Текст книги "Самый легкий выбор (СИ)"

Автор книги: Elle D.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

– Нет, – прошептал Уилл, чувствуя, как впервые за весь этот бесконечный вечер напряжение отпускает его плечи. – Нет.

Ладонь Риверте легла ему на шею, мягко притягивая ближе. Уилл позволил ей это, юркнув между одеялом и крепким тёплым телом, вытянувшимся в кровати. Риверте не убрал руку с его шеи, только слегка переместил ладонь, чтобы Уилл мог улечься поудобнее. Другая его рука легла Уиллу на живот, так легко и естественно, словно там ей было самое место. Уилл чувствовал дыхание Риверте на своей макушке, оно слегка шевелило ему волосы, и он беззвучно вздохнул. Тихое, спокойное тепло разливалось по его телу от этих прикосновений и этого дыхания – так, как было всегда за эти шесть лет.

И разве когда-нибудь это может перемениться?

– Ну? – спросил Риверте; Уилл чувствовал, как губы графа движутся у него в волосах. – И где вас носило полночи?

– Я гулял, – пробормотал Уилл, закрывая глаза.

– Гуляли, вот как? И где же?

– Всюду. Я заблудился.

– Напомните мне завтра, я нарисую вам карту местности.

– Вы вряд ли найдёте на это время.

– Та-ак, а это ещё что такое? Упрёки? Недовольство? – Риверте слегка отстранился, его пальцы легли Уиллу на подбородок, и Уилл неохотно поднял голову, глядя ему в лицо. Риверте снял свои кольца – он знал, что Уилл их не любит, ему было неприятно чувствовать на коже холодное прикосновение металла. Сейчас они лежали на столике, слабо поблескивая в свете единственной свечи, и пальцы Риверте у Уилла на подбородке были такими тёплыми.

– Нет, – шепотом ответил он, глядя Риверте в слегка прищуренные глаза. – Ничего подобного. Я понимаю, что вы... что вы были... и будете... заняты. Это же Сиана.

– Да, – вздохнул Риверте, выпуская его подбородок. Рука, только что касавшаяся лица Уилла, скользнула Риверте под голову, и он откинулся, глядя в потолок и рассеяно приобнимая Уилла другой рукой. – Это Сиана. Хотели – получайте.

В последних словах едва заметной тенью мелькнуло раздражение. Уилл промолчал. Хотел ли он в Сиану? Со стороны, быть может, так и казалось. Он давно просился сюда – Риверте ездил в столицу раз пять или шесть за последние два года, с тех пор, как Руван сдался и война за расширение Вальенской Империи временно прекратилась. Уилл всякий раз просился с ним, и всякий раз Риверте ему отказывал и уезжал один. Но на этот раз сам король приказал Риверте привезти с собой Уилла, и почему-то граф подчинился. Может быть, он хотел, чтобы Уилл увидел наконец, куда рвётся, и перестал стремиться сюда. На самом деле Уиллу вовсе не хотелось ехать в Сиану. Ему было любопытно, спору нет, однако истинная причина была не в том, что он хотел в столицу, а в том, что не хотел расставаться с Риверте. Была бы его воля – он не отставал бы от него вообще ни на шаг, нигде, никогда.

Но это была не та жизнь, которую Риверте мог бы ему обещать.

– Вам здесь не нравится, Уильям, да? – спросил Риверте странно задумчивым, почти отсранённым тоном. Уилл знал этот тон – им Риверте задавал вопросы, на самом деле не требовавшие ответов. Но в то же время ответ был нужен графу, чтобы задать направление собственным мыслям, быть может, не имевшим к Уиллу никакого прямого отношения. Поэтому Риверте любил, чтобы Уилл находился в его кабинете в часы напряжённой работы. Иногда он спрашивал что-то, кажется, совсем отвлечённое, Уилл отвечал, и Риверте, награждая его восхищённым взглядом, бросался в пучину работы с удвоенным усердием. Для Уилла происходящее в его голове в эти минуты было загадкой, таинством, а таинство на то и таинство, что негоже вникать простому смертному в его сущность – достаточно знать исток.

– А вам? Нравится? – ответил Уилл вопросом на вопрос.

