Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 3 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Все посмотрели на Диану. Диана посмотрела на свой живот.

– Светящаяся шаурма, – произнесла она замогильным голосом. – Я СЪЕЛА твоего ребенка, Яр. Во сне. Как пельмень. Я думала, это метафора!

А дальше комната как по волшебству разделилась на фракции.

Валерия хлопнула в ладоши. Громко, дважды, как на премьере в опере.

– Это эволюционный прорыв! – Ее академический тон дал трещину, сквозь которую хлестал чистый восторг. – Межвидовой перенос эмбриона с полной перестройкой мана-каркаса реципиента! Без хирургии! Без отторжения! За одну ночь! Елена Викторовна, ваша медсестра совершила то, над чем ведущие лаборатории бились бы десятилетия! Я настаиваю на присвоении ей докторской степени. Посмертно… в смысле, заочно. Кем она у вас работала⁈

– Ассистенткой реанимации, – слабо ответила Андреева. – Ставила капельницы и утки меняла.

– Ах, утки! Это великолепно! – Лера была в экстазе.

А Железная Леди Северогорска героически удерживала лицо каменным. Спина прямая, подбородок тверд. Но я видел, как в ее глазах дымится и сгорает вся классическая медицина. Губы ее беззвучно шевелились, и я почти читал по ним: «плацентация… невозможно… энергетический перенос… тридцать лет практики… коньяк остался в клинике».

– Стоп. Стоп-стоп-стоп! – Диана вдруг схватилась за голову, и её пушистые белые уши в ужасе прижались к волосам. Глаза расширились до размеров блюдец. – Яр! Мы же близнецы! У нас одна ДНК! Если я вынашиваю твоего ребенка… он же родится дебилом! С тремя глазами, без мозгов и с хвостом на лбу! Вы что наделали, извращенцы⁈ Я не буду рожать плод инцеста!

Валерия закатила глаза с таким видом, будто ей, доктору наук, пришлось объяснять таблицу умножения первокласснику.

– Диана, твои познания в биологии оскорбляют мой интеллект, – вздохнула Паучиха. – Успокойся и перестань истерить. Ребенок не унаследует от тебя ни единого лишнего гена.

– В смысле⁈ Он же во мне сидит! И мою ману жрет!

– И что? Ты выступаешь исключительно в роли суррогатной матери, – менторским тоном отчеканила Валерия, продолжая завороженно водить сканером вокруг её светящегося живота. – Суррогатная мать не добавляет плоду свой генетический материал. Эмбрион сформирован из ДНК Ярослава и этой вашей… медсестры-новатора. Ты для него просто элитный инкубатор с климат-контролем. Высокотехнологичная теплица, если переводить на твой язык агронома.

Диана неуверенно моргнула, пытаясь переварить услышанное.

– Теплица? То есть… мы с ним родственники, но не так?

В диалог включилась Андреева.

– Именно. В обычной медицине такое практикуется сплошь и рядом, – сухо добавила она. – Есть реальные случаи гестационного суррогатного материнства, когда у жены критические проблемы со здоровьем, и эмбрион соглашается выносить сестра мужа. Или даже мать. Это безопасно и генетически безупречно.

– Да-да! – кивнула Валерия, делая пометки на планшете. – Волчонок будет гибридом Волка и Кицунэ. От тебя он получит только защиту, питание и, возможно, дурной характер, но это уже издержки воспитания. Так что никакого инцеста, выдыхай.

– Элитный инкубатор… – медленно повторила Диана. Ужас на её лице мгновенно испарился. Уши снова встали торчком, а глаза сузились, приобретая до боли знакомое, хищно-коммерческое выражение. Она перевела взгляд на меня: – Ярик. То есть, я сдаю свой эксклюзивный авторский живот в аренду⁈ И мы это даже не обсудили⁈

Анжелика тем временем искрила. Буквально: с кончиков ее волос срывались фиолетово-черные искорки и гасли в воздухе. Моя Старшая жена стояла, скрестив руки под грудью, и мучительно искала мишень для гнева.

С мишенью было тяжко. Софья сбежала. Кицунэ развоплотилась. Диана… Диана стояла со своим светящимся пузом, задранной футболкой и лицом жертвы телефонных мошенников, и орать на нее было все равно что орать на пострадавшую в ДТП.

