Текст книги "Это всё из-за тебя (СИ)"

Автор книги: Анна Никитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

На кладбище светло и тихо. Могилки обнесены выпавшим ночным снегом, только тропинку посередине посыпали песком. Голые деревья покачиваются от ветра, на одном из которых сидит черная ворона и громко каркает. При виде меня она взмахивает крыльями, издает последний крик и улетает.

Я держусь по правую сторону, как и нарисовано на карте от руки моим братом, но все равно заблуждаюсь среди могил и только через полчаса, когда встречаю сторожа, наконец-то нахожу могилку моего отца.

Его место на самом краю правового ряда. Огорожено черным маленьким заборчиком с кучей вензелей и лоз с лавандой. Эту любовь он привил и мне. Наша любовь на двоих, как шутили мы с папой. Тут уже есть лавочка и стол. И черный матовый памятник, на котором есть надпись, фотография и дата. Самая страшная дата для ребенка, который любит своих родителей.

Дата рождения, дата смерти. Провожу по злосчастным цифрам, которые врезаются в подушечки пальцев. Они, словно шипы розы, больно колют в районе груди. Смахиваю с них снежинки. И с фотографии. Тут он еще молодой. Улыбается. Легкие кудрявые завитушки на волосах. Очки на переносице. Светящие лучезарные карие, как сейчас помню, глаза. И зеленый свитер, который на размер ему больше был. Но главное, мы с братом у мамы выпрашивали этот подарок для папы от нас. Он был темно-болотного цвета. Какой-то непонятной вязки. Но нам с братом показался таким уютным, что на размер было плевать. Свои копилки даже разбили, но нам не хватало денег. А папа узнал и добавил своих карманных денег нам ночью под шумок. И утром мы радостно визжали и бежали к маме, крича о том, что у нас есть вся сумма на этот свитер. Помню, с какой гордостью мы его ему дарили. И как он его примерил. Он, правда, был большим, но папа его носил. Знаете, не тогда, когда даришь подарок, тебе говорят «спасибо» и откладывают на полку, а действительно носят. Пусть на размер больше, пусть он не такой теплый, но ведь подарен с большой любовью.

И эта фотография, сделанная прям в его день рождения, сейчас стоит тут. Я даже очертания её помню. Старая квартира. Фоном служил настенный ковер. Папа сидит в кресле, в только что надетом свитере и держит нас с Димой на руках. Это была самая первая фотография. Мы все втроем улыбаемся. А за кадром мама расставляет на стол салаты и смеется, чтобы мы дали папе отдохнуть и слезли с него, наконец. Дедушка фотографирует, а бабушка причитает новостям по телевизору. Это была атмосфера любви и семейного счастья.

– Папа… – выдыхаю, опустившись на корточки рядом с его могилкой. Любимую лаванду я, конечно, не нашла, хоть и весь интернет-магазин ночью перерыла, но любимые бордовые розы нашла и сейчас укладываю их на могилу. – Прости, что к тебе не приходила. Твоя дочь такая дура, папа, – слезы сами катятся из глаз. – Прости, что тебя предала. Прости, что отказалась от тебя. Прости, пап… Я так легко поверила, что ты убийца. – плачу уже навзрыд. Руки и щеки леденеют. Но мне так важно выговориться, и я выговариваюсь. Рассказываю все, наплевав на холод. И только когда легче становится, отпиваю горячий чай из термоса.

– …Но сейчас я рядом с Димкой. Папа, какая у тебя растет замечательная внучка. Она удивительная девочка. Такая светлая, искренняя, как ангелочек. Она такая умная, что порой я удивляюсь её сообразительности в полтора года, – рассказываю папе, отпивая еще горячительного напитка.

– Ты знаешь, я теперь всегда буду тебя навещать и рассказывать все о себе, и просить твоего совета. Знаю, что ты мне поможешь. Вот даже сейчас я рассказала тебе все. И знаешь, пап, мне стало легче. Знаешь, я чувствую, что я на верном пути. Знаю, что ты меня не осуждаешь. И знаю, что ты мне поможешь. Поможешь ведь, пап? – задаю вопрос в небеса.

