Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 3 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– В стоимость… – Бубликов сглотнул и покосился на зеркало за спиной портье.

Зря покосился.

Из зеркала на него секунду смотрел не помятый мужик в жилете, а золотой лис. Огромный, матёрый, с глазами цвета расплавленного янтаря. И такой прожженной мордой, словно пережил три империи и два ремонта.

Лис подмигнул Бубликову. Отражение схлопнулось обратно в администратора.

– Зеркало у нас тоже дизайнерское, – сообщил админ, не оборачиваясь. – Венецианское напыление. Блики даёт.

– Блики, – эхом повторил Бубликов.

Он уже почти уговорил себя, что виновата местная шаурма, когда по лестнице прошелестело. Пётр Семёнович повернул голову и увидел, как на площадку второго этажа поднимается девушка. Красоты неописуемой, нездешней, как сказали бы в сказках. Белое шёлковое кимоно струилось по ступеням, чёрные волосы стекали до пояса, лицо светилось изнутри, как бумажный фонарь.

Девушка дошла до площадки, повернула и бесшумно прошла сквозь закрытую дверь подсобки.

Сквозь дверь. Вместе со своим чертовым кимоно.

Бубликов открыл рот. Минералка в его руке булькнула.

– Там… она… в стену… Женщина прошла.

Петр Семенович посмотрел на админа. Тот глядел в сторону подсобки, где скрылась женщин, широко распахнув рот. И вид у него был настолько охреневший, словно он увидел Бога во плоти.

Наконец-то этого парня пробрало.

– Кхм… – админ вскинулся и уже без прежней уверенности произнес. – А! Повезло вам, молодой человек! Это же наша интерактивная 3D-голограмма «Хозяйка Севера»! По гранту Минкульта ставили, для привлечения туристического потока. Проекторы японские, реализм стопроцентный. Она у нас по расписанию гуляет, в полночь и в три часа. Некоторые постояльцы специально приезжают посмотреть.

– Голограмма, – с надеждой ухватился Бубликов.

– Голограмма-голограмма. Иди спи, она бесконтактная. – Админ отложил кросворд и взялся за телефон. Начал набирать номер. – Хотя чаевые ей лучше оставлять. Блюдце у подсобки стоит.

– Зачем голограмме чаевые⁈

– Для рейтинга, – отрезал админ тоном, закрывающим дискуссию.

– А зачем вы полицию вызываете? – не удержался Бубликов.

– На всякий случай, – нервно произнес админ, по его виску скатилась капля пота. – Типа учебная тревога. Пожалуйста, вернитесь в номер. И на всякий случай запритесь.

Бубликов взлетел по лестнице на третий этаж, едва не потеряв по дороге левый тапок. Дверь своего номера он запер на все обороты ключа, защелкнул задвижку и накинул цепочку, которую для верности подергал рукой.

В номере было тихо. Только труба в углу по-прежнему глухо и нудно подвывала, напоминая о давлении атмосферного столба.

Пётр Семёнович тяжело перевел дух, поставил бутылку минералки на тумбочку и пошел в ванную, смыть с лица липкий пот. Он щелкнул выключателем, открыл кран и плеснул в лицо прохладной водой.

А когда выпрямился и потянулся за полотенцем, взгляд его уперся в зеркало над раковиной.

Из зеркала на него смотрел фокстерьер.

Обычный такой жесткошерстный пес, белый с рыжими пятнами, с аккуратными висячими ушами. На морде собаки застыло выражение глубочайшего командировочного утомления. Фокстерьер тоже держал передними лапами край махрового полотенца и уныло глядел на Петра Семёновича.

Бубликов замер. Пес в отражении тоже застыл, только его левое ухо нервно приподнялось.

В голове Петра Семёновича эхом отозвался ленивый голос администратора: «Зеркало у нас тоже дизайнерское… Блики дает…»

– Дизайнерское, – хрипло прошептал Бубликов. – Венецианское, чтоб его.

Он аккуратно, стараясь не делать резких движений, нащупал на стене выключатель. Щелкнул им, погружая ванную комнату в спасительную темноту, и на ощупь побрел к кровати. Засыпать в Северогорске определенно следовало с плотно закрытыми глазами.

Крыша. Час ночи

Диана-Мелкая ненавидела дождь всей своей волчьей душой.

Она лежала на мокрой крыше гостиницы уже второй час, слившись с рубероидом, и чувствовала, как влага пробирается под походный костюм в самых стратегических местах.