Риверте повёл плечом, слегка задев им его щеку.

– Временами. Я рос в этом городе. Должно быть, во мне слишком много от него. А в нём – от меня.

– Мне показалось, в этот приезд вам тут не очень рады. Я слышал разговоры... – Уилл неловко замолчал, не зная, есть ли смысл пересказывать сплетни. Риверте мог с любопытством выслушать их, а мог резко оборвать разговор, обвинив Уилла в вульгарности – это зависело от его настроения. А сейчас настроение графа было странным – Уилл не мог его понять. Он вспомнил небрежное "– Где мой пояс? – Там же, где и мои подвязки" – и вздрогнул. Риверте этого, кажется, не заметил.

– Всё просто. Прошёл слух, что я снова в опале – из-за Аленсии. Как вы знаете, мы с Рикардо грызёмся из-за неё уже полгода, и, кажется, его это начинает слегка утомлять. Слух, как обычно, раздули до несусветных размеров – и вот, все решили, что король вызвал меня в Сиану, чтобы публично высказать мне своё пренебрежение. А вместо этого он заходит в зал со мной рука об руку, требует представить ему вас, и королева открывает с вами летний бал. – Он снова фыркнул. – Это было довольно смело даже для неё, хотя дражайшая сира Аделаида вообще славится своим сумасбродством.

– Меня здесь не любят, – вырвалось у Уилла – и ему немедленно стало стыдно от того, как жалобно и по-детски обиженно это прозвучало.

– Конечно, Уильям, – мягко сказал Риверте, сжимая руку вокруг его плеча крепче. – С чего бы им вас любить? Вы из Хиллэса, вы молоды, непохожи на них, вы мой любовник, и я не считаю нужным это скрывать. Будь я на их месте, я бы тоже вас невзлюбил.

– Неправда.

– Да? Ну, может, и неправда. Вам видней, вы ведь мой летописец и должны знать меня лучше, чем я сам.

Он иногда поддразнивал Уилла насчёт этой летописи, за которую тот взялся какое-то время назад – но дело пока что, надо сказать, продвигалось туго. Уилл изучал историческую часть – он читал книги о Фернане Риверте, написанные до него, сравнивания то, что в них говорилось, с тем, что видели его глаза. И чем больше он сравнивал, тем яснее понимал, что задача эта окажется куда более трудной, чем ему казалось поначалу. В том, что говорили о Риверте, было много правды, много лжи и много того, что Уилл не мог пока что определить ни как правду, ни как ложь. Он просто не знал, как ко всему этому подступиться.

– Скажите, – неожиданно для самого себя проговорил Уилл, – я правда был дурно одет?

Риверте выгнул бровь.

– Кто вам сказал такую глупость?

– Не мне, – заливаясь краской, объяснил Уилл. – Там была одна сира... кажется, сира Фиола... такая немолодая, с лысой собачкой...

– Немолодая? Из вас вышел бы отличный придворный льстец. Это Фиола Руппо, ей девяносто четыре года, и лысые собачки – наименее нелепая из её причуд. Она сказала, что вы плохо одеты?

– Угу.

– Вздор. Вы были прекрасно одеты, я ведь сам подбирал вам костюм. Просто он войдёт в моду только на будущий сезон – благодаря тому, собственно, что в нём были вы.

– Что?

– Что слышали, Уильям – с будущего сезона вы официально входите в моду. Да вы уже вошли, буквально через час после того, как станцевали с императрицей. Вы разве не обратили внимания на сиру Ирену?

– Сиру Ирену? – Уилл был совершенно сбит с толку.

– Сиру Ирену, – терпеливо повторил Риверте. – Ту самую, что спит сейчас в моей постели. Она блондинка, изящного телосложения, умело строит невинность и совершенно глупа. И она липла ко мне сегодня наглее всех, потому что именно такие особы, по всеобщему мнению, в моём вкусе.

– Вы только что назвали меня глупцом.

– Назвал. Уильям, я просто дразнюсь. Не дуйтесь, – сказал Риверте и, наклонив голову, поцеловал его.

