Текст книги "Это всё из-за тебя (СИ)"
Автор книги: Анна Никитина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Такое волнение ловлю впервые. Это не первый мой секс, но, блять, по факту первый с любимой. По факту сейчас лишаю девственности нас двоих. Стоило мне оказаться внутри моей Анюты, мой устоявшийся запрет, что секса по любви не бывает, катится с большой высоты и выкатывает в мозговой центр огромный фак. Получите. Распишитесь.
И я, блять, расписываюсь под всеми возможными инстанциями, что, блять, то, что испытываю сейчас, никогда не испытывал. Такие фейерверки взрываются и проходят сквозь мое тело залповыми разрядами, что охуеваю конкретно.
Прижимаюсь к своему цветочку. Люблю. Глазами выдаю все нахлынувшие эмоции. Нюта дрожит подо мной, только меня не меньше её взрывает и колошматит. Капюшон члена раздувает до невероятных размеров. Лавой внутри неё горит. Еще немного и испепелимся. И возродимся снова. Обнимаемся. Крепко стискиваемся в объятиях друг друга. И целуемся. Причмокиванием и потрескиваниями дров в камине затмеваем тишину в гостиной. Блять! С сегодняшнего дня это самое любимое мое место в доме. С ним самые лучшие воспоминания. Потому что тут мы. Мы вдвоем. Сейчас становимся еще ближе. Ещё крепче. Еще сильнее и выносливее. Вместе.
Как только дрожь сменяется на невероятные мурашки и какую-то животную похоть, я вальсирую в её узком пространстве. Стеночки так обволакивают мой член, что я волком выть готов. Даже не сразу понимаю, что блять, реально как псина скулю. Скулю от эмоций, от нахлынувшего счастья и, блять, возбуждения. Одуревшая скотина. Три месяца подрачиваний сказываются, а член наяривает. «Наконец-то» дорвался до писечки и теперь радуется.
Разбухает и растягивает такую узкую, розовенькую, с пухлыми стеночками. Такие мягкие. Такие сочные и вязкие. Тонет член в наслаждении. Вся мощь сейчас там сконцентрирована. Думать не могу, только инстинктам поддаюсь.
Трахаю свою девочку в первый раз сильнее, чем следовало бы, но меня так рвет, что медленнее не могу. Хочу вколачиваться до упора. Пометить собой. Чтобы отголоски остались. Чтобы хотелось. Чтобы, блять, единственным был. Сука. Пунктик на этом есть. Чтобы только я внутри был. Всегда. Терзаю её долго. Зацеловываю каждый миллиметрик её тела. Чаще сминаю губы, сиськи и попу. Помечаю собой.
– Блять… Какая ты узкая… – все, что способен выдать на шманаюших меня эмоциях.
– Это… Это плохо? Тебе не нравится? – выдает испуганно, чуть ли не плача. И я, блять, сам пугаюсь. Боюсь, что отразил не то. Прижимаюсь к её лбу, оголяю другие чувства.
– Моя маленькая… Моя охуенная девочка… Ебать… Я на тебе повернут… Теперь ты точно моя! Слышишь?! МОЯ!!! – горланю на весь, блять, дом. Клятва эхом по дому расходится и отражается в её красивых, мать вашу, голубых, как слеза, глазах.
– Люблю тебя, Аленький цветочек. – смотрю в глаза, не разрывая контакт. Хочу, чтобы видели, держались на одной волне.
– Люби меня, Кирюш! Люби! Никогда не переставай любить! Слышишь? Люби! – в сердцах кричит Нюта. Из глаз слезы льются. Собираю соленые капли. И я знаю, что любит. Знаю. Такими интонациями это выдает, что других вариантов просто нет. Трясет. Несет. Размазывает пиздец как. Себе, блять, я уже не принадлежу. Её в полной мере.
