Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 3 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Я опустился ниже. Обнюхал живот, медленно, обстоятельно, как таможенный пёс, нашедший интересный чемодан.

Софья не дышала. По-моему, она даже моргать перестала. Стояла, зажмурившись, красная от ключиц до корней волос, и в её голове наверняка бешеным калейдоскопом крутились обложки всех прочитанных романов разом.

Там, внутри, под слоем тепла и ускоренного материнского пульса, билось второе – маленькое, наглое, ровное. Крошечный сгусток Бездны стучал с упрямством часов. И плевать он хотел на всех Кицунэ этого мира.

[Чёрный Желудок: Телеметрия объекта «Наследник». Жизненные ритмы в норме. Энергетический фон плода стабилен. Угроза выкидыша: отсутствует.]

[Рекомендация: добавить в рацион носителя гранатовый сок. И перестаньте нюхать. Это уже четвёртый круг.]

Я выпрямился. Софья открыла один глаз. Потом второй.

– Ч-что там?.. – выдохнула она. – С ним всё…

– Жить будет, – сказал я. – И он, и ты. Пей гранатовый сок, он в холодильнике, нижняя полка. И жди.

– Сколько ждать?

– Пока я не убью того, кто хочет вами поужинать.

Я вышел. За спиной плита встала на место с тихим, окончательным вздохом, как крышка сейфа.

Стеллаж с бургундским выглядел как обычно. Даже моё собственное чутьё, обшарив стену, доложило: пусто. Камень. Вино. Ничего интересного.

Идеально.

Про самый нижний уровень подвала не знал никто, кроме нескольких жителей дома. Здесь, под фундаментом, в тёплой земляной темноте, раскинулось главное корневище Игорька – узловатое, багровое, размером с вагонное депо.

Оно дышало. Медленно, глубоко, всем своим разросшимся под Северогорском телом: за время мутаций баобаб оплёл город сетью полых корней, как метрополитен, который никто не проектировал, не согласовывал и не смог бы закрыть на ремонт.

Я положил ладонь на кору и потянулся мысленно – так, как учила Диана. «Представь, что здороваешься с очень большой собакой, которая тебя любит, но может случайно сесть».

Игорёк. Заводская окраина. Общество целителей. Быстро.

Ответ пришёл волной тёплого, туповатого дружелюбия и запахом погреба. Дерево уточнило – не словами, образами: тот адрес, где вкусно пахнет самой разной магией?

Именно.

Толстенный корень передо мной с влажным хрустом раскрылся, как бутон плотоядного цветка. Внутри лоснилась гладкая, скользкая от древесного сока поверхность. Пахло, врать не буду, погребом деда-самогонщика. Диана права. Надо будет заставить его проветривать.

Я шагнул внутрь без брезгливости. Брезгливость – роскошь травоядных.

Корень сомкнулся за спиной. Секунда темноты, тишины…а потом стенки тоннеля сократились, и меня выстрелило вперёд с ускорением, от которого у обычного человека остановилось бы сердце, а у Софьи час назад чуть не остановилось всё сразу.

Меня несло прямо под спящим городом, под фонарями, под патрулями КМН, под всеми, кто думал, что контролирует Северогорск.

Хвост Кицунэ довольно заворочался в Желудке, отдавая жаром в кончики пальцев.

[Черный Желудок: Усвоение 12%. Там еще 8 штук осталось. Хочешь добавку?]

Хочу.

Я улыбнулся в темноте и выпустил Призрачные Когти. Пространство вокруг лезвий тихо, вкусно затрещало по швам.

Восемь хвостов, лисичка. У тебя осталось восемь.

А у меня всё ещё был отличный аппетит и целая ночь впереди.

Общество Целителей

Паркет в кабинете Андреевой был хорош. Дубовый, штучный, уложенный ёлочкой, отполированный до состояния «в меня можно смотреться перед казнью». Наверняка стоил как крыло областной больницы.

Тем приятнее было смотреть, как он вспучивается горбом и лопается с треском.

Багровый корень Игорька вылез посреди кабинета, как самый уродливый в мире тюльпан, раздвинул доски, плюнул фонтаном земли на персидский ковёр – и выпустил меня. Я вышел из него неторопливо, в облаке сырой земли и дымящей Бездны, в парадном пальто Корнея. Мои глаза густо заливала чернота.