Хвост промок и уже весил, как мокрое полотенце. Уши прижались к голове и объявили забастовку.

«Чистильщики» на соседних крышах хотя бы сидели в герметичной броне. А она тут, значит, на чистом энтузиазме и родственных чувствах.

Ну Ярик, берегись.

– Запомни, Ди, – пробурчала она себе под нос, передразнивая брата. – Ты моя лучшая разведка, Ди. У тебя нюх тоньше всех приборов, Ди. Сиди на крыше и мокни, Ди…

И тут из трубы вентиляции выпорхнули искры.

Крошечные, фиолетово-синие, они выплыли в дождь стайкой и… не погасли. Ливень хлестал сквозь них, а огоньки плыли себе в воздухе, неторопливо выстраиваясь в цепочку. Покружили над трубой. Перестроились. Качнулись в сторону Дианы.

Уши волчицы встали торчком, забыв про забастовку.

Огоньки вели себя как живые. Один, самый наглый, подлетел ближе, повисел на границе вытянутой руки и качнулся из стороны в сторону. Словно дразнился.

Цепочка позади него изогнулась дугой, указывая куда-то за конёк крыши, как светящийся указатель «сюда, пожалуйста».

– Ага, конечно, – прошептала Диана. – Разбежалась.

Она шевельнула пальцами. Из рукава выскользнула тонкая древесная лоза и потянулась к ближайшему огоньку. Осторожно, самым кончиком.

Огонь не обжёг. Лоза коснулась искры, вздрогнула и… расцвела. На кончике побега распустилась орхидея, каких не бывает в природе: чёрная, с серебряным зевом, невозможной красоты. Цветок продержался один вдох и осыпался серым пеплом.

А потом Диана услышала хихиканье.

Тихое, многоголосое. Оно прозвенело не в наушниках КМН, наушники молчали мёртво. Оно прозвенело прямо у неё в голове.

– Яр, – Диана вдавила клавишу связи. – У меня тут светомузыка. Из вентиляции лезут огни, фиолетовые с синим, дождём не гасятся. Живые. Дразнятся, зовут за конёк. Лозу превратили в орхидею и сожгли. И они хихикают, Яр. Прям у меня в голове. Это как вообще?

Секунда тишины в эфире. Потом голос брата, низкий и собранный:

– Не покидать позицию. Ни на шаг, Ди. Слышишь?

– Да они же прямо тут вьются, наглые…

– Ди. – Голос вдавил её в рубероид не хуже гравитации. – Реальность вокруг гостиницы уже плывёт. Тени с хвостами, огни, звуки в голове. Тварь близко и продавливает мир одним своим присутствием, как утюг простыню. Всё странное, что ты видишь, может оказаться её пальцами. Сиди, смотри, но руками чтобы не трогала. Усекла?

– Есть сидеть и не трогать, – процедила Диана и отключилась.

Она возмущённо уставилась на огоньки. Огоньки уставились на неё. Один описал в воздухе петельку, до отвращения похожую на смайлик.

– Бесите, – сообщила им волчица. – Официально заявляю: бесите. У меня брат параноик, так что представление отменяется. Летите вон «Чистильщиков» дразните, у них броня, им всё равно.

Огоньки хихикнули в голове. Обидно так хихикнули, издевательски. Цепочка рассыпалась, искры разбрелись по крыше, тускнея, будто теряя интерес.

И тут порыв ветра швырнул один огонёк прямо к ней.

Совсем близко, на полметра. Он был прямо перед носом, покачиваясь, крошечный, тёплый даже на вид. Не надо никуда идти, не надо покидать позицию. Протяни лапу и сцапай. Формально приказ не нарушен: она же на позиции, просто с трофеем. А трофей можно показать Яру. И Игорьку. Игорёк обзавидуется.

Охотничий инстинкт заорал громче здравого смысла.

Диана прыгнула.

Прыжок вышел безупречным, за такой прыжок Маменька чесала за ушком. Ладонь сомкнулась на огоньке, и он пыхнул в кулаке холодным, покалывающим теплом, живой, пойманный, её добы…

А потом ноги прошли сквозь крышу, как через туман. Через то, что она два часа считала рубероидом. Целый скат крыши, конёк, вентиляционная труба, всё это смялось, поплыло и растаяло дымом.

Морок. Безупречная иллюзия, растянутая над пустотой, и огоньки терпеливо, шажок за шажком, подманивали её именно к этому краю.