Он целовался так же, как шесть лет назад, и по-прежнему очень любил это делать. Его твёрдые губы спокойно и настойчиво раздвинули губы Уилла, влажный тёплый язык скользнул ему в рот, и Уилл со вздохом впустил его, позволяя ему неспешно пройтись по нижней и верхней губе, по верхнему нёбу, прежде чем выскользнуть, а потом вернуться снова. Уилл откинул голову на руку Риверте, закрыв глаза, вытянувшись на постели и прижавшись боком к его сильному тёплому телу, и упивался этим поцелуем, тянувшемся спокойно, неторопливо и сладко, как будто ничто больше в мире не имело значения.

Он обнаружил, что закинул руку Риверте на затылок, когда тот отстранился и посмотрел на него неожиданно серьёзно и испытующе.

– Вас что, всерьёз беспокоит, что сказала старуха Руппо о вашем костюме?

Уилл слегка вздрогнул. Он уже забыл, о чём они только что говорили. Он заморгал. Потом неуверенно проговорил, не убирая руки с затылка склонившегося над ним мужчины:

– Сейчас, наверное, не особенно... Но в тот миг мне казалось, что на меня пялится весь зал.

– Так оно и было. Старуху Руппо в Сиане называют Старухой Рупор. Если она что-то говорит – будьте уверены, её гласом вам вещает вся аристократическая Сиана. Бедняжка давно выжила из ума, у неё не осталось ни одной собственной мысли, да к тому же она ещё и туга на ухо и впридачу обладает голосом, способным вызвать разрыв сердца у хиллэсского медведя. Что говорит она – то говорит Сиана, и при том эта старая карга – ещё самое безобидное существо из всех, с которыми вы тут могли бы встретиться.

Он умолк. Уилл смотрел на него в смутном страхе, не понимая, зачем граф говорит ему всё это. Он ведь уже сказал, что ему не нравится здесь...

– А вы волнуетесь, что она сказал о вашем костюме, – вздохнул Риверте и, вдруг выпустив его, перекатился на спину, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от Уилла.

Он моментально ощутил утрату. Ему нужны были сейчас эти руки, эти губы на его губах. Может быть, нужнее, чем когда бы то ни было.

– Знаете, Уильям, что самое скверное в Сиане? – проговорил Риверте, глядя в балдахин, темнеющий над кроватью. – То, что на самом деле Сиана вовсе не так уж плоха. Если вы останетесь здесь на какое-то время, вы сами увидите это. Здесь полно пустых, тщеславных и вздорных людей, но их ведь везде полно. Однако здесь, среди всего этого напыщенного сброда, попадаются люди умные, образованные, наделённые хорошим вкусом, умеющие и, что важней, любящие думать. Прямо как вы, Уильям. И вы бы встретились с ними, рано или поздно, и вы бы понравились им. Они оценили бы вас – не ваш костюм, который для вас выбрал граф Риверте, а вас. Вашу искренность, вашу проницательность, ваше великодушие. Вы бы подружились с ними. Они сделали бы высший свет, тот, который вы сейчас так наивно презираете, желанным и весьма приятным местом для вас. Ни в одном другом месте мира вы не встретите столько выдающихся личностей, как при дворе Сианы, Уильям. Ни один другой город не рождал столько умов, которым, по иронии, было бы тесно в его стенах. Вам бы понравилось тут со временем.

Он говорил задумчиво, уверенно, но, казалось, без малейшего удовольствия, вовсе не пытаясь успокоить и утешить Уилла, скорее, упрекая его, а в чём – он никак не мог понять. В том, что ему могло бы понравиться то, что сейчас ему определённо никак не нравилось? Что за ерунда...

– Не понимаете? – словно прочтя его мысли, сказал Риверте – и вдруг перевернулся на бок, и глаза его сверкнули так, что Уилл едва не отпрянул. – Они бы поглотили вас, Уильям. Они бы испортили вас. Этот город не может не нравиться, когда узнаешь его достаточно хорошо. Но жить в нём можно, лишь если он вас поглотит. Это закон всех великих городов.

