопленников. Но Ведагор держал крепко.

– Спи, – сказал он. – Спи, дитя. Ты спи, пока боль не перестанет быть клыками, рвущими душу.

– Я… – попыталась говорить. Я хотела сказать: «Я вернусь». Хотела сказать: «Я отомщу». Хотела сказать: «Не смей». Но он уже замыкал узел сна.

Венец лёг на дно, и я почувствовала, как по илу пошла дрожь, как камни под водой стали на свои места, как мир сказал: «Так надо». Печать была тяжёлая, будто кованое кольцо на шее. Она не душила – она удерживала.

Ведагор склонился ближе, и его голос стал совсем тихим:

– Прости меня. Я не уберёг.

И тогда, в последний миг перед тем, как тьма стала мягкой, я увидела на берегу лица. Они всё ещё стояли там, будто им мало было моей смерти, будто хотели убедиться, что я не всплыву.

Я запомнила. Запомнила, чтобы однажды перепутать.

Сон пришёл не сразу. Он подкрался, словно густой туман: сначала сгладил края, потом стёр имена, потом забрал боль, оставив только вкус железа на языке и одну-единственную мысль, горячую, будто тлеющий уголёк под слоем пепла:

«Что-то грядёт».

И когда оно придёт, вода проснётся вместе со мной.

Глава 1

Глава 1

Я сама не поняла, как пробудилась. Глаза мои всё ещё были закрыты, но вода, теперь ставшая частью сути, всколыхнулась.

Сначала я ощутила холод, который лежал на мне веками, словно тяжёлое одеяло, пропитанное илом. Потом пришли звуки. Первым стал звон треснувшего узла. Такой звук бывает, когда старое дерево, пережившее сотню зим, наконец сдаётся и ломается внутри, но какое-то время ещё стоит и выглядит почти нормально. А последними явились запахи: железо, чужая кожа, дым от костра.

Сон, в который Ведагор погрузил меня, был крепкий. Он держал мавку на дне несколько столетий. Он был правильным, но горьким, как полынь. Я уже не помнила его лица, зато силу помнила прекрасно. Она ощущалась довольно странно – будто отец приложил тёплую ладонь ко лбу умирающей, похолодевшей дочери и держит её крепко, чтобы навиь не забрали, или чтобы она сама не стала навьим отродьем.

Но всё стареет. Даже слово теряет силу. Меня потревожили. Не ведовским знаком, а дурной рукой. Не молитвой, а звонким смехом. Не просьбой, а дурным любопытством.

Сверху, через толщу воды, пришла рябь: частые удары по поверхности, будто кто-то плясал прямо на моём лице. Потом я ощутила брызги: жгучие и тёплые, словно чужая кровь. И наконец, раздался тяжёлый, мокрый звук: камень сдвинули. Узел, который был завязан на дне, дрогнул, потянулся, заскрипел.

«Не трогай», – хотел предупредить дурных людей лес. Я слышала его, как слышат сквозь сон далёкий раскат грома. Лес шептал сквозь воду, сквозь ил, сквозь годы: не трогай, не трогай, не трогай…

Поздно.

Камень сдвинули, и воздух устремился вниз, в мою тьму. Вода на миг стала легче, а потом мир щёлкнул, и венец, которым Ведагор держал меня, дал трещину.

Я совершила первый глубокий вдох. Нет, не так. Я не могла вдохнуть, потому что мои лёгкие тоже стали водой. Скорее, я втянула запахи и звуки мира в себя. Они были резкие, чужие, непривычные, как если бы после долгого молчания тебе в ухо закричали.

Сверху хохотали. Сверху играла музыка: глупая, рваная, напоминающая пьяный пляс на поминках. Сверху пахло сладким: чем-то липким, химическим, будто мёд смешали с дымом. Я поднялась со дна, стряхивая с себя ил, будто старую кожу сдирала.

Мир изменился. Не стало берега, который я помнила. Деревьев стало меньше. Лес отступил, будто его лишили куска плоти. Там, где раньше была тропа и кусты, теперь стояли странные палки, гладкие и прямые, а рядом железные коробки, пахнущие маслом и перегоревшей сажей. Свет был тоже другой: не солнечный и не лунный – острый, белый, чужой.