– Я хочу официально заявить, – процедила Анжелика, – что в этом доме невозможно спокойно выносить первенца. То демоны, то медсестры, то… это. Яр, если через месяц беременным окажется дед Корней, я уезжаю к маме.

– Твоя мама сказала, что не хочет нас видеть, дорогая, – я вспомнил сложные разговоры по телефону с сударыней Голубевой. В отличие от бати, который принял решение дочери, Матриарх рода Голубевых отказывалась разговаривать с нами наотрез.

– Ради такого случая заведу новую, – сухо произнесла Анжела.

Диана-Водяра единственная не паниковала. Она подплыла к Мелкой, мягко положила прохладную ладонь на светящийся живот, прислушалась. Лилии на ее платье распустились.

– Здоровенький, – сообщила она своим певучим голосом и улыбнулась так светло, что комната немного остыла. – Сильный. Ему там нравится. Диана, у тебя очень уютное Ядро, кто бы мог подумать.

– Спасибо, Лужица, ты всегда умеешь поддержать, – огрызнулась Мелкая, но живот прикрыла ладонью. Машинально. Защитным жестом, которого сама не заметила. А я заметил.

Диана-Водная отошла в сторону, и к ней тут же приблизилась Андреева.

– Диана, – сказала она, силой удерживая всё свое хирургическое самообладание.

– Мама. – тон Лужицы стал суше. – Какие люди. Что, Минздрав прислал проверку?

– Минздрав прислал маму. – Андреева окинула ее профессиональным взглядом. – Как ты… тут? В этом зверинце?

Диана-Лужица помолчала. Я видел, как в ее глазах проворачиваются жернова: год обид, золотая клиническая клетка, побег, все несказанное.

Она могла ударить словом сейчас очень больно, и все в комнате это знали, и Андреева знала лучше всех, потому и стояла так прямо, как стоят под расстрелом.

– Лучше, чем когда-либо, – сказала Лужица наконец. Просто, без яда. – Прикинь, мам. Тут кормят, тут весело, тут меня никто не запирает. И никакой Макс Арсеньев не таскает меня по клубам, потому что ему надо перед друзьями похвастаться невестой.

Они смотрели друг на друга. Потом уголок рта Железной Леди дрогнул, самую малость, на миллиметр.

– Живот посмотрю после завтрака, – сказала она. – Если ты… не против.

– Договорились, – буркнула Диана. И добавила тише, глядя в сторону: – Кофе тут варят лучше, чем у тебя в ординаторской. Оставайся, оценишь.

Больше на эту тему никто ничего не сказал. У Андреевых свой язык, и переводчик им не требовался.

А потом я совершил ошибку. Я расслабился.

Потому что Диана-Мелкая перестала пялиться на живот, и я увидел, как меняется ее лицо. Шок стек с него, как вода. Уши встали торчком. Глаза сузились и заблестели. Хвост, еще минуту назад висевший мочалкой, распушился и заходил из стороны в сторону.

Так выглядит моя сестра, когда видит легкую добычу.

– Так-так-та-а-ак, – протянула она, и я почувствовал, как у меня заранее заболела голова. – Минуточку. Давайте-ка прикинем расклад. Внутри меня, – она ткнула пальцем в живот, – находится единственный и неповторимый Наследник великого клана Волковых. Драгоценный. Незаменимый. Охраняемый лично моим организмом двадцать четыре на семь, без выходных и обеденных перерывов.

– Ди.

– Не перебивай, я оглашаю прейскурант. – Она уперла руки в бока и приняла дерзкую позу, которую явно репетировала для другого случая, но грех было не использовать. – Мой аристократический организм не работает бесплатно суррогатной мамочкой! Итак. Пункт первый: две толстовки, которые ты мне и так должен, теперь превращаются в четыре. Инфляция плюс амортизация.

– Какая амортизация⁈

– Меня растянет, Яр! Я буду круглая! Пункт второй: черешня. Три ведра. Не в сезон. Мне теперь положено, я ем за двоих, и второй из едоков, между прочим, твой. Пункт третий: полное, безоговорочное освобождение от тренировок деда Корнея. Никаких окопов, никаких отжиманий, никакого «Мелкая, тридцать кругов вокруг периметра». Я в положении. В стратегическом положении.