– Неожиданно… – раздается за спиной голос. Я оборачиваюсь и даже не могу пошевелиться, когда мужчина проходит мимо меня и укладывает на могилу моего отца такие же темно-бордовые розы. Только его букет в два раза больше моего букета. А самое неожиданное, что это отец Кирилла.

– Для меня тоже. – очнувшись, поднимаюсь с лавочки и равняюсь с мужчиной. – Вы знали моего отца? – спрашиваю Германа Константиновича.

– Да. Мы дружили, – отзывается отец Кирилла. – Я, твой отец и твой отчим были лучшими друзьями. Пока твоя мама не поставила ему ультиматум, чтобы мы прекратили общаться. Мы прекратили дружбу на время. Я уважал чувства твоего отца к твоей матери. Он её очень любил, – рассказывает Герман Константинович. – Общение возобновили, когда она его вместе с Юрой предала, – не стесняясь в выражениях, рассказывает отец Кирилла. – Она предала его любовь, пойдя на поводу у Юры и своего отца. Хотя я предлагал ей помощь и уверен был, что Витя сможет выпутаться из этой ситуации. Только ведь она отказалась от моей помощи тогда. И Юра её быстро окрутил.

– А можно подробнее о моем отчиме и о деле папы рассказать? – интересуюсь у отца Кирилла.

– Ну что ж, тогда этот разговор не для кладбища, – выдает отец Кирилла. – Пойдем, тут в двух кварталах есть кафе. И согреешься, и спокойно поговорить сможем. И я соглашаюсь. Прощаюсь с папой. Даю обещание вернуться.

В кафе мы оказываемся быстро и усаживаемся за самый дальний столик на втором этаже.

– Юра всегда помышлял легким заработком. Он никогда не хотел работать, но хотел получать миллионы. А у твоего деда они были. Когда Юра увидел твою мать, он очень просил меня рассказать о ней и познакомить. Я отказывался, потому что знал чувства к твоему отцу. Ну, а потом они случайно встретились на совместном празднике. Только вот мама твоя уже была замужем за моим другом Виктором. Через некоторое время он стал часто захаживать в гости, а тесть все больше стал придираться к твоему папе. А когда на него повесили дело об убийстве, то свидетельские показания, как уже позже вскрылось, были именно от лица Юрия. Отец был у него строгим. Человек слова и большой репутации. Конечно, сын такого человека не мог соврать. Только вот твой отец до тех пор говорил, что он никого не убивал, – отпивая глоток кофе, рассказывает отец Кирилла.

– Что на самом деле тогда произошло? Может, отец вам рассказывал?

– Они поехали на рыбалку с Юрой в качестве примирения. Там выпили, закусили. Он говорил, что рядом с ними была база отдыха, и там остановились две молоденьких девушки. Ну и Юра пошел к ним. А твой отец остался в палатке. Сказал, что его это не интересует. А наутро проснулся от того, что вокруг милиция. Его арестовали со следами крови на свитере. Только он помнит, как ночью вставал проверить рыболовные сети и надевал свитер, который днем отдавал Юрию. Откуда на ней пятна крови, он не знает. Все сложилось должным образом. Подруга убитой пропала без вести. Её так и не нашли. А отца твоего осудили, собрав все детали до кучи. И Юра как бы ни при чем.

– Вы уверены, что это сделал мой отчим? – шокировано спрашиваю.

– Месяц назад я нашел мать пропавшей девушки. Она живет очень далеко. Она рассказала, что в тот же день её дочь вернулась глубокой ночью вся в крови, но отдала ей большую сумму денег. Сказала, что нашла богатого ухажера, а сама уехала. И мать её до сих пор не знает, где она. Когда я женщине показал фото Юрия, то она вспомнила, что видела его из окна своего дома, когда её дочь вернулась. Уехала она затем вместе с ним.

– Боже… Получается, мой отец ни в чем не виноват… – шепчу сквозь слезы, которые потоком катятся.

– Получается так, – выдерживает паузу отец Кирилла.

– А теперь ты мне расскажи, что это значит… – выкладывает на стол три помпезных буклета с приглашением на свадьбу, где красуется красивыми вычурными буквами мое имя с фамилией и имя Кости… А главное, в приглашенных три имени… Герман Константинович, Екатерина Андреевна и Кирилл Германович Сомовы… Три имени дорогих человека. – Сегодня утром это мне вручил отец твоего жениха. – на последнем его слове я морщусь, как от назойливой мухи.