"И не только городов", – подумал Уилл, чувствуя странный, безотчётный страх, который нападал на него временами – совсем редко, и он никогда не мог понять, чего же, собственно, боится рядом с человеком, которого любит больше всего на свете. Риверте смотрел на него ещё несколько мгновений, потом резко наклонился и снова поцеловал, на этот раз жёстко, властно, нетерпеливо. Его руки требовательным хозяйским жестом обвились вокруг талии Уилла и перекатили его на спину, и Уилл задохнулся, инстинктивно разводя колени в стороны, когда ощутил на себе вес горячего, жадного, голодного тела – тела, которое хотело поглотить его, впитать и растворить в себе, слить с собой, как это делают великие города и вообще всё великое.

И позволить этому великому впитать и поглотить себя, раствориться в нём – это было прекрасно.

– Вы меня совершенно измотали, – пожаловался Риверте, отстраняясь от Уилла какое-то время спустя. Уилл не ответил – ему не хватало дыхания, он всё ещё судорожно хватал ртом воздух после бурного и продолжительного извержения. Риверте посмотрел на него сверху вниз – он всё ещё был на Уилле, в Уилле. Уилл чувствовал, как медленно опадает в нём могучая мужская плоть, и инстинктивно сжался, не желая, чтобы она покидала его тело так скоро. Риверте продолжал смотреть на него, вмяв руки в подушку по бокам от его головы, и Уилл молча потянулся к нему и припал к его губам обессиленным поцелуем, который, он надеялся, ответит лучше всяких слов.

Риверте не шевелился и не отвечал, позволяя Уиллу целовать себя. Потом слегка отстранился и осторожно сказал:

– Похоже, что я старею.

– Глупости, – устало фыркнул Уилл. – Вас по-прежнему с лихвой хватит на пятерых. И если кто тут кого измотал – ох, ну словом, вы же сами всё знаете, дайте отдышаться, в самом-то деле!

Риверте улыбнулся, сдержанно, но очень довольно. Этот разговор стал у них почти ритуалом в последние месяцы – прошлой зимой Фернану Вальенскому стукнуло тридцать пять, и он переживал по этому поводу намного сильнее, чем старался показать. Выглядел он точно так же, как шесть лет назад, когда Уилл увидел его впервые, и так же, как в те времена, устраивал своему любовнику выматывающие многочасовые марафоны, любя во множестве поз и множеством способов до полного изнеможения – уиллова, а отнюдь не собственного. И всё же Уилл замечал порой в нём легкую тень колебания, опасно граничащего с неуверенностью – чувством, столь чуждым графу Риверте, что Уилл считал своим священным долгом всячески способствовать его искоренению.

Он расслабился, не удержав лёгкий вздох разочарования, когда Риверте выскользнул из него и неторопливо улёгся рядом. Уилл часто задышал, когда пальцы графа пробежались по его лбу, небрежно убирая влажные от пота светлые пряди. Уилл смотрел в его лицо слегка помутневшим взглядом, ещё не до конца опомнившись после излияния, и чувствовал себя совершенно опустошённым, вымотанным, осоловевшим от счастья. В этот миг он не помнил ни о чём – ни о сианской знати, ни о сире Ирене, ни о короле Рикардо, который сказал... что же он там сказал?..

– Когда мы уедем отсюда? – хриплым шепотом спросил Уилл, и Риверте неопределённо пожал плечами.

– Как только его величество бросит строить из себя девицу на засватанье и примет мой план вторжения в Аленсию.

– Это долго?

– Это одному лишь вашему богу ведомо, Уильям, вот у него и спросите.

– Я хочу в Даккар. Вы обещали, что мы туда поедем, ещё прошлым летом.

– Значит, поедем, раз обещал. Я же обычно не лгу вам, не так ли?

"Да. Всего лишь недоговариваете", – подумал Уилл и закусил губу. А сам-то он чем лучше? Обмен небрежными фразами о поясе и подвязках не шёл у него из головы, засел там, колол ему мозг раскалённой иглой. Но он не спросил. Он знал, что не спрашивать – лучше. Правильней. Он сам расскажет, если захочет... когда-нибудь.

– Мне кажется, король вас ко мне ревнует, – выпалил Уилл прежде, чем успел понять, что говорит.

Пальцы, лениво блуждавшие по его мокрому лбу, остановились. Сонно прикрытые глаза, почти чёрные в полумраке, расширились.

– Уильям, я хочу задать вам крайне важный вопрос.