Желудок Дианы взмыл к горлу. Мир кувыркнулся.

«Купилась, – успела подумать она с холодной, злой ясностью. – Как щенок на фантик. Яр меня убьёт. Если асфальт не успеет раньше…».

Внизу, сквозь дождь и темноту, на неё неслась мокрая и очень твёрдая земля. Десятый, зараза, этаж. В кулаке издевательски хихикал пойманный огонёк…

– А-а-а-ТВОЮ-Ж-ЕЛКУ!!!

Глава 10
За ноготь ответишь, рыжая!

Крыша. Час ночи, десятью секундами позже

– А-а-а-ТВОЮ-Ж-ЕЛКУ!!!

Вопль сестры вспорол закрытый канал связи и мои барабанные перепонки одновременно. Я вскинул голову. Со ската гостиничной крыши, кувыркаясь, летела вниз белохвостая фигурка.

Прямо на мокрый асфальт. Примерно полторы секунды до плотного знакомства.

Я не мог успеть. Зато успевал кое-кто другой.

Асфальт вспучился, треснул и выплюнул толстый багровый корень. Корень изогнулся сачком, спружинил и поймал Диану в полуметре от земли, мягко, как мамаша ловит младенца.

Укоризненно покачал беловолосую растяпу. И поставил на ноги.

Игорёк протянул свою транспортную ветку под всей промзоной ещё вечером. Хороший мальчик. Лучший в помёте… ну или в корнеплодах, уж не знаю как там правильно у баобабов.

– Ди, – выдохнул я в канал. – Доклад.

– Живая, – буркнула сестра. Даже сквозь эфир я слышал, как пылают её уши. Не спрашивайте. – Крыша оказалась… не вся настоящая. Кусок ската нарисовали. Это всё огоньки сраные! Упорно меня к краю подманивали, сволочи фиолетовые.

– Я ж говорил не покидать позицию.

– Я и не покидала! Я… э-э-э… упала с позиции, это юридически разные вещи! – Она отряхнулась, и я услышал шлепок мокрого хвоста. – Яр. Никому. Ни слова. Особенно Анжелике.

– Тридцать бойцов КМН слушали твой боевой клич про ёлку на общем канале.

В эфире повисла страдальческая тишина.

– Ненавижу эту охоту, – сообщила Диана. Судя по звукам, она полезла обратно наверх, теперь уже по настоящей пожарной лестнице, простукивая лозой каждую ступеньку.

А я перестал улыбаться. Потому что иллюзия, способная держаться под проливным дождём, обманывать волчий нюх и терпеливо, по шажку, подводить опытную охотницу к краю… Это почерк мастера.

Тварь ещё не вошла в квартал, а её аура уже щупала нас, как кот лапой щупает воду.

Диана

Реальность – штука жёсткая. Она не гнётся послушно, как ветки Игорька, и редко стелет соломку там, где собираются падать неосторожные молодые волчицы.

Никакого багрового корня не было. Игорёк дремал глубоко под землёй, так и не получив от Дианы приказа.

Не было никакого весёлого трёпа от Дианы по рации. Был только короткий, захлебнувшийся визг, который оборвался тяжёлым, сочным ударом – это Диана в полёте встретилась головой с чугунной трубой пожарного отлива. Удар сорвал с неё гарнитуру, закрутил волчицу волчком и швырнул вниз.

Ей повезло – если в этой ситуации вообще уместно слово «везение». Она приземлилась не на голый асфальт, а в узкий проулок за углом гостиницы, прямо на гору чёрных пластиковых мешков с мусором, которые местный дворник лениво складировал у чёрного входа. Мешки смягчили падение, но Диана этого уже не почувствовала.

Она лежала ничком, уткнувшись лицом в мокрый полиэтилен. Белый хвост безжизненно вытянулся в грязной луже, собирая масляные пятна. На виске, прямо под слипшейся челкой, стремительно наливалась огромная лилово-чёрная шишка. Кожа лопнула, и струйка тёмной крови медленно стекала по щеке, смываемая безразличным дождём.

Она была вырублена наглухо. Из тех нокаутов, после которых приходят в себя уже под капельницей и ещё три дня не могут вспомнить собственное имя.

Её гарнитура, сорванная ударом о трубу, валялась в трёх метрах, наполовину утонув в жиже. Но динамик не молчал.

