Текст книги "Душа мавки (СИ)"

Автор книги: Ева Бран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Глава 4

Руслан

Ночь у озера не темнее, она словно гуще. В городе тьма просто падает на улицы, как занавес, но лампы всё равно пробивают её жёлтыми дырками. Здесь же тьма была живая, мокрая, с привкусом железа на языке. Она липла к одежде, к ресницам, к мыслям. И чем ближе я подъезжал к воде, тем отчётливей становилось ощущение, что я возвращаюсь в сети, расставленные для меня колдуном.

Озеро ждало.

Я оставил машину в стороне, чтобы фары не резали ночь лишним светом. Нечисть этого не любит. Негоже злить её сильнее. Вышел, прислушался. Ветра почти не было, поэтому туман не спешил уползать, а по-прежнему клубился над водной гладью. Изредка шевелился камыш, будто кто-то пальцами перебирал сухие стебли. Где-то далеко ухнула птица, и тишина мгновенно стала настораживающей: такие звуки здесь не случайны. Если сова рядом, значит и лесной дух. Его это птица – служит она Лешему соглядатаем.

Я открыл рюкзак и разложил на капоте то, что нужно было для «жёсткого венца». В Ордене такие вещи любят называть сухо: «периметр», «контур», «усиление». Но по сути это было то же, что делали старые ведуны на капищах: ставили границу, которой подчиняются и живые, и мёртвые, если она сделана правильно.

Я взял железные скобы, которые на стройках используют. Только вот каждая из них была вымочена в настое полыни и соли и прожжена на огне так, чтобы в металле поселился сухой, злой свет. Железо не любит Навь. А Навь не любит железо. Это их вечное противостояние, на котором держится половина моей работы.

Затем достал обычные восковые свечи, но с примесью золы и с вкраплениями полевого мака. Мак издревле использовался для того, чтобы усыпить того, кто любит прятаться в темноте.

Третий компонент – мел и уголь. Мел, чтобы очертить границы, уголь для создания узла. И ещё – тонкая красная нить, завязанная на запястье. Чтобы помнить, где я, если меня попробуют утянуть за грань явного.

Я шёл к воде, не торопясь. На берегу всё ещё виднелись следы дневной суеты и вечерней трагедии: лента полиции, смятый стаканчик, яблочный огрызок. Но ночью всё это выглядело иначе, словно мусор на пороге храма. Смешно и мерзко.

Я выбрал место у кромки – там, где в прошлый раз почувствовал трещину в печати. Здесь стоял плоский камень с едва видимыми линиями. От него тянуло холодом, который не относится к воде. Это был холод памяти и Нави.

Присел, провёл ладонью по песку, словно приветствуя землю, и начал работать. Сначала начертил круг. Он охватывал участок берега и часть мелководья. Я не любил выполнять такую работу, потому что любое принудительное закрытие – это насилие.

Следом в ход пошло железо. Я вбивал скобы по окружности, ровно, через одинаковые промежутки. Каждый удар отдавался в руке, и по коже бежали мелкие мурашки: озеро чувствовало, что его ограничивают.

Завершающая часть ритуала – свечи. Я ставил их между скобами и зажигал одну за другой. Пламя дрожало, вытягивалось, будто хотело уйти в небо, но не могло.

Когда круг замкнулся, воздух внутри него стал другим. Сухим, словно надтреснутым. Повисла абсолютная тишина. Даже туман будто отступил на шаг, признавая право ведьмака на ритуал.

Я снял перчатку и достал нож. Не люблю резать пальцы, но без этого в моей работе никуда. Маленький надрез лёг ровно. Это раньше я мог нечаянно резануть глубоко, а теперь приноровился – опыт в любой работе важен. Капля упала на камень, и линии на нём на миг проступили чётче.

Я выдохнул и сказал громко:

– На железо, на соль, на свет, на свою кровь Венец ставлю.

Вода шевельнулась. По поверхности прошла рябь, как если бы кто-то провёл по ней пальцем изнутри. Мавка поднялась у камней – там, где было глубже. Свет свечей скользнул по воде, и на секунду мне показалось, что девушка соткана из бледного тумана. Волосы тянулись вокруг неё тёмной массой, будто сами были частью озера. Глаза, словно вмещали в себя бездну. И в этой черноте было не столько зло, сколько голод. Древний, упрямый, не знающий жалости.

Мавка не выходит на берег, если не уверена. У неё свои правила. Она ждёт, пока ты сделаешь шаг к её стихии.

– Слышишь меня? – спросил я, не повышая голоса.