Из коридора донесся возмущенный рокот подслушивающего Корнея:

– Беременных под Выборгом в восемьдесят четвертом…

– НЕ СЕЙЧАС, ДЕДА! Пункт четвертый, финальный: процент. Скромные пятнадцать процентов от доходов клана на весь срок аренды этого замечательного помещения. – Она похлопала себя по животу. – Помещение элитное, с охраной, отоплением и видом на лучшее Ядро города. Односпальное, но жилец не жалуется.

Я обвел взглядом комнату. Валерия записывала. Записывала, я не шучу, она конспектировала условия сделки с пометкой «прецедент». Андреева смотрела на Диану со сложным выражением, в котором профессиональный ужас мешался с уважением. Анжелика перестала искрить и издала звук, подозрительно похожий на сдавленный смех. Водяра улыбалась безмятежно, как человек, у которого попкорн всегда с собой.

Я, Ярослав Волков. Сын Безумного Бога. Альфа Северогорска. Высший Хищник, переваривший этой ночью хвост девятисотлетнего демона. Стратег, выстроивший безупречную трехслойную операцию с живцом, ловушкой и подставной гостиницей.

Медсестра с библиотекой бульварных романов обошла все мои замки, перепрятала моего наследника, обыграла меня на моем же поле и растворилась в тумане, оставив записку с извинениями. А моя собственная сестра только что выставила мне счет за аренду своего живота.

Я медленно поднял руку закрыл ладонью лицо. Альфа-фейспалм.

[Чёрный Желудок: Зафиксировано тактическое поражение. Противник: медсестра, 21 год, дефицит железа. Рекомендация: пять процентов и два ведра, торгуйтесь, Альфа. И да. Ромашку всё-таки лучше заварить.]

– Десять процентов, – глухо сказал я сквозь пальцы. – И оба ведра черешни привезут к обеду.

– Двенадцать, и ты читаешь моему пузожителю вслух. – Диана победно оскалилась. – Я чую от твоих рук запахи книг про «Нежного Орка», Яр. Даже не отпирайся.

Анжелика все-таки расхохоталась. Пламя в ее волосах погасло само собой.

Я тихо выдохнул и прислонился плечом к косяку, чувствуя, как удушливый жар ревности и злобы в комнате окончательно сменяется привычным домашним шумом.

Что ж. Если разложить ситуацию на сухие цифры, и закрыть глаза на нюансы, то стратегически я остался в огромном плюсе.

Во-первых, третий Волчонок жив, здоров и упакован в самый надежный сейф, который только можно представить – в прожорливый Желудок моей вредной сестрицы. Там его не достанет ни одна столичная проверка, ни один бродячий монстр.

Во-вторых, Огонёк успокоилась. Главный триггер в лице Софьи испарился, цель для праведного пирокинеза исчезла, а сердиться на побитую Мелкую у Анжелики не выйдет при всем желании. Семейный кризис, грозивший разнести половину Логова, прикрыли веником за долю секунды.

И в-третьих… я медленно сжал и разжал левую ладонь. Под кожей все еще приятно покалывало от тепла сожранного лисьего хвоста. Древняя магия девятисотлетней Кицунэ уже укладывалась в топке моего Желудка, раскладываясь на формулы, спектры и защитные алгоритмы.

Я изучу её маскировку вдоль и поперек. Лично вставлю эти лисьи фокусы в защиту Логова, укреплю плиты Демида и сетку Лизы.

В следующий раз никакая хитрая лиса со своими японскими балалайками, будь у нее хоть двадцать хвостов, не просочится мимо моих ворот незамеченной. Моя крепость станет по-настоящему непробиваемой.

Поражение принимаю спокойно, даже Волк не всегда приносит добычу после охоты. Потери возмещены, выводы сделаны, а Стая стала только сильнее.

Что касается Софьи… Лиса такое же территориальное животное, как и Волки. Она ушла из наших охотничьих угодий и скорей всего постарается найти себе землю для кормления.

Но мир тесен, а Северогорск тем более. Материнский инстинкт штука упрямая. Рано или поздно она вернется. Хотя бы для того, чтобы издалека посмотреть, каким зверем вырастет её лисенок.

И тогда мы обязательно закончим наш прерванный разговор. Но уже по моим правилам.