На разбитом пластиковом корпусе, прямо поверх эмблемы КМН, устроился тот самый фиолетовый огонёк. Он лениво пульсировал, и с каждым его вздохом в динамик лился безупречный, живой, сочный голос Дианы:

«Я упала с позиции, это юридически разные вещи!.. Ненавижу эту охоту…»

Закончив разговаривать с Ярославом и имитировать иные звуки, Огонёк тихо хихикнул. Уже не в голове у Дианы, а в сыром воздухе подворотни. Звук вышел дребезжащим, но очень довольным.

Над его головой иллюзорная Диана-морок взбиралась по трубе, готовясь сменить на посту настоящую Диану. Никто не заметил подмены.

Позиции. Час двадцать

Первым посыпался сектор А.

– Альфа, снайпер-два, – зашелестел эфир. – У меня тепловизор чудит. Угол гостиницы… он гнётся. Стена уходит вправо и вверх одновременно. Так не бывает, там прямой бетон.

– Снайпер-два, принял. Не бывает. Игнорируй, – ответил я.

– Альфа, пост шесть! – Голос звенел на грани паники. – Вижу тепловой силуэт. Человек. Стоит в трёх метрах от меня, на моей крыше. Держу на прицеле. Эй! Руки поднял, быстро! Руки, я сказал!.. Не реагирует. Не шевелится. Вообще. Температура тела тридцать шесть и шесть, идеальная, как в учебнике…

– Пост шесть, подними визор.

Пауза. Шорох. Судорожный выдох.

– Пусто, Альфа. Если смотрю глазами, то пусто. Опускаю визор… он снова стоит. На том же месте. Смотрит на меня. У него… Альфа, у теплового силуэта нет лица. Просто ровное пятно тридцать шесть и шесть.

– Значит, не человек, – ровно ответил я. – Люди с идеальной температурой не существуют, пост шесть, все живые фонят неровно. Тебе показывают картинку из учебника, потому что художник никогда не видел, как выглядит настоящий человек в тепловизоре изнутри. Игнорируй.

Дальше поплыл эфир.

В закрытом канале, вылизанном шифрованием до стерильности, сквозь дыхание тридцати бойцов начал сочиться звук. Тихий. На самой кромке слышимости.

Женский голос выводил колыбельную на певучем, текучем языке, которого не существовало ни в одном разговорнике. Голосу вторил струнный перебор, сухой и щемящий.

Хм, кажется, сямисэн. Я слышал такой один раз в жизни и предпочёл бы не вспоминать об этом.

– Альфа, связист. Эфир чист, – доложили мне с плохо скрытой паникой. – Приборы показывают ноль. Никакой несущей, никакого сигнала. Этой музыки… технически нет. А мы все её слышим.

– Потому что она играет не в рации, – сказал я. – Она играет у вас в головах. Слушайте на здоровье, за прослушивание денег не берут.

Шутка легла плохо. Ну и ладно. Я не для смеха здесь стоял.

Промзона. Час тридцать

А потом пришли животные.

Из-под бетонных плит, из ржавых остовов машин, из щелей и труб полезли бродячие псы и кошки. Все, кто кормился в этой промзоне. Под ледяным дождём, который в обычную ночь загнал бы их в самую глубокую нору, они выходили на открытое место молча.

Ни лая, ни скулежа. Никто даже не попытался устроить типичные кошачье-собачьи разборки.

Они расселись ровным плотным кольцом вокруг гостиницы «Визит». Сели и задрали морды вверх. Все блохастики до единого смотрели в одну точку: заклинившее окно номера 302, за которым спала Софья.

– Альфа… – прошептал в канале снайпер-два. – Я посветил на них. У собак глаза отражают зелёным… как правило. А эти светят жёлтым. Все разом. Как… как гирлянда.

– Фонарь выключи, – приказал я. – И не буди гирлянду.

Я стоял в чёрной тени двора-убийцы, слившись со стеной, и вдыхал ночные запахи. Канифоль, мокрый бетон и собачья шерсть. А также страх тридцати профессионалов, тонкий, как плёнка бензина на луже.

И вдруг сквозь весь этот химический бетон пробилось иное.

Библиотечная пыль, нагретая солнцем, которого здесь не было. И сухие лепестки диких роз, рассыпанные между страниц.

Запах продержался три секунды и стёрся. Но Чёрный Желудок среагировал мгновенно.

⚠️ ГАСТРОНОМИЧЕСКАЯ СВОДКА

Внимание! Зафиксирован след ауры цели.

Возраст источника: 900+ лет. Точнее считать отказываюсь, у меня от таких цифр изжога.