– Слушаю, – с замиранием сердца ответил Уилл, и Риверте, не меняя смертельно серьёзного тона, спросил:

– Вы в своём уме?

Уилл надулся и дёрнул головой, сбрасывая его ладонь со своего лба. Потом сел.

– Ладно. Я дурак. Вы это сегодня уже говорили, – раздражённо бросил он – и напрягся, когда знакомые сильные руки легли ему сзади на плечи и потянули назад, прижимая к широкой тёплой груди.

– Вы не дурак, Уильям. Вы дурачок. Это куда более простительно в вашем возрасте и с вашей внешностью. На кой ляд королю ревновать меня к вам, если это соперничество, буде кому-то взбредёт в голову использовать столь нелепое определение, проиграно им ещё до начала схватки?

– В-вы говорите... – запинаясь, начал Уилл – и задохнулся, когда Риверте быстро поцеловал его в висок.

– Я говорю, что только полный кретин в его летах может рассчитывать на то, что его предпочтут юному, гибкому и развратному телу вроде вашего. Я, вы знаете, в раздражении могу сказать о его величестве много нелицеприятного, но слыхали ли вы хоть раз, чтобы я называл его полным кретином?

– Н-не... не припоминаю...

– Вот и я о том же, – сказал граф Риверте и, развернув Уилла к себе лицом, ещё раз доказал ему, сколь привлекательно для него это юное, гибкое, развратное тело, которое Уилл ненавидел за слабость, и которому был благодарен за то, что оно подарило ему любовь этого человека.

Ну, может, и не любовь... скорее... ох, Уилл не знал, как это назвать. Да и какая, в конце концов, разница, пока он рядом.

Следующее утро – или, вернее, следующий день, потому что Уилл, утомлённый вдумчивыми ласками господина графа, крепко и сладко проспал до двух часов пополудни – принёс новость, в равной степени обрадовавшую Уилла и огорчившую. Хорошо было то, что они покидали королевский дворец. Плохо было то, что они не покидали Сиану – Риверте всего лишь решил перебраться в свой столичный особняк, и слуга, принесший Уиллу поздний завтрак, передал ему приказ сира Риверте немедленно собираться, дабы покинуть королевский дворец ещё до нынешнего вечера.

Уилл редко испытывал чувства столь смешанные, как в ту минуту, когда подчинился этому приказу.

Сианский особняк Риверте размерами, роскошью и укреплённостью мало чем уступал иным из его замков. Он стоял, разумеется, в лучшем квартале Сианы, на небольшом холме неподалёку от королевского дворца. Сиана вся была на холмах: линии домиков, в цветах которых преобладал белый и кирпично-красный, стекали по склонам к реке, пересекавшей город пополам, и, если подняться на самый высокий из этих холмов, то казалось, что вся долина затянута пёстрым покрывалом, расшитым сверкающей на солнце серебряной тесьмой. Там, среди этих холмов, таились сады, парки, фонтаны, площади, университеты, рынки, виселицы и бордели, там бурлила и горела жизнь, безудержная и легкомысленная, и зрелище этого неистового потока, куда более мощного, чем воды текшей через город реки, завораживало, хотя и одновременно слегка пугало. Уилл был рад, что они задержатся здесь чуть дольше – ему хотелось побродить по этим холмам, почувствовать, как они исчезают под каменным настилом мостовой, растворяясь в кишащем на них людском потоке, и одновременно он был не совсем уверен, что ему понравится это чувство. Как ни крути, девственные холмы Хиллэса, покрытые лёгким пушком свежескошенной травы да, изредка, украшенные одинокой скромной мельницей, нравились ему много больше.