На 1 день возьму перерыв, но следующая прода будет двойной

Глава 14
Мясорубка Уложения

Воронин, ИО главы Северогорского КМН

До прибытия столичной Мясорубки Уложения оставалось семь минут.

Воронин, конечно, об этом ещё не знал. Он сидел в полумраке кабинета, глушил третью чашку остывшего кофе и чувствовал себя почти гением.

За окном моросило. Уныло, по-северогорски. Зато на столе лежало золото.

Не буквально, разумеется. Физическое золото Воронин держал в другом месте, вместе с ключами от холодных криптокошельков. На столе лежали распечатки, ради которых его люди три недели рисковали шкурой, воруя телеметрию из лабораторий Медведевых.

Паучиха, конечно, параноик. Но и на параноиков находится свой жучок.

Воронин перелистнул страницу и нервно облизнул губы.

Отчет по девчонке. Медсестра Софья, ноль магического образования, Ядро уровня «зажечь спичку с третьей попытки». И внутри неё клубится аномальная энергия, от которой у датчиков плавились кристаллы.

А вот и свежее донесение наружки. Ночью означенная медсестра вышла из особняка Волковых своим ходом. Сенсоры зафиксировали всплеск первородной энергии Бездны. Класс S. Подчёркнуто. Три восклицательных знака от дежурного оператора, у которого, судя по почерку, тряслись руки.

А дальше самое интересное. Слежка потеряла объект через сорок секунд. Девчонка растворилась в тенях, как будто её никогда не было.

– Надул, – прошептал Воронин в пустоту кабинета. – Наглый мохнатый мерзавец меня надул.

Желтоглазый монстр до сих пор был жив. И более того, с комфортом проводил время в особняке Волковых. А он, Воронин, выделял под операцию «ликвидации» Чистильщиков, подписывал бумаги, замазывал аномалии в отчетах перед Столицей. Соучастник, называется. По самые уши.

Он откинулся в кресле и уставился в потолок с жёлтым разводом от прошлогоднего потопа.

Расклад был простой и мерзкий, как вся его жизнь.

Сдать Волковых Столице – повышение, перевод, тёплое кресло. Но Ярослав оторвёт ему голову раньше, чем столичные чиновники обмусолят приказ. Волк такие вещи чует. Волк вообще всё чует.

Промолчать и закрыть глаза на девку? Значит стать пожизненным рабом. Носить, образно говоря, розовые шорты в ромашку до самой пенсии. Воронин передёрнулся. Про шорты он старался не вспоминать.

Значит, нужен третий вариант. Тонкий. Такой, чтобы сожрать и Волковых, и бюджет, и при этом сохранить голову на плечах.

– Думай, Воронин, – сказал он себе. – Ты же крыса. А крысы выживают там, где дохнут львы.

И тут дождь замолчал.

Не перешёл в морось, а именно замолчал, разом, как будто кто-то вычеркнул его из текста.

Воронин замер с чашкой у рта. В кабинете повисла сухая, клиническая тишина. Такая бывает в операционных и в нотариальных конторах.

Потом зашевелились бумаги.

Разбросанные по столу папки сами собой поползли друг к другу и выстроились в идеально ровные стопки. Углом к углу. По алфавиту. Кофейное пятно на дубовой столешнице, гордость и позор трёх лет службы, побледнело и исчезло без следа.

Грязное окно очистилось в одно мгновение, будто с него содрали плёнку. И Воронин увидел небо.

Свинцовые тучи над Северогорском расходились. Не как обычно, рвано и неохотно, а идеальным геометрическим кругом. С циркульной точностью.

– Нет, – просипел Воронин. – Нет-нет-нет.

С неба падал пергамент.

Белоснежные листы с золотыми имперскими печатями медленно, торжественно опускались на грязную брусчатку площади, укрывая её, как первый снег. Прохожие задирали головы и на всякий случай разбегались. Правильно делали.

А потом на площадь бесшумно опустилась карета.

Колёса из светящегося канцелярского воска. Лошадей нет. Вместо них экипаж тянули два голема, собранных из старых судебных томов. Один на ходу шелестел страницами, как будто зачитывал приговор.

Воронин почувствовал, как мундир становится ему велик. Прямо сейчас, в реальном времени. Стресс сжигал его быстрее любой диеты.

Он знал этот почерк. Весь Департамент знал его.