Вода рядом с ней будто вспенилась. Этого было достаточно, чтобы понять: да.

– Ты взяла невинного человека. За это тебе положено наказание. Я более не позволю вершить зло.

Она медленно наклонила голову и принюхалась. У меня по коже пополз неприятный холодок. Я понял, что мавка пытается ощупать моё нутро, понять, чем я наполнен.

Навьи существа редко реагируют на слова. Они реагируют на эмоции. И у меня за душой вина имелась. Я часто себя корил, что не успел, что мог бы спасти, но приехал слишком поздно.

Она улыбнулась и от этой улыбки стало не по себе. Навья, потусторонняя, обещающая расправу.

– Не подходи, – сказал я.

Она шевельнулась, и вода под ней волной понеслась вперёд. Я успел только поднять нож и начертить в воздухе знак – «Сухая кромка». Став, который держит воду на месте, не даёт ей выйти на сушу.

Пламя свечей дёрнулось. Несколько из них тут же погасло, будто кто-то провёл над ними ладонью. Туман снаружи круга качнулся, ударился о границу и откатился назад.

Она обрушила на Венец стихию воды без предупреждения. Сильно, дико, с отчаянием. Я не шевелился, стараясь сохранять спокойствие. Если начну суетиться, то могу сделать ошибку, и нечисть этим непременно воспользуется.

– Я не уйду, – сказал спокойно. – И ты не выйдешь.

Она снова приблизилась. Теперь я видел её отчётливо: лицо бледное, почти прозрачное, словно тонкий лёд. На шее просвечивала тёмная полоса. Я вспомнил ту старую печать на камне. Значит, кто-то действительно держал её во сне, чтобы людям не вредила.

И тогда я совершил ошибку.

Я посмотрел не на неё и вдруг мой разум выхватил яркую картинку из студенческих годов. Я готовился к экзамену, перелистывая в библиотеке старые фолианты и в одном из них увидел запись:

«Узел Сна на воде. Венец Доброго Хранителя для усмирения обиды и удержания духа в глубине. Заклинатель: В…»

Буква на странице была смазана. Имена в таких книгах часто стирают нарочно. Но форма става была ясна. Я поднял нож и вместо «Сухой кромки» начертил другой знак – короткий, но сложный. Три пересечения, два круга, один узел.

– Узел, сон, венец, – проговорил отчётливо, чеканя каждое слово.

Они ударили по воде, разлетаясь брызгами. Мавка дёрнулась так, будто её с силой пихнули в грудь. Сначала была тишина. Такая, что в ушах начало звенеть. Потом раздался всплеск: вода под сущью пошла пузырями. И её глаза… её глаза на секунду перестали быть чёрными. В них мелькнуло нечто человеческое. Это можно было сравнить с искрой, тут же погасшей на ветру. И вместе с этой искрой в пространство вырвались образы: прошлое, которое рвануло вверх, как утопленник, всплывающий на поверхность.

Внутренним взором я увидел пригорок, костёр, дым, серое небо и чёрных птиц. Услышал смех толпы: злой, ядовитый. Почувствовал запах сырого мха и крови: свежей, тёплой, человеческой. Увидел женские пальцы, судорожно цепляющиеся за землю, и корешки, обвивающие их, словно тонкие змейки.

А потом пришло имя:Ведагор.

Оно вспыхнуло внутри меня, будто болезненное клеймо.

Мавка прижала ладони к вискам, явно испытывая боль. Для меня это стало откровением. Навьи сущи лишены телесных страданий. Волосы вокруг неё взметнулись, будто водоросли в потоке. Вода зашипела и вспенилась.

Она отступила на полшага. Потом ещё на один. И я вдруг понял: в ней сейчас происходит борьба. Сражались навья сущь, которая хочет тянуть и брать и человеческая, которая помнит боль.

– Вед… – вырвалось из её горла. Голос походил на хруст тонкого льда.

Она не смогла договорить.

– Ты помнишь, – сказал я тихо. – Как человеком была. Память не стёрлась до конца.

Она резко подняла глаза на меня. И в этих глазах вспыхнуло то, чего я не ожидал: не только голод. Не только боль. Ненависть. Такая старая и неистовая, что стало не по себе.

Вода поднялась вокруг неё и ударила по венцу снова. На этот раз сильнее. Очертание круга вспыхнуло белым, будто его посыпали солью, и тут же посерело. Скобы застонали тонким железным звоном. Мавка ринулась на меня. Слишком быстро, чтобы я мог выстроить линию обороны. Я ударил ножом в песок у самой границы и прошептал оговор:

– Круг меня оберегает от всякого навьего порождения. Слово моё крепко, боги мне помогают, ведут и защищают.