– Это все ради Кирилла. – начинаю свой разговор.

– Странная попытка освободить моего сына из тюрьмы, который и так ни в чем не виновен… – отзывается Герман Константинович. – Рассказывай. Я не хочу, чтобы мой сын потом реально получил срок из-за тебя.

– В общем, план такой… – я выдаю весь свой план в отношении Кости, нашего брака и всё, что мы задумали с Димой.

– То есть Дима это все контролирует? – задумчиво произносит отец Сомова. – Отлично. Тогда я тоже хочу контролировать весь процесс, а заодно и смогу сдержать порыв своего сына.

Родители допытываются до меня звонками всю последующую неделю. По телевизору вовсю идут новости о том, как отчим вошел в церковный совет благодаря нашему с Костей союзу. Мне, честно говоря, плевать. Пусть порадуется, пока есть время. А накануне свадьбы и вовсе одолевают звонками. Пытаются перехватить у дверей академии. Благо, Тина и девчонки мне помогают, и я успешно от них скрываюсь до того самого дня, пока мы не встречаемся у свадебного салона с мамой Кости и моей матерью.

– Здравствуй, дочка, – первой проявляет инициативу чужая теперь мне женщина.

– Женщина, а вы что тут делаете? Вас, кажется, на примерку никто не звал. – раздражительно выговариваю когда-то родной маме. Теперь же никаких родственных чувств к ней не осталось. Даже сочувствия. Странно, да? Что ребенок просто может ничего не испытывать к своим самым близким людям. Ведь мама – это первое, что мы видим и ощущаем в начале своей жизни. И даже ненависть – это хоть какое-то чувство. И то хорошо, его можно исправить. Но когда равнодушие, тут уже ничего не исправишь и не изменишь. Это конец.

– Аня! Ну как так можно? Это же твоя мама! – возмущается мама Кости.

– Аглая Степановна, давайте свои семейные отношения я буду сама решать, хорошо?! – реагирую на будущую свекровь острее, чем стоило бы. Вся эта история и люди меня жутко раздражают. Я знаю, что нужно терпение, но чем ближе эта свадьба, тем раздражительнее и резче я становлюсь.

– А вас я попрошу уйти и больше не караулить меня! – резче говорю матери. – Вы для меня больше никто! И вы сами знаете почему. Но пусть это останется на вашей совести! – проговариваю матери и, открывая в салон двери, вхожу. – Аглая Степановна, мы идем или мне самой сделать выбор? – похожа ли я сейчас на ту самую стерву? Не знаю. Но с ними нужно именно так. Думали, ангелочка приручили… Ну-ну. «Пожинайте плоды ваших действий теперь». Проносится в голове.

В салоне поводим чуть больше часа. Одно платье я примеряю для себя лично. В нем бы я вышла замуж. Но только за Кирилла. Поэтому я останавливаюсь на самом дорогом и не менее ужасном платье. Мне оно не нравится. Я не настоящая невеста, но взбесить Костю мне жутко хочется.

– Боже, Аня, оно жутко дорогое и слишком вычурное какое-то, – сокрушается мама Кости. А я строю те самые щенячьи глазки.

– Но невестой бывают раз в жизни. Неужели мой жених не может позволить сделать свою невесту счастливой, купив ей одно в жизни белое платье, – возмущенно сокрушаюсь я и наигранно плачу.

– Ну ладно. Подожди, я поговорю с Костей, – отмахивается от меня Аглая Степановна и отходит. А я плюхаюсь в этом несуразном платье из атласа и каких-то пайеток с большим разрезом на левой ноге на оранжевый диван салона.

– Принесите мне еще самую дорогую диадему и перчатки. – прошу работницу салона.

– Конечно, – с улыбкой выдыхает она.

К моему удивлению, Костя соглашается на платье и на аксессуары к платью, чем меня раздражает. А мою свекровь раздражаю я со своими капризами, как я слышала по телефону. Если брать достоверную фразу Кости.