Вход в хату по стилю на девять из десяти. Балл снял за запах погреба.

Елена Викторовна Андреева, Железная Леди Северогорска, гроза интернов и томографов, сидела за столом в три часа ночи – белый костюм, безупречная укладка, графики на мониторе и бокал коллекционного коньяка в руке.

Бокал она уронила. Коньяк «Двин» тысяча девятьсот лохматого года разлился по документам государственной важности янтарной лужей.

– Доброй ночи, Елена Викторовна, – сказал я, стряхивая с плеча щепку её паркета. – Не вставайте. Я ненадолго. Кстати, как продвигается импортозамещение титановых цепей в вашем изоляторе? Слышал, старые кто-то порвал. Вандализм какой-то, честное слово. Куда катится город.

Веко у неё дёрнулось. На кончиках пальцев затлела синяя магия, вытягиваясь в форму острого скальпеля.

– Волков, – произнесла она голосом, которым обычно сообщают родственникам плохие новости. – Ты в курсе, сколько стоил этот паркет?

– Вычтите из алиментов.

Прелюдии я не люблю. Прелюдии для тех, у кого есть время и совесть. У меня заканчивалось первое и никогда не было второго.

Я пересёк кабинет в два шага, упёрся кулаками в столешницу и наклонился. Древесина под моими руками жалобно скрипнула.

– Софья, – сказал я. – Ваша ассистентка. Наивная девочка с дефицитом железа и IQ, с библиотекой про нежных орков. Кто-то оплодотворил её моим украденным биоматериалом. Кто-то, у кого был доступ к криохранилищу, к оборудованию для процедуры и к её медкарте. Кто-то, кому очень хотелось получить ручного Волчонка в пробирке. Я перечислил три пункта, Елена Викторовна. Хотите, угадаю, кто подходит под все три?

Что-то в её лице… пошло не по сценарию.

Я ожидал холодной усмешки. Ожидал «и что ты мне сделаешь». Ожидал даже торга – «отдай мне образцы плода, и разойдёмся». Андреева умела торговаться, стоя по колено в проблемах.

Вместо этого она нахмурилась. Искренне, недоуменно, как хирург, которому сообщили, что он забыл в пациенте зонтик.

– Какая процедура? – переспросила она. – Волков, что ты несёшь? Софья в декрет не подавала, анализов не сдавала… Стоп. Она беременна? От тебя?

Рука её при этом (надо отдать должное рефлексам старого военно-полевого хирурга) уже плыла под столешницу. К тревожной кнопке.

– Давите, – разрешил я великодушно. – Мне всё равно надо было размяться.

Она надавила.

Двери разлетелись через четыре секунды. Хорошее время, элита. Четверо гвардейцев-санитаров в белой броне, в руках сверкнули магические клинки, у каждого на перчатках уже разгорались усыпляющие печати.

Я даже когти выпускать не стал. Невежливо резать людей в чужом кабинете, там и так паркет испорчен.

Я просто перестал сдерживать ауру.

Хвост Кицунэ, доваривающийся в Чёрном Желудке, добавил в неё девять веков чужой злобы – и получившаяся волна прокатилась по кабинету, как взрывная. Четверых элитных бойцов впечатало в стены с сочным хрустом штукатурки. Секунду они висели, как магниты на холодильнике, потом медленно, с достоинством, стекли на пол и остались лежать живописной композицией «утро после корпоратива».

[Чёрный Желудок: Нейтрализовано целей: 4. Затрачено усилий: как отогнать муху. Калорий не получено. Скука.]

– Дышат, – отметил я, перешагивая через ближайшего. – Живые.

Андреева побледнела – но не встала, не побежала, не завизжала. Сидела прямо, сжав подлокотники, и смотрела на меня взглядом патологоанатома, прикидывающего, с какого разреза начать.

Стальная женщина. Охотно верю, что Диана-Лужица её беспрекословно слушалась, когда была маленькой и ещё верила во взрослых.

Я обошёл стол и навис над ней. Положил ладони на подлокотники её кресла, отрезая пути к отступлению, и наклонился к самому лицу.

А потом шумно, по-звериному, втянул воздух.