Венец вспыхнул синим светом. Воздух внутри стал ещё суше, и вода у кромки будто отступила, как если бы наткнулась на видимую преграду. Мавка ударилась о невидимую стену, и от удара по воде пошла круговая волна, такая сильная, что оставшиеся свечи затрепетали и погасли окончательно. Туман внутри круга взвился и осел.

Она не могла войти. Это её взбесило. Мавка метнулась вдоль границы, ища слабое место. Словно волк ищет, где забор подгнил. И нашла бы, если бы я не держал внимание на каждом участке круга.

– Не получится найти брешь. Не сейчас.

Она остановилась напротив меня. Её лицо на секунду стало почти красивым – человеческим. И на нём было написано столько горя, что мне захотелось отступить, но я не имел на это права. Дам слабину, и появятся новые жертвы.

– Кто тебя запечатал? – спросил я. – Имя.

Она широко раскрыла глаза, и я понял, что оно прорезается в её памяти, но не хочет выходить. Потому что за именем всегда идёт боль.

– Ве… – снова попыталась она, и губы её дрогнули. – Вед…

Ведагор.

Теперь я был уверен. Ведагор – это не просто деревенский ведун. Это имя из тех, что в Орденских архивах стараются лишний раз не упоминать. С такими людьми не спорят. Таких вспоминают, когда мир трескается. Если он запечатал её, значит, она была сильнее, чем обычная нечисть. Или боль была настолько разрушительной, что у него не осталось иного выхода.

Мавка снова улыбнулась, но теперь улыбка была другой – остро-горькой, как у человека, который вспомнил, что у него отняли, но ещё не знает, как с этим быть. Немного безумная улыбка, отражающая все грани человеческого страдания.

– Ты… – прошептала она, и голос её дрожал. – Ты… пахнешь… железом.

Она наклонилась ближе к границе круга, и я увидел на её шее след печати, который стал темнее, чем прежде. Он словно горел изнутри.

– Ты… – снова попыталась она. – Ты сказал…

Её лицо исказилось. Она зажмурилась, и по воде пошли мелкие волны. И вдруг – удар. Не по кругу. По мне.

Я почувствовал, как что-то холодное цепляет мою лодыжку снаружи круга. Не заметил, как кончик ботинка вышел за линию. Она нашла слабое место. Холод сомкнулся на ноге, словно железный обруч. Меня дёрнуло вперёд. Песок ушёл из-под подошвы, и я на мгновение потерял равновесие.

– Чёрт, – выругался в сердцах.

Нить на запястье обожгла кожу. Якорь отработал. Я рванулся назад, в круг, и одновременно воткнул ладонь в песок, чувствуя землю. Земля откликнулась тяжестью, не давая мне упасть в воду. Я успел, но это было предупреждение. Мавка может. Она учится. Она не просто голодная. Она умная, потому что боль делает её такой.

Я выпрямился, подтянул ногу, восстановил линию и сказал уже жёстче:

– Всё. Хватит.

Поднял нож и начертил последний знак – «Замок на кромке». Это не убийство. Это затвор всего лишь на время. Она завыла. Вода взвилась и обрушилась на венец с неистовой яростью.

Темнота сейчас была такая плотная, что пришлось подключать сумеречное зрение охотника. И в этой темноте, в самом сердце удара, вспышкой снова прошла её память:

«костёр, дым, чёрные птицы… женское лицо, искажённое болью… руки, волочащие по земле… вода, врывающаяся в рот… и последнее – Ведагор, стоящий по колено в озере, и его тихое: «Прости. Я не успел».

Когда тьма отпустила, круг всё ещё держался, а вода успокоилась, словно признавая поражение. Мавка же исчезла. Не ушла далеко, потому что я чувствовал её под поверхностью. Но больше не показывалась.

Я стоял в кругу, тяжело дыша. И было у меня странное ощущение: будто я не отбился от нечисти, а коснулся чужой судьбы. Кусок её прошлого прилип ко мне, как ил к ботинку. Я собрал инструменты молча. Ощущения победы не возникло. Скорее, горечь и сожаление. Мне было жаль эту сущь, некогда бывшую красивой девушкой, преданной людьми.

Перед уходом я снова посмотрел на камень с рунами. Капли крови темнели, будто впитались в сам узор. Кудеяр был где-то рядом. Я это чувствовал. Нет, не физически, а духовно.