– Мам, я не ребенок. И я в состоянии оплатить платье своей невесте, если оно ей понравилось. Даже если оно будет сшито из золота и стоить миллионы. Тем более, что зарабатываю я сам и денег у вас не прошу.

– Ты погибнешь из-за этой капризной девчонки. Не думала, что в такой порядочной семье может вырасти такая избалованная девочка. Ты бы слышал, как она сегодня со своей матерью разговаривала, – сокрушается Аглая Степановна.

– Мам, успокойся, ладно? Вспомни себя в день вашей свадьбы с отцом. Аня просто нервничает, тем более это её первая свадьба. – защищает меня Костя.

– Надеюсь, ты будешь прав, сынок. – последнее, что я слышу от будущей свекрови.

И «жених» действительно все оплачивает. За день до свадьбы я отправляюсь с девчонками в гостиницу. Оттуда меня забирает Костя с родителями прямиком в гостиницу. Там же приводят меня в праздничный вид стилист и визажист. Платье отвешивается на вешалке на двери в гостевую комнату.

В оговоренное время Костя появляется в гостинице. В стенах здания проводится специальный выкуп с глупыми конкурсами, вплоть до выкрика «Я тебя люблю», от которого мне мерзко. С утра и так мандраж берет верх над разумом. Хочется сорвать с себя все и бежать к Кириллу. Улететь куда-нибудь на необитаемый остров. И чтобы нас расписало какое-нибудь племя мумбаев, и мы жило долго и счастливо. Но в реальной жизни я все еще стою тут, посреди этого гостиничного номера.

К ЗАГСу мы приезжаем вовремя. Фотографируемся. Лицевые нервы настолько напряжены, что выдавить из себя что-то наподобие улыбки сродни казни. Но я вымучиваю её до последнего. День. Всего день потерпеть. Из комнаты для ожидания Костя уходит расплатиться за музыкантов и проверить документы. Я остаюсь тут одна. Выдыхаю. И собираюсь с мыслями, пока Поля не влетает вихрем.

– Сомова освободили, – первое, что выдает она. – С него сняли все обвинения… Он… – не успевает договорить, как входит Костя и Поля, смерив его оскалом, срывается с комнаты. Благо, хоть сестра и подруги не осуждают. Накануне я с ними поговорила и рассказала полуправду. Они оказались на моей стороне. Только вот они пришли со своими кавалерами. Поля с Никитой Тихомировым, а вот Тина со своим лютым врагом, как она всегда поясняла, Русланом Клименцовым. И я понимала, что в них моя поддержка.

– Как понимаю, тебе уже донесли? – спрашивает Костя. Я киваю.

– Я выполнил свою часть договора, теперь твоя очередь, – говорит Костя, и мы выходим в регистрационный зал. То, что говорит регистратор, проходит мимо меня до того самого вопроса, когда в зал вихрем врывается Кирилл. Мы пересекаемся взглядами. В них я вижу всю его боль и ненависть.

– Анна Викторовна, готовы ли вы выйти замуж за Черногорцева Константина Никоноровича?

– Готова, – убийственно отвечаю прямо в глаза Кирилла. И мы оба умираем. Я только что совершила два убийства одновременно. Убила себя и убила его. Только вот его шёпот после моего согласия остается у меня на губах.

– Я ненавижу тебя, Анна Бурцева. – все, что выдает Кир вместе с солеными дорожками по его щекам и таким же резким уходом из зала.

А я понимаю, что всегда буду той, которую он будет ненавидеть.

Всегда.

35

Она больше не моя. Кирилл Сомов.

Две недели в СИЗО и мой отказ от явки с повинной делают своё дело. Меня прессуют. Подзывают самых лютых головорезов. Только они быстро смекают, кто есть я. И расходимся на мирной ноте. Но ребра все-таки сломаны. Понимаю после того, как дышать становится невероятно трудно. Но мне не привыкать. И не такое терпел.

– Сомов, на выход! – привычная уже фраза для допроса. – Руки за спину. Лицом к стене, – говорит смотрящий. И я делаю, как он говорит. Зелено-белые стены. Железная дверь. Второй коридор и допросная. Вот только мы мимо нее проходим. Заходим в другой коридор и железные двери с небольшим окошком.

– Михайловна, отдай вещи заключенного. – подзывает женщину в форме со склада вещей.