Коньяк. Усталость – застарелая, месяцами копленная. Антисептик. Дорогие духи, нанесённые в семь утра и давно сдавшиеся. Под всем этим бьется пульс. Ровный. Чуть учащённый, страх есть, страх живой, честный, но ни единого сбоя, который выдаёт ложь. Дар Валерии, одолженный у паучихи, развернул её самость передо мной, как кардиограмму на столе.

[Чёрный Желудок: Анализ объекта «Тёща (сомнительно)» завершён. Ложь: не обнаружена. Уровень искреннего недоумения: 100%. Дополнительно обнаружены: коньяк, хроническое недосыпание, подавленная тоска по дочери. Злой умысел: отсутствует. Вердикт: она не в курсе, Шеф.]

Я замер.

Так. Это было неправильно. Это ломало всю стройную, красивую, логичную версию, с которой я сюда прибыл на подземном гиперлупе.

– Алхимия, – прорычал я, отступая на полшага. – Ты накачала себя блокаторами. Ты знала, что я приду читать тебя, и подготовилась.

– Мальчик. – Андреева поднялась из кресла. Медленно, держась за стол, но подбородок вздёрнула так, что я почти услышал хруст шейных позвонков. Веко у неё дёргалось, пальцы искрили синим, но голос был твёрдым, как операционный стол. – Я тридцать лет режу людей, чтобы они жили. Я стерва, я циник, я торгую медицинским иммунитетом, как барыга семечками, и я однажды по молодости продала данные пациента, чтобы купить клинике второй томограф, – да, было, не горжусь. Но я Врач. – Слово вонзилось между нами, как скальпель в кафель. – Оплодотворить неопытную девчонку генетикой Бездны без её согласия? Втёмную? Зная, что плод с вероятностью девяносто процентов разорвёт её изнутри к третьему триместру? – Её передёрнуло, брезгливо, всем телом. – Это не преступление, Волков. Это халтура. Грязная, подлая, непрофессиональная халтура. Я за такое заживо вскрою. Хочешь оскорбить меня – обвини в жадности. В бесчеловечности. В том, что я плохая мать, – тут я даже спорить не буду. Но не смей обвинять меня в нарушении врачебной клятвы!

Её глаза сверкнули.

Мы стояли друг напротив друга. Она – с дёргающимся веком и синими искрами. Я – с очень неприятным ощущением, что стройная версия только что скончалась на операционном столе, не приходя в сознание.

Если не она, то кто? У кого ещё был доступ, оборудование и мотив…

В кармане пальто зазвонил телефон. Не отводя взгляда от Андреевой, я достал устройство и бросил взгляд на экран.

Валерия. Три ночи. Паучиха никогда не звонила без причины. У неё, в отличие от нормальных людей, не было потребности в общении. Я принял вызов.

– Ярик. – Голос Леры был ровным, академическим, как всегда. Но под ровностью что-то дрожало. Та особая, редкая нота, которая появлялась у неё только при виде действительно выдающегося биоматериала. Смесь научного экстаза и того, что у обычных людей называется ужасом. – Я в усадьбе Адлера. Мои люди нашли скрытую лабораторию. И да, зафиксируй время, я официально впечатлена. Барон был мошенником и мистиком, но в подпольной химерологии… моё почтение, талант.

– Лера, короче.

– Короче. – Пауза. Шелест бумаг. – Софья ходила к Адлеру. Записи приёмов, биометрия, всё здесь. Он вышел на неё месяца полтора назад. Судя по стенограммам, пел ей про «помочь удержать Альфу», «доказать, что твоё Ядро выдержит», «он поймёт, что ошибался». Классическое внушение через развешивание лапши по наивным девичьим ушкам. Процедуру оплодотворения проводил он. Здесь, в этой лаборатории. Твоё семя из криохранилища выкрала сама Софья – пробирка с надписью «болотная выхухоль», очень мило, – а Адлер предоставил технологию.

Андреева, слышавшая каждое слово – я не потрудился отойти, – медленно опустилась обратно в кресло и потянулась к бутылке. Я её не осуждал.

– Это раз, – продолжала Лера, и дрожь я в её голосе усилилась. – Теперь два. Ярик, слушай очень внимательно, потому что это меняет всё. Адлер не идиот, он понимал, что обычная девушка плод Бездны не выносит. Ей нужен был стабилизатор мана-каркаса. Буфер между её Ядром и агрессивной генетикой плода. И он его вживил. Здесь протокол ритуала, я держу его в руках.