А где-то в глубине, под слоем воды, под илом, под старым венцом сна, мавка, которую звали Ариной, держала в ладонях своё имя, будто горячий уголёк, и не знала, что делать с этим огнём.

Глава 5

Глава 5

Арина

Я лежала на дне и слушала окружающие звуки. Люди ещё долго бегали по берегу, разрезая гладь озера острыми лучами света. Они надеялись спасти своего, но то, что взяла мавка, остаётся на дне. Навсегда. Потом всё стихло. Озеро снова стало гладким и спокойным.

Я знала: он мёртв.

Тело лежало чуть дальше – в тёмной впадине, где даже рыба не любит ходить. Я не смотрела на него. У меня не было желания. Нет, не боялась я утопленника, ведь сама была таковой. Просто не видела смысла глазеть на то, что испустило дух. Их жизнь уходит вверх пузырями, а потом вода забирает в себя остатки тепла, и остаётся пустота.

Я думала, что насытилась. Я думала, что, утянув его, смогу притупить боль. Но она не стала меньше. Я бы закрыла глаза, если бы умела, отрешилась от всего, впала в оцепенение, в котором пробыла сотни лет. Но сон не приходил, а вместо глаз у меня была тьма, в которой вспыхивали огрызки света – чужого, сухого, колючего.

Едва затихла основная суета, появился охотник и снова начал тревожить воду. Он чертил круги, ставил заговорённые свечи, произносил заклинания, наполняя меня яростью. Да как он смеет приходить ко мне и пытаться навести свои порядки? Кто он такой, чтобы сковывать мавку?

Я ненавидела решётки. Я ненавидела железо. И круги я люто ненавидела! Ведагор когда-то тоже рисовал круги. И меня учил. Я вдруг вспомнила и ощутила жгучую боль в том месте, где должна была находиться душа. А потом этот круг против меня и повернул. Не сослал в Навь, где я долго бы мытарилась, прежде чем уйти на перерождение, а запечатал. Почему поступил именно так?

Память не опустилась на сознание пуховым платком, она зацепилась рыболовным, острым крючком и рванула, да так сильно, что боль наполнила меня до краёв, смешавшись с отчаянной яростью.

Я дёрнулась в иле, и водоросли вокруг всколыхнулись, пытаясь меня обнять, успокоить. Подо мной шевельнулись камни с древним узором – венец сна дрожал, будто ему тоже было больно от того, что я вспомнила.

Я попыталась прогнать яркие образы. Без них проще. Утопить память, как утопили некогда меня – без сожалений, жестоко и окончательно. Но память, если очнулась уже не уснёт по твоей воле.

Я снова увидела пригорок. Птицы чёрные кружат низко, каркают, будто считают минуты. Девки смеются, мужики смотрят. И я ещё живая. Истерзанная, но душа трепещет в тёплой плоти.

Потом земля под ладонями влажная, ещё холодная. Корни тонкие, словно жилы, которые обвивают пальцы. Вкус крови на языке. И руки… Много рук. Грубых, злых, уверенных, что право имеют.

Я почувствовала их на своём теле, будто они снова меня держат. Меня качнуло, боль пронзила нутро. Если бы я имела живое тело тело, я бы вырвала. Но вместо горячей плоти у меня была лишь холодная вода. Я зашипела, и по дну пошла дрожь.

Он. Тот, кого я ненавидела. Тот, кого я искала, когда проснулась. Тот, чей запах я ждала найти в каждом живом. И я подумала, что нашла.

Парень, которого я утянула… его лицо всплыло в памяти. Сверху, когда он смеялся. Когда стоял у воды – наглый, горячий, уверенный. Когда повернулся и сказал что-то друзьям… как тогда, на Красную горку.

Я сравнила, и внутри меня что-то щёлкнуло: тихо, мерзко. Нет, не то. Сходство было, подобное теням в сумерках, но глаза у него оказались иные. В них не было узнавания. Не имелось той грязной радости, которую я отчётливо запомнила. Там читалась растерянность.

Я утопила невиновного. Осознание ударило наотмашь, и боль новой волной затопила нутро. И тут же поднялась другая сила – старая, чёрная, голодная: «Плевать. Люди все одинаковые. Возьми ещё».

Я бы поверила ей, если бы не вспышка с берега. Она отвлекла, прогнала призыв убивать. Охотник. Он произнёс заговор, который встал на воде так же, как вставал Ведагоров узел сна. И в тот миг, когда знак коснулся меня, я увидела лицо бывшего наставника. Впервые за долгие годы настолько отчётливо, что захотелось выть.