Люди тоже были другие. Одежды на них болтались странные. Они говорили громко, быстро, ломая слова. Они держали в руках маленькие блестящие штуки и смотрели в них чаще, чем друг на друга. И всё равно внутри они были те же.

Жадные до зрелищ. Глухие к чужой боли. Уверенные, что чужая смерть – это всегда история, не про них. Меня потянуло к поверхности, словно я на мгновение превратилась в пузырь воздуха.

Тенью появилась я на водной глади. Вода расступилась, и я подняла голову. Ночь стояла тёплая, вязкая. Над озером висел туман, приглушая звуки и скрывая моё появление. На берегу горел огонь, и вокруг него сидели они – пятеро или шестеро, я не смогла посчитать из-за белых, рваных клочьев тумана, скользивших над озером. Мне и не нужно было считать – лишь выбрать.

Они смеялись. Кто-то кричал: «Давай ещё раз!» Кто-то отвечал: «Да не ссы, тут мелко!» Кто-то странно кривлялся, держа перед лицом что-то яркое.

И один стоял ближе к воде. Он только что нырял. Вода стекала с его волос, блестела на плечах. Он отфыркивался и ругался, а потом поднял руки, показывая что-то остальным.

– Я нашёл! – крикнул он, и голос его разрезал ночь, словно острое лезвие ритуального ножа. – Там камень… ну, типа… с рисунком!

Слово «рисунок» ударило по моему нутру. Узел сна опять скрипнул. Я вспомнила, но не разумом, а телом, которое стало водой: камни на дне, гладкие, холодные; руны, выжженные в пространстве; венец Ведагорова слова.

Он нашёл. Он тронул. Он сорвал. И тогда во мне поднялась обида. Обида не стареет. Она лежит на дне, словно обглоданная кость, и ждёт, пока к ней прикоснётся живое.

Я посмотрела на него, и сердце моё, если бы оно у меня было, ударило бы так, что вода вскипела. Потому что я увидела в нём своего насильника. Не лицо, нет. Лица меняются. Времена меняют лица, как меняют рубахи. Я увидела жест: как он запрокидывает голову, смеясь. Я увидела уголок рта, когда он презрительно плюёт в сторону. Я увидела ту же самую уверенность: «Мне всё можно». И что-то в его взгляде – короткое, хищное было точно таким же, как тогда, на Красную горку, когда меня тащили к воде.

Я не подумала, что могу ошибиться. Навь не думает. Навь узнаёт.

Он повернулся к озеру, будто хотел ещё раз нырнуть – похвастать перед девками, показать себя храбрым. И я почувствовала, как вода вокруг меня сжалась. Я улыбнулась. Конечно же, моей улыбки никто не увидел: я была ниже поверхности, и туман прятал меня, словно пуховое покрывало.

Я потянулась к тому, в ком признала обидчика. Руки у мавки не такие, как у человека. Они длиннее, тоньше. Пальцы, словно водоросли: обвивают и уже не отпускают. Кожа холодная и липкая, будто её слепили из озёрной глины.

Он сделал шаг в воду, и вода обняла его.

– Ой, холодная! – крикнул он, оглядываясь на друзей.

Я поднырнула ближе. Вода стала моим языком. Я лизнула его ноги, и он вздрогнул, будто почувствовав чужое прикосновение.

– Эй, – он нахмурился, – вы чего, кто там?

Парень снова повернулся к берегу, чтобы сказать что-то ещё, и в этот момент я схватила.

Пальцы сомкнулись, будто железный капкан. Он дёрнулся, смех на берегу тут же оборвался – народ заметил неладное.

– Чё за…? – выдохнул он.

Вторая рука обвила другую ногу, и я потянула вниз. Он упал в воду с всплеском. Громкий, такой привычный звук, и сразу же истерический визг девки на берегу.

– Саша! – закричала она. – Саша, ты чего?!

Его имя разрезало ночное спокойствие, словно острый клинок мягкую плоть и исчезло, лопнуло будто пузырь. Он пытался всплыть. Пытался изо всех сил, и сила, надо признать, у него была – человеческая сила, горячая, отчаянная. Он брыкался, бил по воде руками, хватался за воздух, который не мог его удержать.