– Что он вживил, Лера? – хрипло произнес я.

– Фрагмент ауры. Донорский. – Она втянула воздух. – Он срезал его с существа, которое спало у него в саркофаге. Ярик, внутри Софьи – кусок Кицунэ.

Телефон хрустнул у меня в руке. Экран пошёл паутиной трещин.

Пазл сложился. Нет, не сложился даже, а захлопнулся, с лязгом медвежьего капкана, и все зубья вошли точно в меня.

Кицунэ не охотилась на Соню. Не выслеживала деликатесный плод по запаху, как я думал, как я построил на этом всю операцию. Девятихвостая шла за куском собственной души. За частью себя, украденной, пока она спала, и вшитой в мана-каркас глупой медсестры. Вот почему она обходила ловушки. Вот откуда иллюзии знали, куда бить. Вот почему тварь читала наши позиции у отеля, как открытую книгу, – она смотрела изнутри. Через частицу себя. Через Соню.

Возможно, слушала каждое слово, сказанное при ней.

Возможно – мысль обожгла холодом, – уже не просто слушала. Девятьсот лет. Такая тварь умеет ждать и умеет просачиваться. Сколько там осталось от Сони и сколько уже от Лисы?

А я… Я, гениальный стратег, Высший Хищник, гроза Северогорска.

Я собственными руками пронёс Софью и кусок древнего демона мимо всех барьеров. Мимо щитов Демида. Мимо рун на воротах. По корням Игорька, в обход любой защиты, в самое сердце Логова. И запер в комнате с идеальной мана-изоляцией. Прямо под спальнями моих беременных жён.

Я не спрятал Соню от Кицунэ.

Я оставил ей дверь открытой и постелил коврик «Добро пожаловать».

[СИСТЕМА: ⚠️ КРИТИЧЕСКАЯ УГРОЗА. Пересчёт сценариев завершён. Вторжение в Логово: неизбежно. Расчётное время: неизвестно, возможно – уже. Приятного аппетита, Шеф… хотя сегодня, похоже, жрать будут нас.]

Паника – это для травоядных. То, что залило меня изнутри, было холоднее: чистый адреналин, разложенный по полочкам. Список действий вспыхнул в голове сам, за долю секунды.

Пункт первый списка сидел напротив и наливал себе коньяк.

– Ярик? – тревожно позвала трубка голосом Леры. – Ты там чем хрустишь? Что-то случи…

– Дуй в Логово. Бегом. Захвати всё для полостной мана-хирургии.

Я сунул останки телефона в карман, шагнул к столу и взял Елену Викторовну Андрееву, главу Общества Целителей, Железную Леди Северогорска, под мышку. Как папку с документами. Бутылку она, к её чести, не выпустила.

– ВОЛКОВ! – взвизгнула она, брыкаясь. – Поставь меня на место! Это похищение должностного лица! Это статья! Я напишу…

– Да хоть лично Императору напиши! – рявкнул я, разворачиваясь к торчащему из паркета корню. – У меня в Логове три жены с Наследниками под сердцем, и через час их, возможно, будет оперировать девятихвостый демон, без анестезии и клятвы Гиппократа. Одна из них к слову твоя дочь. Мне нужен лучший хирург города. Так что какой бы хреновой матерью ты не была, поздравляю, ты прошла собеседование.

Она перестала брыкаться. Профессионал.

– Донорская аура? Вшитая в Ядро беременной? – деловито уточнила она уже на весу, поправляя укладку свободной рукой. – Мне понадобится моя укладка из сектора «Альфа-Ноль»…

– Всё, что понадобится, притащит Паучиха. Вдохни.

– Зачем вдох…

Корень Игорька раскрылся нам навстречу влажным багровым зевом, и я прыгнул внутрь вместе с тёщей, коньяком и остатками своей веры в собственную гениальность.

Зев схлопнулся. Сокращающиеся стенки мигом разогнали нас до скорости, от которой у Андреевой вырвалось короткое и совсем не медицинское слово.

Под спящим Северогорском, в кромешной живой темноте, корень нёс нас домой на бешеной скорости.

Счёт шёл на секунды. И я очень, очень надеялся, что где-то там, в комнате без окон, всё ещё мирно улыбается фанатка «Нежного Орка».

А не нечто с девятью хвостами.