– Меня выпускают? – удивленно резюмирую слова старшего лейтенанта Майорова, как читаю на нашивке его формы.

– Да. Амнистия, Сомов. – выдает он, пока я проверяю личные вещи и расписываюсь в журнале получения.

– Лейтенант, проводите Сомова. – подзывает к себе парнишку в такой же форме с кобурой. Он провожает меня до отдела, оттуда по коридору до кабинета моего следователя. Жду, пока он закончит с кем-то переговоры, и впервые включаю телефон.

Анна Бурцева: Кирилл, пожалуйста, ради меня. Ради того, что было. Забудь меня. Забудь адрес, фамилию, мое имя забудь. Просто вычеркни НАС из жизни. Это все было ошибкой. Красивой, но ошибкой.

Анна Бурцева: Пожалуйста, будь сильным. У тебя есть те, кто тебя любит.

Анна Бурцева: И я тебя очень люблю. Пожалуйста, помни это.

Анна Бурцева: Но больше нам нельзя пересекаться.

Анна Бурцева: Будь счастлив!

С каждым полученным сообщением я охуеваю еще больше, чем в первый раз, когда Аня так же просила её оставить в покое. Неужели, блять, она думает, что это просто? Просто вот так взять и забыть, что эти гребаные три месяца было? Забыть что? Любовь? Секс? Наши взгляды… Нихуя.

Во мне столько адреналина и сил взращивается, что на этом запале стартую по коридору на выход так быстро, что едва не влетаю в моего друга и брата Ани Диму.

– Стоять! – перекрывает дорогу друг. – Куда летим?

– Меня освободили. Имею право. – скидываю его руки, только он перехватывает.

– Ебать, догадливый.

– Пошли, поговорим. Аню ты все равно не увидишь сейчас.

– Это, блять, еще почему?

– Потому, блять, – уже не сдерживается на мой прущую через край агрессию друг. Сам взрывается. Выдыхаю и следую за ним.

– Садись! – командует Дима. – Чай будешь?

– Нет, спасибо. Я, блять, тут не чай с тобой пить пришел. Ты меня сюда затащил. Хотя сейчас я мог лететь к Ане.

– И наломал бы таких дров, что вы точно никогда бы не смогли быть вместе. – наливает горячий напиток Дима и садится напротив меня.

– Объясни толком. – уже завожусь настолько, что готов врезать другу.

– Аня выходит замуж. – больно бьет этой фразой наотмашь Дима.

– За кого? – глухо произношу. – За кого, блять?! – уже ору на весь кабинет.

– Дмитрий Викторович, у вас все хорошо? – появляется парень в проеме двери.

– Закрыл дверь с той стороны! – взрывается Дима и закуривает.

– За кого она выходит? – уже спокойнее произношу.

– А ты, блять, не догадываешься? – затягивается Дима. – За Черногорцева Константина.

– Нет… Нет, она не могла. – мотаю головой.

– Я поеду к ней, поговорю. – подрываюсь с места. Только вот Дима осаживает.

– Сидеть, я сказал! – рявкает с такой силой. – Ты, блять, не понимаешь, я смотрю! – тушит сигарету о пепельницу и обратно садится за стол.

– Подумай, почему сейчас ты сидишь тут… Почему сегодня тебя освободили… Подумай… И почему вообще еще живой. Хотя подосланных к тебе было много. Сечешь? – объясняет Дима настолько плотно, что вкуриваю я моментально. Только вот легче, блять, от этого не становится. Зачем она на это пошла?!

– Это он забрал заявление? – уже обессиленно спрашиваю друга.

– Да. – убивающе подтверждает мои мысли. – Единственным его условием было то, что он забирает заявление, а она выходит за него замуж и никогда не пересекается с тобой.

– Я понял. – киваю и подрываюсь с места.

– Куда? – встает вместе со мной Дима.

– Домой, – глухо произношу. Меня шатает, как пьяного. Мысли разлетелись по разным углам. В голове какой-то вакуум. Сейчас я чувствую себя наполовину мертвым, чем живым. Блять, даже когда меня ногам хуярили на холодном полу тюряги в туалете было не так больно, как известие о свадьбе Ани.