В Сиане не было ни свежескошенной травы, ни мельниц – и уж тем паче их не нашлось в округе особняка Риверте. Он был огромен, но содержался в безукоризненном порядке – во всяком случае, по мнению Уилла, поразившегося полному отсутствию пыли и следов запустения в доме, хозяин которого навещал его в лучшем случае дважды в год. Однако Гальяна – вездесущий, всезнающий Маттео Гальяна, по-прежнему ни на шаг не отстававший от своего господина – после беглого осмотра помещений пришёл в бешенство и немедленно уволили половину слуг. Уилл не мог взять в толк, что ему здесь не нравится, почему он тычет в грудь управляющему своим длинным пальцем с мерзким острым ногтем (от его ногтей Уилла, как и прежде, бросало в дрожь), брезгливо перечисляя те богадельни и публичные дома, где, без сомнения, окажутся очень рады его услугам. Управляющий краснел, бледнел и зеленел, не смея спорить, а по окончании этой унизительной тирады трусцой побежал выполнять тысячу триста срочных указаний, которые обрушил на него Гальяна с требованием, чтоб всё было сделано до заката, ибо на закате прибудет Хозяин. Не знай Уилл этого Хозяина, он был бы, наверное, в ужасе от того, что за привередливое чудовище владеет этим роскошным домом и держит в страхе всю здешнюю челядь.

Впрочем, Уилл был пристрастен. Объективно говоря, сир Риверте был именно что привередливым чудовищем – просто, чувствуя его губы на своей шее и его язык в своём заднем проходе, Уилл имел обыкновение забывать сей прискорбный факт. Явившись, как и было обещано, на закате, Риверте шагнул через порог, окинул взглядом прихожую, сверкавшую чистотой так, что стоять посреди неё в сапогах Уиллу было неловко, после чего подозвал Гальяну и полюбопытствовал в своей обычной любезной манере, куда задевался его дом и почему на его месте стоит этот свинарник. Гальяна, потирая свои длинные когтистые руки, стал оправдываться и юлить, в ответ на что Риверте фыркнул: "Уильям! Идёмте ночевать в гостиницу, это же ужас что такое – я боюсь, здесь мы подцепим блох". Конечно, Уилл знал его достаточно хорошо, чтобы понимать – всё это не более чем неизбывная привычка поддразнивать окружающих, ловко пиная их в наиболее болезненные места. Привычка, в сущности, беззлобная – но, впрочем, опять-таки, Уилл бы пристрастен.

В конце концов в гостиницу, конечно, они не пошли. Риверте до утра инспектировал помещения, и до самого рассвета огромные пространства особняка оглашались громовым и безжалостным: "Здесь проветрить", "Здесь перекрасить" и "Это всё выкинуть к чёртовой матери – какого дьявола тут свалена вся эта рухлядь?" Уилл догадался, что это тоже был ритуал, своеобразная игра, в которую Риверте играл со своим доверенным помощником Гальяной, и Гальяна, смущённо бормотавший оправдания, прекрасно знал правила этой игры. Как дитя, в самом деле, – думал Уилл с некоторой досадой, лёжа один в чистой, душистой, но холодной постели наверху и слушая, как внизу ходят, бранятся и хлопают дверьми. Хотя нет, тут же поправил он себя, Риверте не дитя. Скорее уж – кот. Он бывает сонливым и ласковым, он может мурлыкать, потираясь носом об уиллову шею, но временами в нём бурлит энергия, и если она не находит выхода, тогда ему нужно хотя бы с кем-нибудь поиграть, погонять лапой мышь по паркетному полу, слегка выпуская когти. А иначе он совсем одичает от безделья и станет кидаться на стены.

Хоть бы и впрямь король отпустил его в эту Аленсию, думал Уилл, рассеяно глядя в узорчатый потолок спальни. Может, тогда он успокоится хоть ненадолго.

Пока же спокойствие графу Риверте, а стало быть, и всем его домочадцам, только снилось. Едва въехав в особняк, он немедленно затеял бал – к большому огорчению Уилла, который вообще не любил подобные празднества, ну а летнего бала в королевском дворце ему хватило бы на весь следующий год. Но такова была традиция сианского высшего света: графу полагалось справить сезонное новоселье, созвав к себе всю сианскую знать, включая императорскую чету. Уилл поначалу надеялся отсидеться в библиотеке, но Риверте развеял его надежды, усадив диктовать писцу приглашения.

– У меня нет на это времени, – заявил он, когда Уилл попытался отнекаться. – Вот вам список, здесь всего лишь двести имён, вы управитесь за пару часов. Не хмурьтесь. Между прочим, это ваша прямая обязанность.

– Моя?

– Да, как хозяйки дома.

– Хозяйки дома?!