– Люблю… Люблю… – подтверждаю свои действия. Стискиваю еще сильнее. Закрываю ото всех. Мир для двоих. Нас кружит. Мир вплетается разноцветными красками. Взрывается. Но не перестаёт вращаться. Когда-то думал, что как только я войду в неё, то умру. И я, блять, действительно умер. Тот похотливый Кирилл во мне умер. Теперь есть, блять, секс с моей девочкой. По любви. По-настоящему. По-взрослому. Это больше, чем ответственность.
– Моя девочка.
– Твоя. Твоя, Кирюш. – запускает пальцы в мои волосы и притягивает к себе. Целуемся. Летаем на максималках. Такого кайфа даже в стритрейсинге не ловил. Я подсел на Анну Бурцеву. Вот, блять, мой наркотик. На ней завис на пожизненно.
Целую долго. Покрываю все тело поцелуями, пока не вздрагивает и начинает пульсировать подо мной. Покрывая мой член своими соками. Дрожит. Сжимаю. Накрываю собой еще сильнее. Еще крепче припечатываюсь. Чуть ли не трение между собой создаем. Кожа к коже. Глаза в глаза. Стон друг в друга. Последний выдох. Вдох. Последний толчок. Резкий вскрик. И мы наполняем друг друга. Я наполняю её собой. Этот оргазм один на двоих. Долгожданный. Эмоциональный. Сокрушительный. Сильный по всем значениям. И такой, мать вашу, важный в нашей с Аней лавстори.
Долго в ней нахожусь. Языки пламени обдают нас жаром. Мы взмокшие полностью. Капли пота катятся по вискам, шее, спине, катятся по груди и спадают на ореолы груди Ани. Они все такие же острые, нежные и восприимчивые. Реагируют на любое движение. Но я, блять, не мазохист. Просто жду момента, когда вся лава изойдет.
Пометил. Запятнал. Застолбил. Теперь навсегда.
Навсегда же…
– Люблю тебя. – высекаю на последних тонах перед тяжелой одышкой.
– Люблю. Тебя. – протяжно выдыхает Нюта севшим голосом. Оба улыбаемся. Взмокшие и невероятно влюбленные. Целуемся и наконец отрываемся от этого безумия, что накрывает с головой. Дай волю, мой солдат может покорить еще пару тройку раз, но я не лезу. Умом понимаю, что через чур много и болезненно. Приподнимаемся на локтях. Замечаю, что между нами несколько красных пятен. Отголоски её лишенной девственности. Сожаление и блять, какое-то волнение и гордость наполняет. Что был первый.
Первый.
Замечаю Анину расторопность и страх. Может, и сожаление. В ней столько всего, что может взорваться в любую секунду. Прижимаюсь к её губам.
– Люблю тебя.
– И я тебя люблю. – отстраненно отвечает, но всматривается в меня.
– Сильно люблю, моя маленькая. – прижимаю к себе, а потом долго-долго целую. Вместе лежим, наблюдая за поглощающими языками пламени и его битвой с деревяшками, которые без усилий проигрывают. Молчим, только своеобразно перебираем пальчики друг друга.
К утру отвожу Аню домой по её же просьбе. Не могу это игнорировать, хотя с удовольствием забрал бы навечно к себе. Но быть эгоистом не хочу. Причинять боль Ане тоже не хочу. Мало того, что родители разрывают её, не хочу быть ещё одной тварью, которая её так же больно ранит. Обещал же не причинить боль. Обещал же не ранить. Обещал же оберегать. Оберегаю. Как могу. Как того позволяет ситуация и Аня в целом.
Кирилл Сомов: Все хорошо?
Анна Бурцева: Да. Мама ничего не сказала, проводила в комнату, что-то бурча под нос. Отец не показывался.
Кирилл Сомов: Хорошо. Люблю тебя.
Анна Бурцева: Люблю тебя.
Следующий день провожу вдали от Ани, помогая отцу с новым филиалом в другом городе и настраивая всю систему видеонаблюдения. Следующим днем пересекаюсь для разговора с тем самым, блять, Костей. С «женихом» моей Нюты, который, по сути, вообще не должен быть.