Глава 12
Колыбельная для агента Пипетки

Тишина в «пятизвездочном склепе» стояла такая, что Софья слышала собственное сердцебиение. И пищеварение. И, кажется, даже рост волос.

– Так, – сказала она вслух, потому что молчать в этой тишине было страшнее, чем говорить. – Подведем итоги, Людмила Огурцова. Ты хотела принца? У тебя есть принц. Оборотень, красавец, глава клана. Правда, вместо кольца он подарил тебе бункер, а вместо «я люблю тебя» обнюхал, как таможенная овчарка. Но в романах пишут, что мужчины не умеют выражать чувства. Вот он и не выражает. Вообще. Никак. Уже которую неделю.

Голос глох, будто стены его проглатывали. Ни эха, ни отзвука. Софья поежилась и продолжила рассуждать, загибая пальцы.

– Плюсы. Кровать шире, чем вся моя съемная комната. Душ с шестью режимами, один из которых называется «тропический ливень». Спасибо, в тропическом ливне я сегодня уже побывала. Холодильник, набитый едой, как будто меня откармливают. – Она осеклась, покосилась на живот и решила эту метафору не развивать. – Гранатовый сок, целых шесть бутылок. Это же почти забота? Будем считать, что забота. В моем положении выбирать не приходится.

Она встала и прошлась вдоль стены, ведя пальцем по холодному камню.

– Минусы. Окон нет. Дверь открывается только снаружи. Дизайн интерьера в стиле «дорогая усыпальница фараона». И этажом выше живет беременная женщина с огненной магией, которая мечтает сделать из меня шашлык. – Софья вздохнула. – С другой стороны, в общежитии медучилища соседки были хуже. Те огнем не плевались, но борщ мой жрали. Тут борщ весь мой. Очко в пользу склепа.

Взгляд зацепился за книжную полку. Софья подошла и застыла.

«Мой Нежный Орк». Все семь томов. Включая восьмой, бонусный, «Орк и колыбель», который она сама еще не читала, потому что жаба душила отдать за него семьсот рублей.

– Очень смешно, – сообщила она полке. Уголки губ дрогнули сами собой. – Кто-то тут у вас с юмором. Ставлю на белобрысую с хвостом.

Она вытащила восьмой том, взвесила в руке и вдруг почувствовала, как ноги подкашиваются. Не от страха. От усталости, которая копилась сутки и теперь обрушилась разом, как снег с крыши. Отель, желтые глаза в тумане, крик Дианы, чудовищная скорость корня под землей, черные глаза Ярослава над ее животом. Организм выставил счет за все сразу.

Софья доползла до кровати, зарылась в одеяло и прижала книжку к груди, как в детстве плюшевого зайца.

– Стены тут метровые, – пробормотала она, засыпая. – Сам сказал: даже он снаружи меня не учует. Значит, и та тварь не учует. Я в домике. Я в самом крепком домике на свете…

Мысль растворилась, так и не успев подойти к логическому финалу. Софья провалилась в сон, глубокий и черный, как колодец.

Музыка заиграла в третьем часу ночи.

Она не просочилась сквозь стены, потому что эти стены не преодолел бы и артобстрел. Она родилась прямо в воздухе. Тихие, заунывные переборы струн звучали в подвальной комнате-клетке, где им неоткуда было взяться. Сямисэн плакал где-то очень далеко и одновременно у самого изголовья, и каждая нота дрожала, как натянутая жила.

Температура рухнула. Иней пополз по горлышкам бутылок с гранатовым соком. Дыхание спящей Софьи вырывалось изо рта облачками пара.

Под потолком вспыхнул огонек. Фиолетово-синий, он лениво проплыл над кроватью и погас. За ним второй. Третий. Огни разгорались и таяли, разгорались и таяли, отмеряя такт чужой колыбельной.

Софья села.

Глаза ее открылись, но девушка не проснулась. Взгляд остекленел и смотрел сквозь стену, сквозь фундамент, сквозь землю, куда-то туда, откуда звала музыка. Лицо разгладилось. Ни страха, ни мыслей. Она откинула одеяло, спустила босые ноги на ледяной пол и даже не вздрогнула.

Восьмой том «Орка» соскользнул с кровати и шлепнулся обложкой вверх. Нарисованный орк нежно прижимал к груди колыбель. Никто на него не посмотрел.