Анализ окружения: ВСЕ текущие аномалии (визуальные, акустические, тактильные, поведенческие) являются ИЛЛЮЗИЯМИ. Пассивное излучение ауры цели. Цель НЕ атакует. Цель даже не старается.

Перевод для Хозяина: это не её магия. Это её ЗАПАХ ДУХОВ, от которого плывёт реальность.

Оценка съедобности: деликатес высшей категории. Слюноотделение активировано.

Рекомендация: не подавать виду. Столик уже накрыт.

Девятьсот лет. Очешуеть. Мы расставили капкан на волка, а по следу шла легенда.

– Гаранин, – вызвал я. – Слушай внимательно и передай всем. Вся чертовщина вокруг – просто иллюзии. Обман восприятия, пассивный фон её ауры. Тварь ещё даже не колдует. Она просто идёт сюда, а мир вокруг неё плывёт, как асфальт в жару. Чем сильнее плывёт, тем она ближе.

Гаранин какое-то время молча переваривал.

– Принял, Альфа. – Голос капитана звучал ровно, но я слышал, как под бронёй трудится его сердце. – У отряда есть штатные амулеты «Ясный глаз», рушат любые иллюзии в радиусе действия. Разрешите надеть?

– Отставить.

– Альфа, мои люди слепнут на позициях…

– Гаранин, твои амулеты работают на мане. Наденешь хоть один, и в этом стерильном смоге он вспыхнет для неё, как костёр в ночной степи. Она развернётся и уйдёт, и следующие полгода будет жрать твоих людей по одному в подворотнях, уже без приглашения на банкет. – Я смягчил голос на полтона. – Амулеты держать на груди, под бронёй, наготове. Наденете, когда добыча войдёт в западню и услышит, как хлопнула дверца. Не раньше. А до тех пор иллюзии терпеть. Они рисуют картинки, но не рвут артерии. Терпеть и не покидать позиции.

– Принял. Терпим, – ответил Гаранин.

Минуты через три эфир снова ожил. Молодой голос, пост одиннадцать, дрожал, но держался:

– К-командир… докладываю… по мне змеи ползают. Под одеждой. Под бронёй, командир! Я чую чешую, они по рёбрам… по животу… х-холодные…

– Пост одиннадцать, это иллюзия, – отрезал Гаранин. – Змей нет. Проверь датчик герметичности, костюм закрыт наглухо.

– Датчик зелёный… а они ползают… – Боец задышал ровнее, по-уставному, загоняя ужас в ровное дыхание. – Есть терпеть, командир. Терплю. Они не настоящие. Они не настоящие…

И тут на заднем фоне его микрофона прорезался свистящий шёпот напарника:

– Санёк, ты, главное, на меня их не стряхивай!

– Они ж не настоящие, Витя!

– Вот и оставь себе ненастоящих! Нечего чужими змеями разбрасываться!

Я беззвучно хмыкнул в темноте. Живы, шутят. Значит, повоюем.

Гостиница. Коридор третьего этажа

Дежурный боец КМН, находившийся на территории гостиницы, шёл по коридору третьего этажа контрольным обходом. Взгляд скользил по дверям.

Дверь 299. Дверь 300. Дверь 301.

Он замедлился. Следующая как раз 302, охраняемый объект. Доложить, зафиксировать, идти дальше. Боец сделал четыре шага, поднял глаза на табличку.

299.

Он замер, не веря своим глазам, потом обернулся. Позади, в трёх метрах, темнела дверь 301, которую он миновал только что. Впереди висела табличка 299, которую он миновал секунду назад. Коридор глядел на него ровно, буднично, честными рядами дверей.

Боец оглянулся на предыдущую дверь. Триста один. Снова двинулся вперёд – цифра изменилась на двести девяносто девять.

Боец моргнул. Сделал шаг назад, к двери 301. Дотянулся рукой, мазнул пальцами по шершавому пластику цифр. На ощупь все как обычно, шершавая поверхность. Сделал два шага вперёд, к следующей двери, ожидая увидеть 302-ю.

На табличке золотом отливали цифры 299.

– Господин Ярослав, третий этаж, – ровно проговорил он в гарнитуру, контролируя дыхание, хотя пульс взлетел. – Наблюдаю пространственную аномалию. Не могу выйти, не выпускает. Запрашиваю…

В наушнике стояла тишина. Не привычный белый шум пустой частоты и не статический треск «глушилки». Лишь мерзкая ватная немота, словно его барабанную перепонку залили монтажной пеной.