А вечером меня поджидает отряд правоохранительных органов, которые забирают меня в СИЗО под слезы матери и жесткий взгляд отца.
30
Обещала. Я не беру свои слова назад, но не такой ценой, мама! Анна Бурцева.
По возвращению от Сомова мама меня игнорирует, только недовольно провожает взглядом. А мне откровенно плевать. Плевать так же, как и им было плевать на мои чувства. На то, что я пыталась донести до них. Впервые это испытываю. Другая бы я стояла перед зеркалом в свадебном платье вместе с Костей под счастливые всхлипывания матери и отчима. Сегодняшняя я молча на это все реагирует. Не извиняется. Не плачет. Не кидается на шею с прощением. Это и злит мою маму. У самой же сердечная мышца глухо пробивает несколько раз из жалости и все же детской любви к родителю. Но я усердно игнорирую.
Долго принимаю ванну. Воскрешаю в памяти все то, что было ночью. Первый чувственный контакт, когда Кирилл полноценно сделал меня своей женщиной. Во всех смыслах. Он поставил условный штамп между нами. Пометил мою плоть собой. Прикасаюсь к себе. Там. Все остро реагирует. Издает импульсами. Но сама одергиваю себя. Хочу, чтобы прикасался только он. Он. Мой мужчина. Мой любимый человек.
Возвращаюсь в комнату и тут подпрыгивает зареванная Поля. Подскакивает ко мне. Обнимает. Стискивает в объятиях и отстраняется.
– Она ничего тебе не сделала? – спрашивает сестренка, сидя в темноте.
– Нет, – непонимающе отвечаю. И только когда включаю свет, замечаю следы от мухобойки на сестре. Некоторые из них сразу взялись багровыми синяками, а на руке чуть кровавой ссадиной.
– Боже, Поля… – обнимаю сестру, и сама вместе с ней плачу. – Они… Господи, за что?
– Мама выпытывала из меня адрес Кирилла и хотела узнать, было ли что-то между вами… – признается сестра. – Я отнекивалась. Сказала, что не знаю. И даже если и было, то это не их дело. За это получила первый раз. Второй – за то, что высказала всё. Третий уже был по накатанной. На пятом я перестала считать. Когда она попросила меня тебя образумить, я отказалась. Сказала, что это неправильно. Что ты должна быть с Кириллом.
– Господи… – выдыхаю, обнимая сестру.
– Но ты не смей… Не смей меня жалеть! – яростно выдает сестра. – Не хочу, чтобы это повлияло на твое решение, Ань. Они этого добиваются, понимаешь?
– Но как я могу? Они же тебя… – всхлипываю.
– Нет, – мотает головой сестренка. – Не умру. А вот если ты выйдешь за Костю, то они добьются своего, а я тогда точно умру. Кирилл напоминает о себе в тот же момент. О Поле молчу, хотя знаю, что это и его взбесит. Но одна буря прошла, другой пока не хочется. Да и я больше не переживу, если отыгрываться они будут на сестре.
Кирилл Сомов: Все хорошо?
Анна Бурцева: Да. Мама ничего не сказала, проводила в комнату, что-то бурча под нос. Отец не показывался.
Кирилл Сомов: Хорошо. Люблю тебя.
Анна Бурцева: Люблю тебя.
С Полей сидим до утра, пока не заходит мама.
– Анна может спускаться к столу. А Полина сегодня на очищении, – выказывает мама.
– Если Поля не будет, то и я не буду. – заступаюсь за сестру.
– Анна! – поднимает голос мама, только вот я стою на своем. Не двигаюсь. Мама недовольно машет головой и уходит. Отцу что-то соврет. Это и к лучшему. С ним пересекаться не хочу.
– Ты куда? – смотрю на еле одевающуюся Полину.
– В академию. Ни секунды не хочу тут оставаться! – горячится Полина.