Софья подошла к базальтовой плите. К той самой двери, о которую, по замыслу Демида, должен был обломать зубы взвод боевых магов. К замкам, которые Ярослав считал самой надежностью.

Плита ее узнала.

Руны Демида мигнули, вчитались в мана-каркас стоящей перед ними девушки, нашли там знакомую, родственную, древнюю подпись и почтительно погасли. Камень вздохнул и отъехал в сторону сам, услужливо, как швейцар перед хозяйкой.

Софья вышла.

Логово спало, словно прикрытое невидимым пологом, который опустился на усадьбу вместе с туманом.

Софья прошла винный погреб. Бутылки бургундского проводили ее равнодушными отражениями в боках. Поднялась по лестнице. Скрипучие ступени не издали ни звука.

На кухне, выпрямившись на стуле, спала Иллириэль. Эльфийка, которая просыпалась от падения снежинки на крышу и держала под подушкой четыре ножа, сейчас дышала ровно и глубоко, и пальцы ее безвольно лежали на рукояти клинка, так и не сомкнувшись.

В комнате у оружейной храпел дед Корней. Дробовик покоился поперек колен. Единственный глаз бегал под веком: деду снился Выборг, восемьдесят четвертый год, и даже там, во сне, он не слышал шагов босых ног за стеной.

Руны-Датчики Лизы, ее хитрые сигналки из звездного железа, натянутые по всем коридорам, пропускали Софью, как пропускают своих.

Софья ничего этого не видела. Она шла. Парадная дверь распахнула перед ней створки, впустив в холл запах дождя.

Двор встретил ее ливнем. Вода хлестала по плитам, разбивалась о них в ледяную пыль, за секунды промочила рубашку насквозь. Софья не почувствовала. Она ступала босиком по затопленному камню, и холод обтекал ее, не смея прикоснуться. Впереди, за пеленой воды, чернел кованый забор, и над ним мерцал, переливался, дышал фиолетовый купол барьера.

Корни Игорька оплетали ограду сплошным багровым узлом. Днем эти корни ловили ворон на лету и однажды сожрали дрон службы доставки вместе с пиццей. Сейчас, при приближении Софьи, они дрогнули, обмякли и расползлись в стороны, освобождая дорогу.

Огромное дерево склонялось перед тем, что зрело в её Крови. Перед Высшим Хищником корни капитулировали без единого выстрела.

Софья подошла к решетке вплотную. По ту сторону забора, в клубящемся сером тумане, стоял зверь.

Черно-рыжий, огромный, он не шевелился вовсе, и дождь проходил сквозь него, не касаясь шерсти. Восемь хвостов стелились за спиной, как дым. Девятый обрывался обгрызенным обрубком. Желтые глаза горели ровно и низко, светом очень старых свечей.

Софья остановилась напротив. Их разделяли прутья решетки и купол маны. По меркам этой ночи, ничего не разделяло.

Зверь заговорил. Голос его не тревожил воздух. Он рождался сразу внутри головы, тихий шепот, шелест шелка по лезвию.

– Не бойся. Впрочем, ты и не боишься. Ты спишь. Так даже честнее: наяву вы, люди, все время лжете, а во сне вам лгать лень.

Хвосты шевельнулись, разгоняя туман.

– Ты боялась чудовища, но открою секрет, девочка. Та кицунэ умерла давно. Века назад. От нее осталась лишь я, тень без воли и самости, которая гналась за последним украденным клочком себя. За тем клочком, что зашили в тебя, как контрабанду в подкладку.

Зверь наклонил голову. В желтых глазах не читалось ни злобы, ни голода. Только усталость, отполированная столетиями до зеркального блеска.

– Я могла бы выпотрошить тебя и забрать свое. Но знаешь, что я поняла, когда этот… – лиса аж задохнулась от возмущения, – молодой нахал отгрыз мне хвост и проглотил, причмокивая? Что цепляться дальше не за что. Прятаться бессмысленно, Молодой Волк рано или поздно возьмет след. Старая лиса свое отбегала, но она… не хотела бы закончить воротником. А ты… В тебе уже растет буря, и мой огонь уже вплетен в твой. Вас не разделить, не убив обоих. Так зачем резать, если можно соткать полотно? Пора явиться на свет новой кицунэ. Молодой.

Звериная морда растянулась в подобие ухмылки.