Боец вдавил кнопку аварийного маяка на груди. Система пискнула, но диод не загорелся зелёным. Сигнал ушёл в никуда.

Он сглотнул. Перехватил автомат поудобнее и быстро двинулся вперёд по коридору. Ковролин глушил шаги.

Двести девяносто девять. Триста. Триста один. Двести девяносто девять. Триста. Триста один…

Двери мелькали сливающимся конвейером. Воздух вокруг внезапно загустел, сделался липким, тяжело оседая в лёгких. Пахло сухими дикими розами и пылью… про такой букет ничего не говорили на инструктаже.

Боец резко затормозил, вглядываясь в сумрак коридора. Там, метрах в сорока впереди, замерла одинокая фигура в чёрной броне КМН.

– Ты кто? – боец вскинул ствол. – Почему покинул пост? Назовись!

Фигура одновременно с ним вскинула оружие, целясь в ответ.

Боец сглотнул. Палец дрожал на спусковом крючке…

Ярослав. 3 часа ночи

Дождь к трем часам ночи не просто не унялся, он озверел. В такую погоду даже призраки сидят дома.

Я стоял в глубине кирпичной арки, в парадном пальто Корнея, и слушал ночь. Завод напротив упорно чадил всеми тремя трубами.

Наушник в ухе ожил.

– Альфа, это Гнездо, – голос Гаранина был ровным, как строчки в уставе. – Тепловой датчик на северном периметре. Одиночная цель. Камера три подтверждает. Пешеход.

– Своими словами расскажи, Гаранин. У меня тут не кинотеатр.

– Мужчина. Плащ тёмный, тяжёлый, капюшон глубокий. Идёт по осевой линии улицы. Не по тротуару, командир. По самой середине дороги.

– Скорость?

– Вот в этом и странность, – Гаранин помолчал секунды три, что для него было не совсем обычно. – Он не спешит. Ливень стеной, а он идёт, как на дачу за огурцами. Шаг ровный, метр десять, как по метроному. Ни разу не сбился. Люди так не ходят, командир. Люди лужи обходят.

– А он?

– А он в них наступает. Чётко в середину каждой.

Я закрыл глаза и втянул воздух.

Это было всё равно что искать нотку жасмина в горящем мусорном баке. Комбинат через дорогу исправно гнал в атмосферу свой фирменный коктейль – горелая медь, дохлая мана, – и обычный нос сдох бы на первом же вдохе. Даже у Высшего Хищника.

Но я уже привык к смогу, и отсекал слой за слоем. И там, под всем этим, на самом дне, нашел их. Сухие цветы, старую бумагу и вековую пыль.

Тот самый запах, который я в последний раз учуял над половинками Адлера. Он висел в воздухе двора плотно, отчётливо, как будто кто-то распахнул дверь склепа и забыл закрыть.

[Чёрный Желудок]: Обнаружен деликатес класса «Высший». Выдержка: 900+ лет. Начинаю слюноотделение.

«Уймись», – мысленно рыкнул я. Желудок обиженно булькнул где-то под рёбрами.

Пришёл, ублюдок. Девять веков жрал всё, что шевелится, обходил ловушки, смеялся над охотниками – а на раненую косулю в жёлтом дождевике купился, как первокурсник на «бесплатную пиццу в деканате».

Сам идёт и лезет в тарелку. Даже ловушки раскладывать не надо.

Я коснулся тангенты.

– Мелкая, цель заходит в сектор Б. Держи крышу и пожарные лестницы. Как поняла, приём.

Шипение.

– Мелкая, приём.

Шипение стало глуше, словно кто-то накрыл эфир подушкой.

Я выругался – любя, по-семейному – и потянулся к ней напрямую. Кровь к крови. Связь Близнецов надежнее любой рации. С рождения я чувствовал Диану, как чувствуют собственную руку. Когда ей было больно, у меня ныли те же места. Когда она врала маме, у меня чесался нос.

Я потянулся, но упёрся в какую-то розовую вату. Сладковатая, плотная, как будто разум сестры завернули в три слоя ватного одеяла и сверху полили сиропом.

Она была где-то рядом. Но между нами стояло нечто, и это нечто вежливо улыбалось.

Угодила в морок? Тварь ещё до ворот не дошла, а её аура уже стелилась по крышам, как газ.

«Заигралась с огоньками, – подумал я, и в горле встал колючий ком. – Говорил же: не смотри на красивое. Это приманка. Всё красивое здесь сегодня – приманка, кроме меня».