А я тянула. Под водой он стал другим: все эти смешки, понты, блестяшки в руках – всё сразу утонуло. Осталось только животное, которое не хочет умирать. Его ногти царапнули ударили руку, и мне стало невыразимо приятно. Боль в Нави – редкая монета. Она напоминает, что ты ещё можешь чувствовать.

Он пытался нанести ещё один удар – на этот раз локтем, но попал в пустоту. У меня не было плоти, я была водой, собранной в форму. Я обвила его вокруг груди и горла, словно рыбацкая сеть.

Он попытался сделать вдох, и вода тут же вошла ему в рот, в нос, в глотку. Он закашлялся, но кашель под водой больше похож на смех мертвеца. Изо рта пошли пузыри. Он выпучил глаза, и в них читался животный страх и понимание, что это конец. Я приблизила своё лицо к его. Вода между нами дрожала. Я смотрела ему в глаза, пытаясь увидеть в них того, кого я ненавидела.

И вдруг что-то треснуло. Не в воде. Во мне. Я не смогла узнать своего обидчика. В его глазах не было той злой радости, той грязной уверенности. Там было только нечто детское, человеческое: «Я не понимаю, за что».

Я на миг ослабила хватку. На миг. И в этот миг он рванул вверх – к свету, к берегу, к своим. Он почти выскользнул. Его ладонь коснулась поверхности, он вдохнул воздух, который уже не хотел поступать в лёгкие, и его рот раскрылся в немом крике.

Я могла отпустить. Я могла подумать. Я могла вспомнить слова Ведагора, но обида схватила меня за горло изнутри. Она прошипела: «Не отпускай. Не делай им милости. Они сделали тебе милость?»

Я дёрнула сильнее. Его позвоночник выгнулся, глаза закатились. Он ударил ногой, но уже слишком слабо. Вода в его лёгких тяжело булькнула, словно варево в котле. И всё.

Смерть под водой не красивая. Она грязная и тихая. Она пахнет тиной. Я держала его ещё немного, пока тело не перестало сопротивляться совсем. Пока пузыри не стали редкими. Пока вода не сделалась вокруг него спокойной, будто ничего не произошло.

Наверху кричали. Кто-то прыгнул в воду. Я ощутила нового человека горячим пятном. Но я уже была сыта местью. И сон, старый сон Ведагоров, снова начал подползать ко мне, потому что печать, хоть и треснула, но не исчезла полностью. Она просто стала слабее. А значит, я могла проснуться. Но я могла и снова уснуть, если не будет причин держаться за реальность.

Я оттащила тело глубже – туда, где ил мягкий, словно пуховая подушка. Там, на дне лежали камни с выжженным узором. Узел сна дрожал и выл, будто раненый зверь.

Я положила мёртвого на ил, и его волосы всколыхнулись вокруг головы, напоминая водоросли. Глаза его были открыты, и в них уже не было ничего. Ни грязи. Ни смеха. Ни «мне всё можно».

– Не ты… – прошептала я, и звук растворился в воде.

Я почувствовала, как по венцу печати пробежала судорога. Мир заметил нарушение. Лес, который столько лет молчал, вздохнул тяжело, будто ему снова пришлось держать чужую кровь на своих корнях.

И тогда я услышала нечто новое. Не крики на берегу. Не музыку, которая визжала и захлёбывалась. Я услышала шаги, но не рядом с берегом, не в это мгновение. Они слышались далеко. Шаги по границе. Шаги того, кто умеет ходить рядом с Навью и не тонуть.

Железо. Соль. Дым трав. Я подняла голову к поверхности, заинтересованная новыми ощущениями. Туман по-прежнему висел над озером. На берегу метались люди: белые лица, крики, плач. Кто-то светил в воду чужим искусственным светом, и этот свет ударял мне по глазам, причиняя неудобство.

Один из парней стоял на коленях у кромки и бил ладонями по воде, словно по крышке гроба.

– Саша! – орал он. – Саша, выныривай! Ну хорош!

Я могла бы выйти и взять второго. И третьего. И десятого. Вода умеет быть терпеливой. Но что-то внутри меня, глубже обиды, чуть дрогнуло, будто под илом шевельнулась старая дощечка с рунами. Словно память, которой у меня не было, на секунду приподняла голову.

Ведагор…

Я отвернулась от берега и ушла в глубину.