Текст книги "Душа мавки (СИ)"

Автор книги: Ева Бран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Эпилог

Эпилог

Первым пришёл запах. В нос ударил едкий дым от костра, и после этого перед глазами поплыли белые пятна. Постепенно картинка фокусировалась и становилась чётче.

Яркий, беспощадный, весенний день Красной горки. Солнце стояло высоко, и озеро сверкало так чисто, так невинно… Оно ещё не знало, что через несколько мгновений на его дне родится новая тьма. Поодаль шумела деревня, звучали песни, смех, чьи-то крики. Где-то выше по склону ещё тянулся хоровод, а на пригорке в багряных лентах мелькали молодые девки. Праздник был в самом разгаре. Всё вокруг было живым, тёплым, бесстыдно обычным.

Я оглядел себя и меня чуть не вывернуло. Чужие руки. Чужая рубаха, грубая, мокрая, прилипшая к телу. Чужие тяжёлые сапоги, испачканные береговым илом. Я испытал жуткое отвращение к новому телу, потому что оно помнило мерзость, грязный смех, грубую силу, уверенность в праве ломать то, что не может ответить. Эти руки причинили Арине невыносимую боль. Эти глаза обожгли её бесстыдством и равнодушием.

Я стал тем самым насильником. Тем самым человеком, чей поступок потом войдёт в историю гнилой тенью. Резко повернувшись, увидел Арину.

Она лежала у кромки воды, на сырой траве, чуть в стороне от берега, не так далеко от рваной полосы тростника, где озеро переходило в мутную заводь. Солнце падало на её лицо, на растрёпанные волосы, на светлую рубаху, сползшую с плеча. Она ещё была жива. Увиденное буквально вывернуло нутро. Захотелось выть и рвать на себе волосы.

Страшное уже свершилось, но трагедия ещё была обратима. Жизнь ещё теплилась в девичьем, хрупком теле.

Я шагнул к ней, но ноги чужого тела дрогнули, и я едва не рухнул в ил. Чужая память ударила изнутри: грязный смех, тяжесть, сопротивление, её боль, её паника, бессмысленная жестокость. Всё это уже свершилось здесь, на этом берегу, и всё это уже вошло в землю, в воду, в воздух. Я чувствовал это так отчётливо, словно проклятие стало частью пейзажа.

Арина открыла глаза. Её взгляд нашёл меня не сразу. Сначала она металась взором по окружающему пространству и только после перевела его на меня. И в этом взгляде было что-то страшное: потрясение, боль, отвращение. Её детская, ещё живая душа только-только поняла, что мир может не просто обмануть, а сломать. Но она ещё не успела превратиться в то древнее навье горе, которое я узнал потом.

– Нет... – выдохнул и тут же сам содрогнулся от этого звука. Голос был грубый, тяжёлый и довольно мерзкий.

Арина попыталась приподняться, но тут же стиснула зубы от боли. На её лице мелькнула тень стыда. Она ещё не знала, что станет мавкой. Ещё не знала, что её тело однажды усыпят, чтобы оберегать людей от её будущей ярости. Ещё не знала, что веками будет жить под водой, утратив память. Сейчас она была просто девушкой, которую предали в самый светлый праздник.

Я заставил чужие колени согнуться и опустился перед ней прямо в мокрую траву. Я чувствовал себя чудовищем. Неужто в прошлой жизни я смог сотворить подобное? Тело, в котором я оказался, было пропитано чужой мерзостью настолько, что воздух вокруг меня, казалось, провонялся чем-то удушливо-нечистым.

Я посмотрел на Арину и вдруг ясно понял то, чего не понимал раньше. Прошлое нельзя отменить, но его можно не допустить в будущее снова. Моя задача не в том, чтобы стать чистым. Это уже невозможно. Моя задача – выжить в роли нечистого, не дать её душе сорваться в бездну, не дать телу и памяти окончательно провалиться в Навь.

Люди, толпившиеся немного поодаль, стали замечать неладное. Кто-то из компании замолчал. Кто-то, наоборот, рассмеялся чересчур громко, с нервным, мерзким звоном. Когда-то все они принимали участие в трагедии. Все они грязные, подлые, гнилые внутри. Но теперь я знал, что в следующей жизни небеса спросят сполна с каждого, поэтому не чувствовал по отношению к ним ничего.

Я знал: ещё немного, и всё станет необратимым. И всё же, самое страшное было не это. Жуть заключалась в том, что в груди у меня уже шевельнулась не только вина, но и сила этого чужого тела, его привычка не останавливаться, его упрямая тень, его греховная инерция. Я чувствовал, как мерзость тела пытается взять верх, как будто чужая плоть хочет вернуть себе право на подлость. Я стиснул зубы до боли и с усилием взял над плотью контроль. Теперь в этом теле душа, познавшая искупление в последующих жизнях. Душа, которая прошла уроки и осознала важность любой жизни.