Седые волосы, влажные от озёрного пара. Глаза, в которых крылась вся мудрость мира. Большие ладони в прожилках, с ожогами от ритуального огня. Он наклонялся ко мне, стоя по колено в воде, и говорил:

– Спи, Арина. Спи, пока боль не уйдёт.

Я тогда хотела укусить его. Хотела схватить за руку и утянуть вместе с собой. Не потому что он виноват, а потому что не понимала его поступка. Боль всегда ищет виноватого.

И вот теперь, в глубине, память о нём не давала мне оправдаться. Если бы всё было просто, я бы не вспоминала. Если бы я была только нечистью, мне было бы легко. Но, кажется, во мне осталось что-то человеческое, раз совесть терзает. Она мешает, царапает, не даёт существовать спокойно.

Я всплыла чуть выше – к тем камням, где был выжжен узор, провела по нему пальцами, ощущая мелкую дрожь. Печать не была сломана полностью. Её лишь надорвали. Теперь печать походила на ткань, которая держится на одной нитке.

И я поняла: меня разбудили не случайно.

Люди сверху могли сдвинуть камень. Могли сорвать узел. Но они не стали бы так аккуратно окроплять камень кровью. Они не могли знать, куда давить, чтобы трещина пошла правильной линией. Они не могли сделать так, чтобы мавка проснулась.

Кто-то помог. Тот, кто умеет работать с печатями. Тот, кто любит, когда нечисть выходит на охоту.

«Приманка» , – мелькнула всполошная мысль во тьме сознания. Да, очевидно, я стала приманкой.

И тогда я услышала, как озеро пытается нашептать мне увиденные тайны. Я вздрогнула. Вода принесла мне запах жжёной полыни и горькой золы. Так пахнет колдовство, которое не умеет созидать мир – только жрать его.

И вдруг меня потянуло в самый омут – туда, где лежал один из камней, спрятанный Ведагором. Подплыв, коснулась узора, и тут перед моим внутренним взором вспыхнула отчётливая картинка: «руки в перчатках, ритуальный, острый нож, похожий на толстую иглу с рукоятью из обгоревшей кости, ритуальная чаша на тёмном камне. И сердце – маленькое, тёмное, ещё бьющееся.

«– Первое из четырёх», – услышала хриплый, мужской голос. «– Это подходит. Наконец!»

Я не знала, о чём говорит колдун, но поняла, что он создаёт ритуал. В колдовстве часто всплывают символы, содержащие в себе цифру четыре. Стороны света, окончание креста, стихии…

Я отшатнулась. Вода вокруг меня вспенилась. Я снова ощутила вину за то, что забрала невиновного. Тот, кто сотворил злодеяние, давно уже умер и переродился. Он наверняка не помнит, какую боль причинил мне.

После схватки с этим человеком, от которого пахло ненавистным железом, я была сама не своя. Могла бы продолжить сражаться с ним, могла бы попытаться утопить, пробить брешь в защитном круге и утащить на глубину. Наверное, у меня получилось бы. Но теперь началась иная борьба, которая шла внутри меня.

Две Арины. Одна – та, что лежала на сыром мху и смотрела в серое небо, пока чужие руки сотворяли с ней грязь. И другая – та, что теперь лежит на дне и хочет вырвать чужое сердце, чтобы заполнить пустоту в собственной груди.

И между ними тонкая грань – имя Арина. Оно было тёплым. Я не знала, что делать с ним и не понимала, что делать с охотником, который не убил меня, хотя мог. Я не знала, как поступить с тем, что я уже убила невиновного, и это злодеяние навсегда останется на мне.

Но я знала одно: кто-то пытается сотворить тёмный ритуал и для этого убивает порождений нави, вынимая у них сердца. И этот колдун не боится ни Ведагоровых печатей, ни человеческих законов, ни самой Нави. А меня он просто использует. Простую мавку, жаждущую мести. Если я и дальше останусь такой, то смогу ли простить саму себя? Нет.

Поднявшись к поверхности воды, я посмотрела на охотника, собиравшего на берегу ритуальные предметы. Я глядела на него, и в голове крутился назойливый вопрос:

«Почему ты знаешь Ведагоров знак?»

Но слова не могли сорваться с моих губ. Они будто застряли в горле, не желая превращаться в слышимый звук. Тогда я шевельнула воду. Легонько.

«– Приходи» , – сказала мысленно, отправляя посыл во тьму.

Я не могла сама выйти из воды и подойти по земле к нему. Я умела лишь утягивать на дно, но теперь во мне вспыхнуло желание потянуть охотника не в стылую воду, а к страшной правде.