– С этой минуты свою судьбу решаешь ты сама. Никаких больше вердиктов от альф, докторов и баронов. Забавно выйдет: они все решали, кем тебе быть, а точку поставила я. Последняя шутка старой лисы. Мы, лисы, без шутки даже умирать не садимся.

Зверь поднял тяжелую лапу и прижал ее к барьеру снаружи. Фиолетовая мана зашипела под подушечками.

Софья, не выходя из транса, подняла руку и приложила ладонь к куполу изнутри. Зеркально. Точно напротив.

Барьер, обязанный жечь, испепелять и поднимать тревогу на всю усадьбу, пропустил ее ладонь в себя, как теплая вода.

Очертания зверя, и без того туманные, начали размываться. Черно-рыжий туман сорвался с его шкуры и хлынул сквозь прутья, сквозь купол, сквозь дождь, ввинчиваясь в ладонь Софьи. Он вливался в нее ровным, мощным потоком, и с каждой секундой зверь по ту сторону бледнел, истончался, распускался на пряди. Последними погасли желтые глаза. Показалось, или в самом конце они прищурились от удовольствия, словно после хорошей шутки.

Туман впитался без остатка. И Софья вспыхнула.

Серебристо-фиолетовый свет залил двор, пробился сквозь ливень, окрасил мокрый камень в цвета северного сияния. Тело ее перестраивалось на ходу, стремительно и безболезненно, как перестраивается мелодия, перетекая из минора в мажор.

Уши поползли вверх. Вытянулись, заострились, прошли сквозь мокрые волосы двумя чуткими лисьими треугольниками. Губы приоткрылись, и во рту с тихим хрустом выдвинулись клыки, тонкие и длинные. Лицо разгладилось, кожа засветилась изнутри, будто под ней зажгли лампу.

Усталая, зареванная медсестра стерлась, и проступила кто-то другая: тоньше, ярче, опаснее.

А за спиной развернулись хвосты.

Они соткались из сгустков фиолетового света, один за другим, взметнулись веером и опали, качнув Софью назад. Она переступила босыми ногами, удерживая равновесие под непривычным весом. Восемь хвостов струились за ней, длинные, призрачные, пушистые даже на вид.

Девятый торчал коротким обрубком, отросшим едва наполовину.

Память о чужом укусе передалась по наследству вместе со всем остальным.

…Свечение погасло. Сямисэн оборвался на полуноте, словно музыканту дали по рукам.

И Софья проснулась.

Транс слетел мгновенно, как сдернутая простыня. Она стояла босиком под проливным дождем, посреди двора, в мокрой насквозь рубашке, и совершенно не помнила, как здесь оказалась.

Первым делом она отметила странности. По пунктам, как учили в реанимации.

Пункт первый: ей не было холодно. Ливень лупил ледяной, а внутри разливалось ровное, уютное тепло, будто она проглотила солнце и оно прижилось.

Пункт второй: за спиной что-то висело. Тяжелое. И оно шевелилось. Причем, что характерно, шевелилось в такт ее мыслям.

Пункт третий: во рту что-то мешало. Она осторожно провела языком по зубам и наткнулась на клыки. Язык замер.

– Так, – сказала Софья очень спокойно. Голос прозвучал незнакомо: глубже, звонче, с легкой бархатной вибрацией. – Без паники. Это сон. Стресс, беременность, гормоны, надо просто соленых огурчиков навернуть и всё пройдет. Сейчас я посмотрю вниз, увижу обычную лужу, и в ней будет обычная я.

Она посмотрела вниз.

Из лужи на нее глянула девушка с острыми лисьими ушами, горящими желтыми глазами и веером призрачных хвостов за спиной. Девушка была, чего уж скрывать, ослепительно красива. Даже обрубок девятого хвоста смотрелся не увечьем, а дерзким дизайнерским решением.

Софья подняла руки и ощупала лицо. Отражение повторило. Пальцы наткнулись на клык. Отражение наткнулось тоже.

Она набрала полную грудь воздуха.

Визг, который огласил окрестности, поднял ворон с деревьев в радиусе трех кварталов, разбудил сторожевого пса на заброшенном заводе и, кажется, был зафиксирован сейсмографами.

Софья зажала рот ладонью, но визг уже перешел в нечто среднее между рыданием и, внезапно, смехом. Потому что хвосты от ее визга распушились и встали дыбом, все восемь с половиной, и в луже это выглядело так глупо и так восхитительно, что не засмеяться было невозможно.