Арина смотрела на меня неотрывно. И тогда я сделал единственное, что мог. Я убрал от неё руки, отстранился и опустил голову.

– Прости, – проговорил хрипло.

Слова прозвучали глухо, почти неразборчиво. Арина вздрогнула. Её губы побелели. Она не ответила. Конечно, не ответила. Как можно отвечать тому, кто уже разрушил твою жизнь до основания? Как можно верить голосу из той же оболочки, что принесла боль?

Я осознавал это. И именно поэтому не требовал ни прощения, ни понимания. Но должен был вымолить его. Не сейчас. Не в эту минуту. Но через дни, через месяцы, через каждую встречу, через каждую попытку защитить её, находясь в этом теле.

Я понимал, что будет тяжело. Знал, что каждое моё слово будет восприниматься ею, как ложь. Что любое движение этого тела будет вызывать у неё отвращение и ужас.

Но я также знал и другое: если я сейчас отступлю, если подчинюсь чужой природе, если позволю оболочке снова сделать выбор за меня, Арина не удержится на грани. Она сорвётся в ту тьму, откуда потом её придётся вытаскивать веками.

На берегу кто-то кричал. Я не обернулся. Я смотрел только на неё. Весенний день продолжал литься на землю – яркий, тёплый, глухо равнодушный к тому, что именно здесь вершится нечто важное.

– Арина, – снова сказал я. – Послушай меня.

Она дрожала всем телом. На её лице было только потрясение, стыд и боль. Она будто пыталась понять, почему мир, который ещё утром был светлым, начал превращаться в кромешную тьму.

– Я не уйду, – сказал спокойно.

Это было глупо, нелепо, почти бессмысленно. Но именно на бессмысленном и держится искупление. Арина с трудом перевела дыхание. В её глазах уже собиралась новая глубина. Её душа в эту минуту давала первую трещину. Первый шаг к тому, чтобы всё человеческое внутри неё перестало существовать. Я видел это и понимал, что времени почти нет, поэтому торопливо начал говорить:

– Я знаю, что сотворил ужасное. Знаю, что этого уже не изменить. Но я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы искупить вину перед тобой. Только не уходи за грань, откуда нет возврата.

Арина закрыла глаза. Слёзы скатились по её вискам. Она судорожно всхлипывала, обнимая себя руками. Я ждал. Не трогал её, хотя очень хотелось прижать к себе, убаюкать как ребёнка на руках. Но понимал, что любое прикосновение этого тела к ней, сделает только хуже. И тут Арина распахнула глаза и глянула на меня как-то странно.

– Это не ты… – прошептала девушка. – Тот никогда бы не попросил прощения.

Кажется, она поняла, что в теле иная душа. Я мог бы обрадоваться, да только грехи данной оболочки встали между нами почти нерушимой стеной. Но всё можно изменить, пока мы живы…

Три года спустя

Три года – это так мало для мира и так много для человека.

Для Нави, наверное, это вообще не срок. Для боли – тоже не срок. Но для нас с Ариной эти три года стали целой жизнью, которую пришлось собирать по кускам, как рассыпавшуюся мазаику: осторожно, с терпением, с бесконечным вниманием к тому, что ломается легче всего.

Я часто думаю о том первом дне, о празднике Красной горки, о том, насколько коварны бывают боги. И, если бы тогда мне сказали, что однажды Арина сможет смотреть на меня без той тени ужаса, я бы не поверил. Не потому, что она не способна простить. А потому, что я не верил, что такое вообще можно пережить.

Но мы пережили. Это не походило на сказку, где всё исправляется одним удачным словом или правильным покаянием. Сначала был этап молчания. Долгий, тяжёлый, изматывающий.

Я просто находился рядом. Помогал, когда нужно. Уходил, когда она просила. Приносил воду, еду, травы. И всё же именно Ведагор помог нам сделать тот шаг, который сам по себе невозможен. Он пришёл к нам на изломе первого года. Ведун привёл нас к месту силы – к старой осиновой роще, где деревья росли так близко друг к другу, что создавалось ощущение плотного коридора. Там Ведагор велел Арине сесть напротив меня и не отворачиваться, что бы ни случилось.

Ведун нарисовал на земле древние знаки, зажёг полынь, потом вложил в мои руки руническую дощечку и сказал:

– Покажи ей то, что было не по твоей воле, а в твоей судьбе.