Выбор был мерзкий, как налоговое уведомление. Сорваться на крышу – сейчас, немедленно, найти Мелкую, – и упустить тварь. Она сожрёт Соню с Волчонком, оближет тарелку и растворится. Второго шанса не будет. Или…

Или доверить сестру чужим людям.

Альфа не тот, кто сильнее всех. Он выбирает, кем рискнуть, и потом живёт с этим.

– Гаранин, – мой голос был спокойным. Я сам удивился, какой он спокойный. – Диана не на связи. Она на крыше корпуса Б, живая, но, вероятно, под мороком.

– Понял. Снимаю двойку с резерва…

– Одного. Одного человека, лучшего, и пусть идёт медленно и не верит собственным глазам. Если увидит на крыше двух Диан, пусть тащит обеих, потом разберёмся. Остальной резерв держать. Работаем по плану.

– Командир, – Гаранин сделал паузу. – Это ваша сестра.

– Именно поэтому я и говорю это вслух, капитан, а не бегу туда сам. Работаем.

– Принял. Ершов, третья лестница, крыша Б. Глаза не включать, только руки.

Я выдохнул. Внутри всё скручивало – ватная дымка на месте сестры зудела, как фантомная боль, – но я задвинул это в тот же подвал, где уже лежали похороны Риты, заплаканные глаза Сони и три последние Гастрономические сводки.

Подвал был вместительный. Альфам другие не выдают.

– Гнездо, где цель?

– Подходит к перекрёстку у складов. Внимание… остановился.

Я видел это место с закрытыми глазами, запахи сами рисовали образы в мозгу. Перекрёсток, от которого расходились три переулка. Все три мы перекрыли ещё днём, и перекрыли красиво: не блокпостами, не магией, упаси Бездна, магию тварь чует, как я чую шашлык. Просто «прорвало трубу». Просто «идёт замена кабеля». Просто перевёрнутая фура с гнилой капустой, вокруг которой даже мороку было бы противно идти.

Воронин лично утверждал каждую декорацию. У человека, я подозреваю, погиб в душе театральный художник.

– Что он делает?

– Стоит перед фурой. Смотрит, – голос оператора дрогнул. – Командир, у меня по картинке… он реальный. Дождь с капюшона течёт. С плеч брызги летят. Вот сейчас – переступил, ботинком в лужу, всплеск пошёл, круги… Датчик массы на люке под ним сработал. Восемьдесят два килограмма. Это не морок! Ходит кто-то плотный, с весом.

– Никто и не обещал вам привидение, – сказал я. – Дальше.

– Разворачивается. Пошёл… – пауза, щелчок, – пошёл по единственному открытому маршруту. Прямо к центральному двору «Визита». Прямо к вам, командир.

– Вот и славно, – сказал я. – Всем постам: режим «камень». Не дышать, не колдовать, не думать о белых обезьянах. Снайперам – ждать команды. Он должен быть полностью открыт, до последней складочки на плаще. Кто выстрелит раньше, тому лично оторву руки и вставлю обратно не той стороной. Чтоб в следующий раз целился ими лучше.

– Принято, – сухо сказал Гаранин. И добавил, уже тише: – Удачной охоты, Альфа.

Я вжался спиной в мокрый кирпич арки и стал слушать.

Сквозь дождь я разобрал звуки. Размеренные шаги, метр десять, как по метроному. Тяжёлые ботинки, всплеск, всплеск, всплеск. Ровно посередине каждой лужи.

Девятьсот лет весь мир услужливо расступался перед ним, оставляя один-единственный открытый путь. К еде.

Но сегодня на тропе его буду ждать я.

Гастрономическая Сводка.

[Блюдо подано. Приятного аппетита, Альфа. Рекомендация: не делиться.]

«И не собирался», – подумал я. Капкан ещё не захлопнулся, но пружина уже пела.

Он вошёл во двор так, как входят к себе домой. Не оглядываясь, тяжёлые ботинки давили лужи с равнодушием асфальтового катка.

Я шагнул из тени арки и встал у него на пути.

Дождь молотил по асфальту. Вывеска «В_ЗИТ» трещала над головой, неон дёргался в агонии, заливая двор розовым светом дешёвого стрип-клуба на пенсии.

Красивая декорация для последнего ужина. К несчастью для вторженца, ужинать сегодня буду я.