– Мамочка, – выдохнула она, глядя на желтоглазую красавицу в отражении. Внутри гудела сила, огромная, теплая, ее собственная. – Девочки в общежитии не поверят.

А потом добавила, тихо и почти мстительно, вспомнив холодный вердикт черных глаз:

– Тонкокостная, значит. Ну-ну.

За воротами, там, где недавно стоял зверь, туман уже разошелся. На мокрой земле осталась одинокая проплешина сухого места, по форме подозрительно напоминающая ухмыляющуюся лисью морду.

Первое, что выяснила Софья о жизни с девятью хвостами: ходить с ними невозможно.

Она сделала шаг по мокрым плитам, и хвосты качнулись назад всей своей призрачной массой, потащив ее за собой, как парашют десантника при боковом ветре. Софья взмахнула руками, устояла, сделала второй шаг. Хвосты обиженно мотнулись влево. Ее занесло, босая пятка проехала по скользкому базальту, и лишь чудом она не села в лужу, из которой на нее двадцать секунд назад смотрело желтоглазое нечто.

– Спокойно, – прошипела она сквозь новые клыки. – Ты медсестра. Ты ставила капельницы в движущейся скорой. Ты справишься с собственной… кхм… кормой.

Уши на макушке прижались от грохота ливня. Она чувствовала их так же ясно, как пальцы: два перепуганных треугольника, которые норовили сложиться и спрятаться в волосах. Каждая капля лупила по перепонкам барабанным боем. Мир вообще стал оглушительным: дождь ревел, водосток захлебывался, где-то за три квартала истошно брехала собака, и Софья слышала, как у собаки от лая заходится сердце.

Ужас-то какой…

Третий шаг. Четвертый. На пятом что-то щелкнуло. Не в теле, в голове. Тело вдруг само поняло, зачем ему этот веер за спиной. Хвосты распустились, поймали равновесие и заработали, как шест канатоходца. Софья прошла по кромке бордюра, узкой, как больничный подоконник, и не покачнулась ни разу.

– Ой, – сказала она с уважением.

Пункт второй повестки обнаружился следом. Ей не было холодно. Совсем. Ливень стоял стеной, рубашка облепила тело, а внутри гудело тепло. Нет, даже так: внутри нее гудела печь. Ровный, мощный, горячий поток разливался от солнечного сплетения к кончикам пальцев, и дождь, долетая до кожи, словно извинялся и стекал побыстрее.

Софья подняла руку и посмотрела на пальцы. Что-то в этом потоке просилось наружу. Просилось вежливо, но настойчиво, как кот в пять утра.

– Ну допустим, – прошептала она и разрешила.

На кончиках пальцев вспыхнуло фиолетовое пламя. Пять аккуратных язычков затанцевали под дождем, и капли, падая в них, испарялись с тихим шипением.

Огонь не жегся. Он грел ладонь изнутри и снаружи. И явно гордился собой.

Софья издала странный звук, который сама назвала бы как «восторженное кудахтанье», и торопливо сжала кулак. Пламя послушно погасло.

– Так. Так-так-так. У меня из рук идет огонь. У меня из рук идет огонь, а я не сплю. – Она поймала себя на том, что улыбается во все клыки, и испугалась собственной улыбки. – Соня, прекрати. Приличные люди не радуются, когда мутируют.

Из дома, приглушенно, сквозь стены, доносился разброд разноголосицы. Грохнуло что-то тяжелое, проскрипели колеса, хриплый голос деда Корнея требовал доложить диспозицию, а другой голос, ледяной и вежливый, отвечал, что диспозиция спала стоя, чего с ней не случалось триста лет, и это заслуживает отдельного разбора.

Обитатели Логова выкарабкивались из морока медленно, вязко, как из наркоза. У Софьи оставались минуты.

Она попятилась от крыльца в тень оранжереи. И уперлась спиной во что-то большое и живое.

Софья обернулась и задохнулась.

Багровая ветка толщиной с ее запястье висела в воздухе в сантиметрах от лица. Игорёк. Тот самый баобаб, который проглотил ее сегодня, который жрал дронов и ловил ворон. Ветка тянулась к ней из темноты медленно, преувеличенно медленно, как тянут руку к незнакомой собаке.