– А что, вы видите в моём окружении особу, более подходящую на эту роль? Не коситесь на Гальяну, Уильям – он слишком стар и годится мне скорей в матери, чем в супруги. Да, и к слову, когда закончите с приглашениями, спуститесь в кухню и побеседуйте с поваром насчёт меню. Я понятия не имею, что это за прохвост. Говорят, он лучший кулинар в Сиане, но чёрт его знает – вдруг он ярый приверженец блюд из морской капусты, а вы ведь знаете, как я её ненавижу.

Отдав Уиллу эти, а также ещё полдюжины распоряжений (в числе которых значилась также распределение мест за столом и закупка цветов для украшения зала), Риверте умчался куда-то по срочным и неотложным делам, а Уилл, проморгавшись, поплёлся выполнять указания. Он был в замешательстве – прежде Риверте никогда не обременял его подобными вещами, со всем отлично справлялся Гальяна. Он, впрочем, и теперь помогал Уиллу – без него тот совершенно точно не управился бы ни с гостевыми местами за столом (Уилл просто не знал, кого с кем можно сажать, а кого нельзя), ни с лучшем кулинаром Сианы – толстым, крикливым самодуром, злющим, как сто чертей, и смертельно презирающим всех земных существ, не родившихся с поварёшкой в кулаке.

Вот так, метаясь между кухней, кабинетом, столовой и задним двором, Уилл провёл следующие несколько дней, выматываясь так, что засыпал, едва упав в постель и даже не успев пожалеть, что опять за весь день почти не видел Риверте. В конце концов он запоздало понял, что граф именно для того так загрузил его делами, чтобы у него не оставалось времени на хандру – и, быть может, на осмотр города, которому Уилл раньше намеревался себя посвятить. Какой там осмотр – у него не было времени носа высунуть за порог, если только не для встречи очередного посыльного с очередным благодарственным ответом от очередной аристократической фамилии.

Бал, в конце концов, удался. Было много народу, вина, музыки, болтовни, были король с королевой, впрочем, довольно скоро уехавшие. Риверте уехал вместе с ними, и в те два часа, что он отсутствовал, Уилл и впрямь был вынужден выполнять роль хозяйки дома, занимая гостей – что в его случае означало стоять столбом в суетливой толпе и выслушивать бесконечные потоки обращенных к нему шуток, лести и болтовни. Как сильно отличалось всё это от того приёма, который сперва оказали ему на балу у короля! А ведь большая часть этих людей были и там – например, сира Висконе, ныне поинтересовавшаяся, удобно ли было Уиллу в апартаментах её рода, и заверившая, что она с огромным счастьем будет уступать их ему всякий раз, когда он станет гостить у короля. К полуночи у Уилла уже голова шла кругом, его слегка мутило от этого блеска, красок, смеха, чудовищной смеси сотен разнообразных духов – и он в отчаянии думал, где же во всём этом балагане те умные, образованные и приятные люди, которые, по словам Риверте, всё-таки есть в высшем обществе Сианы. Даже если граф не лгал, и такие люди здесь были, до Уилла им было просто не пробраться сквозь толпу, натиск которой он сдерживал из последних сил. Когда Риверте вернулся и, конечно же, мгновенно перетянул на себя внимание гостей, стало чуточку легче, но всё равно этот вечер оказался одной из самых изощрённых пыток, которые когда-либо устраивал господин граф своему безропотному любовнику.

Уилл не верил своему счастью, когда всё это оказалось позади, и он, с трудом найдя в себе силы раздеться, рухнул на кровать прямо поверх одеял. Он так устал, что, ему казалось, он вырубится моментально – однако, как это бывает порой в состоянии по-настоящему выматывающей усталости, уснуть не смог. Он лежал, раскинув руки и ноги по прохладному шелковому покрывалу, прерывисто дышал, вздыхал и ворочался с боку на бок, и лишь когда за окном уже стало совсем светло, с мучительным стоном поднялся и снова натянул одежду. Всё равно ему не уснуть, так что толку оставаться в постели? Что-то подсказывало ему, что Риверте к нему в эту ночь не придёт – и Уилл, не до конца сознавая, что делает, пошёл коридорами, залитыми мутноватым предрассветным сиянием. Здесь было так сладостно, так упоительно пусто, что было чистым наслаждением просто идти сквозь эту пустоту, не рискуя ни с кем столкнуться и никуда не торопясь. Уилл надеялся, что Риверте не станет затевать такие балы слишком часто, или по крайней мере не возьмёт за привычку делать Уилла хозяйкой дома – иначе Уилл всерьёз опасался за свой рассудок.