Нападать сразу я не стал. Девятьсот лет опыта против моих восемнадцати, тут сначала щупают, потом бьют. Я лениво хлопнул себя по карманам дедовского пальто, изобразив вселенскую тоску курильщика.

– Слышь, друг. Закурить есть?

Фигура остановилась. Капюшон качнулся, и во тьме под ним затлели два жёлтых огонька.

Вертикальные зрачки. Ага, они. Знакомые до зубовного скрежета, мы уже поиграли с ними в гляделки над тушкой Адлера.

А потом он заговорил, и я насторожился.

Голос звучал мужской, но интонации в нём пели. Мягко и плавно, без единой звериной хрипотцы. Так разговаривают воспитатели в детском саду и мошенники по телефону.

– Я не курю. Дым пахнет пожаром. А огонь сжигает то, что должно расти, – капюшон склонился набок. – Почему вы, волки, всегда хотите всё сжечь?

Мои уши дёрнулись под капюшоном. Раз, другой.

«Вы, волки». Он говорит о моём роде. Стоп. Откуда у древней твари, которая девять веков дрыхла в гробу у Адлера, лирика уровня паблика «Мудрость Вселенной»? Древние духи Бездны изъясняются просто: голод, кровь, месть, отдай печень, сука. Словарный запас у них как у коллектора. А этот рассуждает, как обиженный флорист, у которого волки потоптали клумбу. А потом ещё и обоссали.

[Чёрный Желудок]: Деликатес разговаривает. Рекомендация: не разговаривать с едой. Остынет.

Я мысленно рыкнул на Желудок и качнул подбородком в сторону комбината.

– Завод через дорогу дымит круглые сутки, а ты в его сторону даже не смотришь. Затерпел? Так что философию оставь. Ты далеко от дома, приятель. Адлер сдох. Гроб твой опечатали. Что ты забыл в этом клоповнике?

Мужчина не ответил сразу. Он поднял голову и обвёл взглядом гостиницу. Медленно, этаж за этажом, окно за окном, будто пересчитывал спящих. Взгляд зацепился за тёмное окно на третьем этаже и вернулся ко мне.

– Мне всего лишь хотелось тепла, – сказал он, и в певучем голосе прорезалась обида. – Но этот город сложили из мокрых камней и холодных сердец. Даже в самом большом твоём доме, Волк, женщины плачут в темноте. Скажи мне… почему ты так боишься быть бедным? Или ты прячешься за стальными люльками и каменными заборами, потому что тепла на тех, кто рядом, у тебя не хватает?

Внутри у меня что-то щёлкнуло. Тихо, как первый камешек перед лавиной.

Стальные люльки. Это очередная поэтическая метафора или…

Да какие, к Бездне, стальные люльки? Про люльки, которые Лизка сделала для Волчат, знали человек десять. И всё они за барьером. Дикий Хищник вылез из склепа недавно назад, он физически не мог… Откуда?

И почему его вообще волнует, боюсь ли я бедности? Тварей из Бездны финансовая грамотность не интересует, у них вся ипотека выплачена ещё при Батые.

Логика скрипела и не сходилась. Каша. Полная каша в его словах, но ингридиенты были странные.

– Складно поёшь, – процедил я. – В саркофаге риторику изучал?

Фигура шагнула вперёд. Полшага, не больше. И я увидел то, от чего шерсть на загривке встала дыбом: капли дождя огибали его лицо. Не разбивались о кожу, а сворачивали в сантиметре от неё, будто брезговали. Или боялись.

– Девочка, – протянул он, и капризная нота в голосе резанула слух. Уязвлённое эго сочилось из-под капюшона. – В жёлтом дождевике. Она так плакала, Яр… Она шла по лужам и думала, что её ребёнок не нужен великому Альфе. Потому что у неё нет титула. Нет пафосного герба. Нет породы, – жёлтые зрачки сузились в бритвенные щели. – Скажи мне, Волк. Неужели твои законы Стаи настолько изголодались, что ты сожрёшь собственного щенка, лишь бы породистые суки спали спокойно?

Холод рухнул мне в желудок и разлился по позвоночнику.

Ублюдок назвал меня по имени. Он знал про жёлтый дождевик, цитировал Соню. Дословно.

Пазл не складывался. Я ожидал, что Хищник шёл сюда жрать, а он пришёл… предъявлять.

Я что-то упускаю. Что-то огромное. Прямо сейчас.

[Чёрный Желудок]: Внимание. Состав деликатеса не соответствует заявленному на этикетке. Провожу повторный анализ…