Я думал, что он предлагает какой-то обычный обряд. Но Ведагор умел больше, чем большинство людей из Ордена. Он сотворил особый став, связанный с памятью, вероятностью и тропами судьбы. Руны на земле вспыхнули, и я вдруг увидел перед собой временную нить.

Арина тоже увидела. Сначала себя в прошлом, а потом и меня. Потом ту самую петлю, которой наши души были связаны. Она увидела праздник и мой приход из будущего. Потом альтернативное будущее, которое на этот раз не случилось: мой путь охотника, её пробуждение в качестве мавки, наши дороги, Кудеяра, меч, Навь, смерть и мой провал в прошлое.

Когда видение растворилось, Арина долго молчала, а я боялся даже дышать. А потом она прожгла меня взглядом, полным боли, понимания и принятия.

– Значит, вот как, – сказала она тихо.

Я опустил голову.

– Я должна была умереть? – спросила она.

Ведагор, стоявший в стороне, не вмешивался. Он знал, что этот разговор должен случиться между нами.

– Ты должна была выбрать, – сказал я. – И ты выбрала. Ты спасла нас всех.

И поэтому ты вернулся ко мне, сказала она.

Я не знал, как ответить. Потому что «вернулся» казалось немного неверным словом.

– Я хотел не дать тебе повторить скорбную судьбу, – ответил искренне.

Тогда она заплакала, смывая слезами часть обиды. После того обряда Арина подпустила меня ближе. Сначала позволила сидеть рядом у печи. Потом – касаться руки. А после мы потихоньку начали разговаривать. И пришли к тому, чтобы покинуть деревню, где слишком многое напоминало о трагедии.

Мы нашли небольшую избу на краю леса – старую, с покосившимся крыльцом, но крепкую. Рядом протекал ручей, что показалось нам весьма удобным. За домом начинался ельник. А вокруг стояла умиротворяющая тишина.

Дом мы приводили в порядок вдвоём. Я чинил полы, менял кровлю, выскребал из углов старую грязь, латал окна, вкапывал столбы для ограды. Арина обустраивала внутреннее пространство так, как умеют только женщины, да не простые, а ведающие: шила занавески, сушила на балке зверобой, мяту и полынь, заготавливала ягоды и грибы.

И очень скоро у нас появился домовой. Мы его не звали. Просто одним ветреным утром он оказался на пороге. Маленький, лохматый, с хмурой физиономией и выражением вечного недовольства, будто весь мир задолжал ему угощение, а отдать забыл. Нрав у него был вредный – не хуже, чем у Акакия. Он мог щёлкнуть дверью в самый неподходящий момент, уронить ковш, или ночью стянуть одеяло, если, по его мнению, я слишком громко сопел.

Но он был неожиданно родной. Арина его ругала, пыталась умаслить, а потом поняла, что домовой сам притрётся, просто нужно дать ему немного времени.

– Опять? – спрашивала она, если находила спрятанную вещь.

А со временем у нас появилось ещё одно чудо.

Девочка трёх лет от роду, сирота. Её нашли в опустевшем после пожара селе. Тихую, худенькую, с огромными, слишком взрослыми глазами. Мы как раз пришли к старосте, чтобы помочь совладать с нечистью, а он и рассказал о несчастье в соседнем посёлке. Как было не пойти? В подобных местах часто тёмные навьи сущности обосновываются. Надо было проверить.

А тут она. Вылезла из единственного уцелевшего сарая и посмотрела на нас так, что душа перевернулась. И мы оба, не сговариваясь, поняли, что это наш ребёнок.

Мы назвали её Лада, потому что сама девчушка не говорила, а ходить без имени – плохая примета. Нам хотелось, чтобы в её жизни было хоть немного ладности, мирного строя, того самого согласия с жизнью, которого нам с Ариной так долго не хватало.

С ней дом ожил окончательно. Появились игрушки на лавке. Крошечные сапожки у двери. Тёплый смех, когда Лада бегала по горнице, а домовой сердито охал из угла. Появились утренние особые хлопоты, мокрые варежки, рисунки палочкой на земле. И спустя год малышка заговорила, полностью доверившись нам. Теперь появились простые детские вопросы, от которые порой вводят взрослых в ступор.

Иногда я смотрю на них обеих – на Арину, склоняющуюся над ребёнком, на Ладу, цепляющуюся за её рукав, на огонь в печи, на тишину за окнами, и не верю, что это вообще возможно после всего, что было.

Но именно так и устроена жизнь. Она не отменяет боли. Она просто иногда выдаёт тебе покой, требуя за него большую цену.