– Я с тобой. – поддерживаю сестру. Знаю, что в таком состоянии спорить с ней бесполезно. Если она что-то решила, то лучше просто поддержать и быть рядом. Помогаю ей переодеться, и сама меняю наряд на сезонный. Джинсы, топ, рубашка. Теплые кроссы. Куртка. Волосы в хвост. Быстро и тепло.
В академии Полю передаю её подруге Таше, с которой они вместе со школы. Она знает обо всех обстоятельствах нашей семьи, поэтому ужасается внешнему виду Полины. Хоть половину синяков мы замазали тональным кремом, это мало помогает.
Кирилл в академии не появляется, но предупреждает о помощи отцу. Мы общаемся СМСками. Он по семейным делам сегодня отсутствует в академии.
Я же давлюсь слезами внутри себя, пока не встречаю в уголке здания нашей родной академии, где я удрученно предавалась слезам в начале наших отношений с Кириллом, свою одногруппницу и подругу Вику в слезах.
– Вика, ты чего? – присаживаюсь рядом.
– Я бе…беременна. – всхлипывает подруга.
– Подожди. Ты уверена? – интересуюсь у неё. Вика хоть и кажется на первый взгляд стервой, но в окружении подруг все знают, какая она ранимая и чуткая. Но в слезах даже я её вижу впервые, что не может меня не встряхнуть и самой сопереживать о её состоянии. Но когда она протягивает три положительных теста, даже у меня не остается каких-то сомнений.
– А будущий отец знает? – спрашиваю подругу.
– Нет, конечно. Я не решилась ему рассказать. Мы всего пять месяцев встречаемся, и вот… – снова начинает плакать Вика. – Ань, помоги. Ты же всегда знаешь, что делать, – всхлипывает подруга. И я не могу отказать. Хотя самой хочется сесть рядом и разреветься. Устала быть сильной и выдерживать весь накал того, что устраивают мои родители. И если раньше я считала себя самой умной, то даже сейчас, в сложившейся ситуации, я признаю, что зашла в тупик. Сама не знаю, как разрулить то, что устроила мне моя же мать. Но хоть для кого-то я могу быть полезной. Поэтому беру Вику за руку и, прогуливая две пары, мы едем в больницу на осмотр, где и подтверждается её беременность в шесть недель.
– Ты обязана все рассказать Филиппу, – внушаю подруге. – Он все-таки отец ребенка. Откажется или нет – это уже его решение, но знать он обязан, Вик.
– Ты правда так думаешь? – более спокойно реагирует уже подруга.
– Правда, Вик. Если он любит тебя, то будет рад этой новости. Конечно, не сразу, но будет. Но а если откажется, то значит, он полный придурок, что потеряет тебя и малыша.
– А если он скажет делать аборт? – испуганно тарахтит Вика.
– Вик, ты не маленькая уже, и последствия аборта знаешь прекрасно. Тем более, что в клинике тебе уже все объяснили.
– Но я не хочу его терять, Ань! Я люблю его! – начинает всхлипывать сильнее. Где её торможу. – Так, Вик, сейчас ты возьмешь себя в руки, успокоишься и позвонишь Филиппу, – беру её за руки. – Договоришься с ним о встрече и все расскажешь. Поняла? – спрашиваю подругу.
– Да, – кивает головой, соглашаясь. – Только пусть результаты обследования пока у тебя побудут. – отдает мне листы.
– Хорошо, – соглашаюсь с подругой и забираю их себе. Аккуратно сворачиваю и убираю в сумку.
Только после её согласия и удостоверившись, что Вика полностью успокоилась в кафетерии с горячим чаем, я её отправила домой, а сама досиживала лекции. Хоть и информацию определенно не запоминала. К вечеру с Полиной мы все-таки возвращаемся домой. Но привычного выхода мамы не удосуживаемся. Как обычно, снимаем верхнюю одежду. Сумку оставляю висеть на вешалке, когда младшие утягивают меня на помощь с домашним заданием. И только к ужину мы пересекаемся все вместе на кухне, кроме отчима и Полины. Отчим задерживается в церкви, что бывает крайне редко, а сестре ужин я отнесла в комнату под гневные взгляды мамы. Но мой взгляд был сильнее, так что мама не издала ни звука.