Архимаг Ксения Тьери. Хранительница Имперского Чистовика. Мясорубка Уложения, как ее прозвали.

Дверь кабинета открылась с сухим, безупречным щелчком. Воронин мог поклясться, что запирал её на ключ.

Потёртый линолеум под порогом дрогнул и потёк, превращаясь в идеально ровный красный ковёр. Ковёр Закона стелился сам, услужливо, до середины кабинета.

По нему вошла она.

Высокая, худая, в вызывающе алом платье со шлейфом. Белые волосы уложены в строгую причёску секретарши. Капли уличной сырости застыли в воздухе вокруг неё, не смея коснуться ткани.

В глазах Архимага бежали строчки. Мелкий шрифт Уложений КМН, живой, шевелящийся. В руке она держала массивное гусиное перо.

Ксения Тьери обвела кабинет взглядом оперной дивы, которую заманили в привокзальный туалет.

– Даже воздух в этом кабинете пропитан орфографическими ошибками, – сказала она. – Воронин, вы хуже, чем пьяный писарь.

– Ваше Превосходительство… – Воронин вскочил. Одновременно с этим он очень плавно, очень незаметно, спрятал папку с данными Паучихи под стол. – Какая честь…

Ксения даже не посмотрела в его сторону. Лениво, почти скучая, она сделала пером короткий росчерк в воздухе.

Папка в руках Воронина осыпалась серым пеплом. Весь компромат, все три недели работы, все надежды на тёплую Столицу – горстка пыли на брюках.

– Не сорите на рабочем месте, – сказала Ксения.

Она прошла к его креслу и села. Кресло скрипнуло, дёрнулось и поспешно поменяло форму под её осанку – из продавленного чиновничьего насеста в нечто, отдалённо напоминающее трон.

Строчки в её глазах побежали быстрее.

– Вы думаете, в Столице сидят идиоты, Воронин? Что у вас в Северогорске происходит? У вас есть ровно три минуты, чтобы предоставить мне чистовой вариант дела. Иначе я внесу вашу фамилию в графу «Расходные материалы».

Воронин судорожно сглотнул. Лицо покрылось липким потом. Мундир, кажется, стал ему тесен.

Спокойно. Он чиновник в четвёртом поколении. Врать под давлением – семейное ремесло.

– Ваше Превосходительство, произошла досадная техническая ошибка! – Голос почти не дрожал. Почти. – Монстр ликвидирован силами Чистильщиков, в отчёте всё зафиксировано, аномалия локализована и…

Ксения небрежно скривила губы.

Строчки Уложений в её глазах вспыхнули алым. Она лениво занесла перо и вычертила в воздухе, прямо перед его лицом, одно-единственное слово.

«ПРАВКА».

Невидимая стальная удавка сжала горло. Воздух вокруг Воронина стал стерильным, разреженным, непригодным для лжи и, кажется, для дыхания тоже. Он хрипел, а язык дёргался сам, помимо воли, выталкивая изо рта то, что Воронин предпочел бы унести в могилу.

Впрочем, могила теперь маячила подозрительно близко.

Он рухнул на колени. Прямо на красный ковёр Закона.

– Волков!.. – выдавил он. – Ярослав Волков нагло обманул Комитет! Забрал себе особняк барона Адлера со всеми его тайнами, я подписал передачу, у меня не было выбора, он бы мне шею свернул прямо в кабинете!

Слова лились потоком, отвратительно правдивые.

– Мои люди украли данные из лаборатории Медведевой! Телеметрию! Там медсестра, Софья, простая девка, а в ней Бездна, S-класс, она вчера ушла из особняка и растворилась, наружка её потеряла, кицунэ жива и слилась с этой девкой, монстр не ликвидирован, я всё замазал в отчётах!..

Он всхлипнул. Где-то на заднем плане сознания четвёртое поколение чиновников Ворониных дружно переворачивалось в гробах.

– И я… я собирался… – Слёзы, настоящие, солёные, покатились по щекам. – Собирался шантажировать Волка этими данными! Или сдать его в Столицу! Выторговать перевод! Кресло! Тёплое кресло, Ваше Превосходительство, я просто хотел тёплое кресло!..

Ксения слушала с лёгким, почти научным интересом. Перо порхало в воздухе, аккуратно записывая каждое его слово на светящемся пергаменте, парящем рядом. Алый шлейф лениво колыхался у ног рыдающего чиновника.