Из СИЗО меня встречают парни, которые благополучно доставляют к дому. Не кантуют. Понимают, что мне нужно время. За что ценю их. Они просто рядом, без всяких условностей. А вот дома мама кидается на шею со слезами и принимается кормить. С батей все намного проще. Вот только брошюра, которую нахожу на кухне глазами, сразу яд впускает в сердце.

– Что это? – машу тремя картонками перед лицами родителей.

– А я говорила тебе, что нужно убрать. Мальчик и так настрадался, – выговаривает отцу мама.

– А я специально оставил, чтобы он увидел. И перестал убиваться по этой девочке. Наш сын – мужчина, в конце концов, и должен принимать временные поражения, – произносит отец.

– Сынок, выкинь их. Все равно я лично не пойду на это дешевое представление! – взмахивает руками мама.

– Катенька, душа моя, я тебе уже все объяснил, – встревает отец.

– Да знаю я . Но все равно мне это не нравится.

– А я пойду. – вставляю свои пять копеек в их перепалку.

– Пойдешь? – ошарашенно переспрашивает мама. – Сынок, зачем?

– Хочу сам все увидеть. И вычеркнуть её для себя. – забираю свою картонку и ухожу в комнату.

У ЗАГСа я появляюсь тогда, когда уже во всю идет регистрация. Вычурный большой зал. Видеооператор и фотооператор. Но появляюсь эффектно. Родители уже там. Нервничают с моим присутствием. Понимаю, что переживают. Поэтому я просто наблюдаю. Хотя раскрасить до багрового цвета довольную рожу Черногорцева безумно хочется. Так, что руки зудят, а зубы сопровождает скрежет.

– Анна Викторовна, готовы ли вы выйти замуж за Черногорцева Константина Никоноровича?

– Готова, – произносит и смотрит на меня. Видимо, такую во мне перемену видит, что, тяжело дыша, отворачивается к регистратору. А я смотрю на неё. У нее же прозрачная пелена на глазах появляется. Слезы душат так сильно, а испуг такой дикий, что её согласие звучит, словно раненый зверь в клетке при виде злого дрессировщика.

– Я ненавижу тебя, Анна Бурцева, – произношу тихо, солеными губами от слез, которые беззвучно падают на мои губы. И я вылетаю из ЗАГСа. Кружу по всем районам нашего городка. Выжимаю из своей соточки максимум. Разгоняюсь. Подрезаю. Плюю на красный. Телефон разрывается, и я его выключаю нахрен и бросаю в бардачок.

К слову, прихожу в себя, когда оказываюсь за одним столом с родителями и друзьями. И, как ни странно, рядом с моими парнями сидят сестра Ани и подруга, Поля и Тина. Вторая о чем-то шепчется с Русланом. Раньше я думал, что они враги.

Ебучий вычурный зал. Дорогие скатерти с вензелями. Столовые приборы, золото и украшения. В общем, тошнотворно и противно. Явно выбирала не Аня. Хотя и свадебное платье в её исполнении выглядит вульгарно, но она даже в нем красивая. Понимаю, что взглядом залипаю только на ней. Прическа, глаза, улыбка, шея, открытые ключицы, грудь, осиная талия и красивые ноги.

Теперь все это будет принадлежать не мне. Это осознание ранит с каждым ударом сильнее. И вот тогда я понимаю, что она больше не моя. То есть это точка. Финальная, мать вашу, точка. И это не просто ранит. Это разматывает нахрен. Убивает все в тебе. Любую чувственную часть тела разрывает на куски, превращая твое тело физически и эмоционально в отбитый кусок мяса, перекрученный через мясорубку, из которого делают котлеты. Вот блять, как я себя чувствую. Я, блять, мертв эмоционально. Физически.

Меня настолько убивает все, что я не знаю, как высиживаю до конца. Терплю гребаный танец молодых. Когда они режут свадебный торт. Все это, мать вашу, я терплю. И даже после выпитой хер знает какой бутылки вискаря я наглухо душу всякие эмоции и даже участвую в каком-то дурацком конкурсе так смело и дерзко, что назло Ане целую при всех и даже при ней какую-то девушку. Смачно в губы. И отпускаю только тогда, когда ебаный приз мне вручают сами молодожены. Победный оскал Кости воспринимаю по меньшей мере, как лай мелкой псины. Только вот он думает, что победил меня. Нихуя. У меня уже рисуется план в голове. Если мы и не будем с Аней вместе, только я сделаю все, чтобы освободить её от этого утырка Черногорцева.