Он не знал, где находится спальня Риверте – тот ни разу его туда не звал, а полюбопытствовать самому Уиллу в эти дни было недосуг. Но что-то ему подсказывало, что в спальне графа всё равно нет. Поэтому он направился прямиком туда, где Риверте обычно встречал утренние часы после особенно бурной и насыщенно проведённой ночи – в рабочий кабинет.

Он был здесь почти в точности такой, как в Даккаре, Галдаре и всех прочих замках, принадлежавших графу Риверте. Видимо, тот давно и окончательно подобрал наиболее удобную для себя рабочую обстановку, и старался не менять её независимо от обстоятельств. Всё те же книжные полки с большой подставкой в углу; тот же большой дубовый стол с двумя креслами – удобным, для графа, и неудобным, для его просителей; всё тот же глобус, правда, здесь он был не мраморный, как в Даккаре, а яшмовый – видимо, чей-то дорогой подарок, возможно, от самого короля. И конечно, Риверте стоял рядом с этим глобусом, возле окна, в скупом утреннем свете, перебирая бумаги – очень быстро, только теперь Уилл знал, что он вовсе не бегло пролистывает их, а очень внимательно и вдумчиво читает.

Уилл вошёл тихонько, поступью, которую давно выработал и которой не отвлекал Риверте от работы – порой граф замечал его лишь через четверть часа после того, как Уилл прокрадывался в уголок. Но сейчас он вскинул глаза, стоило Уиллу шагнуть за порог – и Уилл поразился выражению, появившемуся на его лице. Уилл довольно хорошо знал почти все выражения Риверте, знал, когда ему рады, а когда он некстати. Но порой эти выражения смешивались в одно, ставя Уилла в тупик, поскольку наиболее точный их перевод на слова означал нечто вроде: "Ну какого же чёрта вы припёрлись? А впрочем, только попробуйте теперь уйти, и я привяжу вас к креслу".

Уилл нерешительно остановился, робко улыбнувшись.

– Так я и знал, что вы здесь, – сказал он, пытаясь отогнать от себя непонятную тревогу, поднимавшуюся в груди. Он что-то сделал не так? – Ну как... как всё прошло?

– Что прошло? – спросил Риверте – до странного чужим, равнодушным голосом. Уилл прочистил горло.

– Ну... всё. Ужин. Вечер. Я вас почти не видел. Мы с Гальяной...

– Вы с Гальяной, – повторил Риверте, покачав головой. – Надо же было вам пять лет жить с этим маленьким гадом бок о бок, чтобы я услышал от вас наконец это "мы с Гальяной".

– Шесть, – поправил Уильям. Риверте снова бросил на него странный взгляд, полный одновременно ласки и отчуждения.

– И верно, – сказал он. – Шесть. Уильям, идите ко мне.

Уилл подошёл. Риверте смотрел, как он подходит, чуть откинув голову, словно любуясь им или пытаясь запомнить, как он выглядит. Потом отложил бумаги, которые держал в руках, и, положив ладонь Уиллу на шею, притянул его к себе.

Уилл стоял неподвижно, чуть запрокинув голову – Риверте был заметно выше его, и Уилл был обречён всю жизнь тянуться за его поцелуями. В этом поцелуе было что-то лихорадочное, нетерпеливое – не было привычной ленцы, неторопливой уверенности и обволакивающей теплоты. Не обычный приветственный утренний поцелуй, и не дразнящее приглашение к соитию – что-то... что-то другое.

И это "что-то другое" Уиллу настолько не понравилось, что он отстранился, разорвав поцелуй первым, чего почти никогда не делал. Его ладонь упёрлась Риверте в грудь. Граф не переоделся после бала, только снял камзол, небрежно бросив его на спинку кресла. На нём всё ещё оставалась парадная сорочка, и густо накрахмаленные кружева резали Уиллу ладонь.