Воронин закончил и бессильно уткнулся лбом в пол. Пол, между прочим, кристаллизовался и был теперь идеально чист. Хоть какая-то компенсация.

Ксения поставила под свитком размашистую подпись. Пергамент звякнул, рассыпался золотыми искрами и улетел куда-то вверх, сквозь потолок, в архивы Столицы.

Она поднялась. Красный ковёр Закона начал бесшумно сворачиваться следом за её каблуками, как верный пёс.

У двери она обернулась и поправила безупречную причёску.

– Стилистически ваш донос оформлен отвратительно, Воронин. Но фактология верна. – Строчки в её глазах на миг замерли. – Хотели использовать моё перо для своей грязной войны? Что ж. Вы получите свою редактуру.

Перо в её пальцах блеснуло, как скальпель.

– Но сначала я лично займусь этим вашим мохнатым Альфой. И изловлю эту так называемую кицунэ. Уж больно у них почерк неровный.

Дверь закрылась с тем же безупречным щелчком.

Воронин остался лежать на стерильном полу, лишённом пыли, кофейных пятен и последних остатков его достоинства. За окном снова пошёл дождь, робко, словно спрашивая разрешения.

Где-то на другом конце города Ярослав Волков ещё не знал, что охота на него официально открыта.

А Воронин лежал и думал только об одном: успеет ли он похудеть до состояния, в котором забьется в самую узкую щель? Где его никто не найдёт.

Спустя час. Поместье Соболевых

Воронин ввалился в кабинет графа Соболева с грацией тонущего человека, хватающего спасательный круг. То есть некрасиво, шумно и с брызгами.

– Граф! Мы пропали!

Дверь стукнула о стену. С мокрых туфель на шелковый персидский ковер потекла грязная северогорская жижа.

После промозглой улицы кабинет ударил по нему теплом. Янтарный свет, тяжелые портьеры, потрескивание камина. Пахло сандалом, выдержанным бренди и, едва уловимо, теплым мехом.

Здесь даже воздух был дорогой. Воронин в своем обвисшем мундире почувствовал себя бациллой, парящей в чистом воздухе.

– Тьери в городе! – выпалил он с порога. – Она была у меня в кабинете! Она применила Редактуру, граф! Она всё знает! Про Софью, про Бездну, про особняк Адлера! Она сотрет нас! В рудники! В графу «Расходные материалы»!

Ответила ему тишина.

Граф Соболев сидел в кресле у камина спиной к двери и даже не обернулся. Домашний халат винного цвета, поверх лежала небрежно наброшенная мантия из черного соболя. Мех блестел в свете огня, словно разлитая нефть.

На коленях графа лежал зверек. Живой соболь, сытый, лоснящийся, с черными глазами-бусинами. Он поднял острую мордочку и уставился на Воронина.

Воронину показалось, что зверек его мысленно взвесил, оценил и забраковал.

Граф неспешно взял с серебряного блюдца пинцетом кусочек сырого мяса и поднес его соболю. Зверек с урчанием вцепился зубами, раздирая волокна с тихим, аккуратным хрустом. Соболев так же неспешно вытер пальцы шелковым платком.

– Воронин, – произнес он тихим, мурлыкающим голосом. – Тише. Вы так громко кричите, что Прокурор нервничает.

– П-прокурор?..

– Мой соболь. – Граф почесал зверька за ухом. – Я назвал его так, потому что он тоже маленький, пушистый и грызет глотки строго по закону природы. А когда он нервничает, в нем просыпается жажда крови. Проверять не рекомендую.

Прокурор в подтверждение оскалил крошечные клыки, окрашенные красным.

– Впрочем, для домашних можно просто Проша, – мягко произнес граф. – Если вы заслужите его доверие, сможете его так называть.

– П-понял, – сглотнул Воронин, нервно глядя на соболя.

Зверек смотрел на него таким жгучим взглядом, словно хотел сказать: назовешь меня Прошей, мышь, проглочу вместе с хвостом, не жуя.

– Сядьте, – продолжил Соболев. – И, ради всего святого, не топчитесь на ковре. Тьери уберет за собой чернила, у нее это профессиональное. А вот вашу северогорскую грязь мне придется отмывать долго. Персидский шелк, Воронин. Ему триста лет. Он пережил две войны и один пожар, но вас может и не пережить.