Но вот только когда Аня с Костей запускают в небо воздушные шарики и уезжают на одной машине вместе, меня бомбит на ошметки сразу же. Она теперь с ним вместе. Она будет жить в его доме. С ним просыпаться. С ним засыпать. Он будет её обнимать. Целовать. Это все он будет делать с моей Аней.

Моей.

И вот тогда я клянусь сам себе, что забываю все, что было между нами с Аней. Я просто заебался что-либо доказывать ей. Я просто заебался быть ею отвергнутым в сотый раз. Я просто вычеркиваю Анну Бурцеву из своей жизни. Забываю и удаляю. Пишу последнее сообщение в нашей жизни, когда мы еще пересекаемся в одной плоскости земного, мать его, шарика.

Кирилл Сомов: Я больше тебя НЕ люблю.

Кирилл Сомов: Я тебя НЕНАВИЖУ.

Кирилл Сомов: Ты права. С самого начала это все было ошибкой.

Кирилл Сомов: Надеюсь, ты сейчас счастлива!

И удаляю связанные с ней фото и всю переписку. Кидаю в блок и засыпаю один в родительском доме.

36

Это то, что у тебя есть: одежда, любимые предметы и ты сама. Это то, что он никогда у тебя не отнимет. Анна Бурцева.

Не знаю, каким усилиями мне хватает делать вид на чертовой свадьбе, что все хорошо, и я действительно счастлива. Только в уборной, в которую я время от времени посещаю, предаюсь слезам рядом с девчонками.

Весь этот фарс заканчивается пафосным фейерверком и запуском воздушных шаров под аплодисменты гостей. Все это можно было считать милым и даже романтичным, если бы на месте жениха, а теперь уже мужа, был бы не Костя, а Кирилл. И вместо кучки денежных мешков с их наколотыми ботоксом жен и любовниц в том числе, были родные и друзья.

А главное, их даже видно, и никто не скрывается. Одну парочку я лично застала в туалете ресторана, где была наша свадьба с Константином. И они даже и глазом не моргнули, как будто ничего и не было между ними три секунды назад. Прошли после своей утехи к своим половинкам.

Я уже говорила да, что мой розовый мир из пони и единорогов жестоко разбили? И теперь я смотрю на мир куда реальнее. И чем больше я углубляюсь в него, тем больше выстраиваю вокруг себя стену из колючей проволоки. И хочу обратно найти те самые розовые очки назад. В них было как-то безопаснее.

– Если бы я не знал тебя, подумал бы, что ты и вправду меня любишь. Хорошая игра, кстати, – замечает мой муж. – Многие ко мне подходили и восхищались тобой и нашей любовью. – на последнем слове меня передергивает.

– Я просто выполнила свою часть уговора, – монотонно и устало отвечаю Косте. И это действительно суровая правда. Я настолько вымотана всем этим днем и этим фальшем, что единственное, о чем мечтаю – это снять чертово платье, которое буквально сдавливает меня так, что дышать трудно становится. И закинуть его в самый дальний черный угол и никогда больше не видеть. И уснуть. Желательно вечным сном. Потому что энергии и сил на совершение наполеоновских планов как-то не осталось. И я уже думаю, что вся наша идея с Димой нам не по зубам. Особенно мне.

Полностью страх парализует тогда, когда мы вместе с Костей едем к нему домой. Как он сказал накануне, жить мы будем в его доме без его родителей. Это меня еще больше пугало, но я молилась о соблюдении им всех моих правил.

То, что по меркам Кости являлось домом, явно перебор в его представлениях. Это больше было похоже на дворец с высоким огражденным забором по периметру и массой охраны вокруг его территории. Я словно та самая птичка, что попала в клетку, которая теперь будет развлекать своего хозяина. По телу озноб проходит. Остается надеяться, что и в этом огромном капкане будет единственный уголок для меня, который временно станет моим безлопастным островком.