Воронин на цыпочках, что при его комплекции выглядело жалко, добрался до кресла напротив и рухнул в него.

Кресло было мягким, как объятия. Предательски мягким. В таких креслах люди расслабляются и подписывают что попало.

– Ваше Сиятельство, вы не понимаете, – зашептал он, наклоняясь вперед. – Это не рядовая инспекция. У нас сама Ксения Тьери. Мясорубка Уложения, как её прозвали в Столице. Она приехала на карете из канцелярского воска. Ее тянули големы из судебных томов. Она… она вычеркнула дождь, граф. Просто вычеркнула. Дождь!

– Дождь в этом городе давно напрашивался, – заметил Соболев. – Одобряю.

– Она заставила меня говорить правду! – Голос Воронина сорвался на писк. – Всю! Я стоял на коленях и выкладывал ей всё, как гимназист на исповеди! Про Волкова, про особняк, про украденные данные Паучихи, про кицунэ! Столица прислала ее по наши души, я уверен, кто-то донес, кто-то из моих же людей, и теперь…

Соболев рассмеялся.

Смех у него был мягкий, ласкающий, как мех. От такого смеха хотелось одновременно расслабиться и проверить, на месте ли бумажник.

– Столица прислала, – повторил граф с наслаждением. – Какой же вы наивный, Воронин. Это даже трогательно. Как ребенок, который верит, что деньги приносит банк.

– Но…

– Ксению Тьери вызвал сюда я.

Воронин замер с открытым ртом.

– Вы?..

– Я. Хотя сама она, разумеется, об этом не догадывается, и я вам настоятельно рекомендую не просвещать ее на этот счет. – Соболев поднялся из кресла. Движение вышло бесшумным, без единого лишнего жеста. Проша плавно перетек с его коленей на плечи и устроился там воротником. – У меня есть покровители в столичном Департаменте. Достаточно было положить на правильный стол правильную сводку по Северогорску. Дальше бюрократия сделала всё сама. Она вообще прекрасный механизм, если знать, где подмазать.

Он подошел к столику с графином и налил себе бренди. Соболь на плече внимательно следил за янтарной струей, поводя усами.

– Тьери – это мой личный подарок нашему мохнатому Альфе, – сказал граф. – С доставкой на дом. Без обратного адреса.

– Подарок?.. – Воронин промокнул лоб рукавом, потому что платок остался где-то в кабинете, вместе с достоинством. – Граф, при всем уважении… вы хоть понимаете, кого вы позвали? Она же не разбирает, кто свой, кто чужой! Она и меня чуть не стерла! Вместе с фамилией…

– И правильно бы сделала, между нами говоря. Вы в последнее время работаете отвратительно. – Соболев пригубил бренди. – Но нет, Воронин, я прекрасно понимаю, кого позвал. В этом вся прелесть.

Граф вернулся к камину, но садиться не стал. Он стоял, глядя в огонь, и рассеянно поглаживал соболя на плече. Зверек жмурился.

– Скажите, Воронин, вы когда-нибудь видели, как охотится волк?

– Э-э… В документальном смысле?

– В любом. Волк воет на всю тайгу. Гонит добычу, ломится через бурелом, берет своё зубами и злостью. Вся тайга знает, что Стая вышла на охоту, за версту. Волк силен, спору нет. Но он глуп в самом главном: он не умеет быть незаметным. – Граф сделал паузу. – А теперь посмотрите на соболя.

Прокурор, будто по команде, приподнялся на плече хозяина и застыл. Идеально неподвижный, гибкий, с глазами-бусинами, в которых плясал огонь камина.

– Соболь убивает молча, – мурлыкнул Соболев. – Жертва узнаёт об охотнике в тот момент, когда зубы уже сомкнулись на горле. И даже тогда, заметьте, соболь остается очаровательным и пушистым. Из него шьют мантии для королей, Воронин. Из волков шьют коврики для прихожих.

Воронин сглотнул. Крыть было нечем.

– К слову, о размерах. Медоед, наш ближайший родич по Крови, на вид тоже слаб и мал, – продолжал Соболев. – Но держит в страхе всю Африку. Как и Росомаха всю Сибирь. Вот она, сила Куньих. Улавливаете?