После маленькой квартирки этот дом кажется больше чем огромным. Даже необъятным. Может, вправду жизнь будет не такой уж и невыносимой. Ведь тут можно даже не пересекаться, а ужинать можно быстро, не засиживаясь с ним за одним столом. Искать плюсы в данной ситуации было единственным решением, чтобы сохранять хоть какой-то оптимизм и ясность в голове. Поэтому пребывание тут уже не казалось таким ужасающим, как раньше. Главное выждать и усыпить бдительность врага, а дальше все как по плану Димы должно пройти.

Костя переносит меня через порог на руках, несмотря на мое брюзжание и попытки вырваться. Только он все делает по-своему и назло мне. Сдавливает так сильно, что корсет платья впивается в ребра.

– Не позорь меня перед людьми, – шепчет он сквозь зубы, сохраняя невозмутимость и даже подобие улыбки.

– У нас вообще-то договор. – отвечаю тем же сдавленным голосом с наигранной улыбкой.

– Вот именно. Ты обещала показать себя на людях любящей женой. Будь добра исполнять свои прямые обязанности, дорогая жена. – цедит сквозь зубы.

Как ни странно, но в комнату на втором этаже нашего теперь дома с Костей мы входим вдвоем.

Эта комната первая, которую я вижу в хорошем освещении. Первый этаж, коридор, винтовая лестница – все было в подсветке из небольших бра. Поэтому разглядеть толком мое место обитания оказалось невозможно.

Еще одна дверь, которую я заприметила сразу, как только мы ступили на второй этаж, подсвечивалась синей подсветкой, и изнутри комнаты были слышны какие-то пищащие звуки, что меня насторожило. И это единственная дверь, к которой Костя просил не приближаться, объясняя тем, что это его кабинет и там он ведет свои дела, которые мне знать не нужно. Не только ради спокойной жизни, но и потому, что по договору я обещала этого не делать, иначе санкции в виде супружеского долга не заставят себя ждать. Поэтому приближаться туда я и не горела желанием.

– Это, как я понимаю, моя комната? – спрашиваю Костю, оглядываясь по сторонам. Тут прям все дорого-богато, но слава богу, что все в теплых оттенках. Молочные обои, на одной стене в золотой раме какая-то картина с подписью известного художника. В углу большая золотая ваза со страусиными перьями. Молочный кожаный диван с золотыми вензелями на ножках и ручках, стеклянный столик. В тон такой же комод у другой стены и плазма. Письменный стол из белого дерева. И большая двуспальная кровать, которая вызвала большой страх и волнение. Неужели я ошиблась. И комната будет у нас общая?!

– Не терпится её испробовать? – следит за моим взглядом, направленным на кровать. – Могу помочь. – прикасается своей рукой к моему плечу и тянется к шее. Вот только я реагирую быстрее и отклоняюсь, насколько это возможно.

– Нет! – испуганно кричу. – По договору... – едва дыша в этом платье, пресекаю его попытки прорваться за тенью моей усталости и поймать меня в ещё одну ловушку. – По договору у меня своя комната, в которой я живу одна. И на этой кровати... – не знаю, откуда берется смелость, но выпрямляюсь. – И на этой кровати я буду спать ОДНА. – четко произношу.

– Уговор дороже денег. Поэтому да. Это твоя комната. И не бойся так, трогать не буду. Что-что, а ждать я умею. И знаю, что рано или поздно твое тело окажется у меня в руках, и ты будешь стонать подо мной. Своего я добиваться умею, – нахально говорит Костя, не теряя своей глупой ухмылки. – Спокойной ночи, законная супруга, – произносит Костя. И пока я теряюсь, едва касается моей щеки и теряется из вида, оставляя наконец-то одну.

Телефон включать не решаюсь. Сразу исследую дверь около кровати. Там оказывается ванная. Спустя час я наконец-то сама избавлюсь от платья и охаю, когда вижу налитые багровые синяки по животу и бокам, там, где ребра от этого дурацкого свадебного платья. Об этом дне я буду вспоминать ещё долго. Смываю косметику, распутываю волосы от шпилек и раздираю их от литров лака руками, пока не понимаю, что гиблая затея, и просто становлюсь под струи воды и смываю все: весь этот бесконечный день, свои чувства, свои мысли, ощущения и состояние.