– Да-да, господин. А Тьери… – начал он.

– А Тьери – это наше идеальное перо. – Граф повернулся к нему, и в янтарном свете его улыбка стала почти жуткой. – Понимаете, в чем ее ценность? Ее нельзя подкупить. Совсем. Я проверял, поверьте, через третьих лиц и с большим тактом. Она фанатик Уложения. Реальность для нее – это черновик, полный ошибок, а себя Ксюша видит редактором с правом стирания.

– И это… хорошо?

– Это восхитительно, Воронин. Неподкупный человек предсказуем. Продажного нужно постоянно перекупать, следить, чтобы его не перекупили другие, это утомительно и дорого. А фанатику достаточно показать пальцем на орфографическую ошибку. И он сам, бесплатно, с искренним рвением, сотрет ее из текста. – Граф улыбнулся. – А Волковы, друг мой, это целая чернильная клякса на весь разворот. Беглая кицунэ. Наследник Бездны. Укрывательство аномалии S-класса. Тьери увидит это и вычеркнет весь Клан из Чистовика Империи собственной рукой. Нам даже не придется пачкать лапы.

Соболь на его плече лениво потянулся, выгнув спину и вытягивая лапы. Совершенно, кстати, чистые лапы.

Воронин почувствовал, как паника внутри него начинает нехотя уступать место расчету.

– А… потом? – осторожно спросил он. – Когда она… вычеркнет?

– О, вот теперь вы задаете правильные вопросы. – Соболев снова сел в кресло, и Проша стек к нему на колени. – Потом самое скучное и самое прекрасное. Бумажная работа. Клан Волковых ликвидирован за укрывательство аномалии. Земли конфискованы. Скважина Бездны, – граф произнес эти слова так, как гурман произносит название десерта, – остается бесхозной. А бесхозное имущество, согласно Уложению, передается благонадежному Клану с безупречной репутацией. Столичный начальник нашей дорогой Ксении подпишет передачу, не читая. Он мне должен. Много и давно.

– Соболевым, – прошептал Воронин.

– Соболевым, – подтвердил граф. – А некий исполняющий обязанности главы местного КМН за содействие следствию получит наконец свой долгожданный перевод в Столицу. Кабинет с окнами на набережную. Я лично прослежу.

Набережная. Воронин почти увидел ее. Чистую, сухую, без единого демона и без единого Волкова в радиусе тысячи верст.

– Что от меня требуется? – спросил он, и голос его впервые за вечер не дрожал.

Соболев наклонился вперед. Проша на его коленях приподнял голову и зашипел в сторону Воронина, тихо и очень доходчиво.

Мягкий бархат в голосе графа исчез. Осталась сталь.

– Всё просто. Первое: не смейте лгать Тьери. Никогда. Ни в мелочах, ни в главном. Она сотрет вас на месте, и я, честно говоря, даже не буду возражать, потому что лгущий вы бесполезны. Ей нужна правда? Прекрасно. Кормите ее правдой. Правильно нарезанной, правильно поданной, в правильном порядке.

– Быть ее идеальным помощником, – кивнул Воронин.

– Испуганным, услужливым помощником. Испуг, кстати, изображать не придется, у вас талант. Второе: скормите ей правильные отчеты. Все аномалии, все всплески, все грехи Волковых. Направьте ее перо прямо к Логову. Пусть каждая строчка ее протокола пахнет волчьей шерстью.

– А третье?

– Третье. – Граф погладил соболя, и тот перестал шипеть. – Держите ухо востро на лисьи проказы. Беглая девка-кицунэ где-то в городе или рядом с ним. Мне нужно знать, где она прячется. Раньше всех.

– Зачем? Если Тьери и так сотрет Волковых…

– Затем, Воронин, что кицунэ – наш главный фитиль для этой бочки с порохом. – Соболев улыбнулся, и на секунду его улыбка стала неотличима от оскала Прокурора. – Тьери нужна неопровержимая улика. Живая, дышащая, девятихвостая улика, выношенная под крышей Волковых. Найдем лису – и дело закрыто раньше, чем Альфа успеет зарычать. Не найдем… что ж, тогда всё затянется, а затянутые дела имеют свойство срываться. Я не люблю, когда дела срываются. Проша тоже не любит.