– Мне удалось убедить Костю, что ты просто была не готова к такой скорой информации о вашей свадьбе, что устроила весь этот спектакль с этим… – перехватывает мой взгляд мама. И, слава Богу, договаривает не то, что хотелось бы… – Сомовым, – договаривает мама. – Так что ваша свадьба состоится через две недели, – делится информацией мама. А у меня пропадает аппетит и настроение.
Я понимаю, что они так и не поняли меня. Что я хотела сказать. А главное – не приняли Кирилла. И как бы мои родители ко мне не относились, но я их любила. И мне было больно от того, что никогда я не получу их благословения. Все, что дальше говорила мама, для меня было фоном. Знаете, когда что-то делаешь и включаешь любой канал по телевизору для фона при готовке? Вот так и сейчас для меня слова мамы.
– …Костя сказал, что сводит нас на следующей неделе в салон, где работает его кузина, и она сможет подобрать тебе свадебное платье, фату и все, что полагается невесте. А потом мы его постираем и вернем обратно. А фатой потом можно будет накрывать колясочку, когда родится ребеночек… А там, может, и наследник будет…
– Мама, я уже говорила, что не пойду за него замуж! Я не люблю его! – в сердцах кричу так сильно, что даже маленькие сестры перестают есть.
– Люблю, не люблю… Тьфу! – сплевывает мама. – Сейчас не любишь, а вот выйдешь замуж, притретесь и полюбишь. Любовь – она в браке рождается, а не вот это все, прости Господи. – чуть повышает голос и смотрит в глаза. Только там равнодушие и холод наблюдаю. Как?! Как можно так поступать с собственным ребенком?!
– Я НЕ выйду за него ЗАМУЖ, мама! – повторяю с нажимом и добавляю. – Услышь ты меня, наконец.
– Нет, это ты меня услышь, дочь! – впервые кидает приборы на стол и уходит к окну. Сидим в тишине. Мелкие ретируются в свою комнату.
– Отец по уши в долгах, семье Кости, – впервые вываливает на меня мама. – Сумма огромная. Такая, что нам не потянуть. Его родители готовы простить этот долг, если ТЫ выйдешь за него замуж! – выкладывает мама. И я понимаю, что сейчас она говорит правду. Ту правду, к которой я не готова. Меня сейчас ударили под дых. Я не то что не могу дышать. Я еле живая сейчас.
– Ты обещала помочь. Помнишь свои слова?! – припоминает мама.
– Обещала. Я не беру свои слова назад, но не такой ценой, мама! – кое-как прихожу в себя и начинаю анализировать. Только вот варианты с трудом приходят мне в голову.
– Можно же взять кредит в банке. – предлагаю, что первое приходит на ум.
– Можно. Только такую сумму банк не одобрил, а если и одобрит, то только под космический процент, что нам существовать даже не на что будет, – сообщает мама.
– Можно перезанять у знакомых, а потом отдавать? Я и Поля устроимся на работу и сможем вам помогать отдавать. – предлагаю варианты.
– Мы и так большую сумму одолжили у знакомых, чтоб хоть как-то отдать минимальный долг арендодателю похоронного бюро, которое у нас было.
– Неужели ничего нельзя сделать, мама?! – шепчу от безысходности.
– Можно. Если ты согласишься выйти за Константина замуж, он выплатит все долги отца и сможет его поднять в церкви. И наше положение улучшится. И ты попадешь в такую хорошую семью, что нам не придётся волноваться.
– Почему я чувствую себя товаром, который продают, мам? – встаю из-за стола и выхожу. Только вот мама докидывает груз вины, который всегда лежал на мне, а теперь еще больше.
– Но если ты хочешь, чтобы твои сестры всю жизнь лазили по мусоркам и собирали бутылки, когда придут коллекторы и отберут у нас жилье, то, конечно, дочь. Можешь не помогать семье…
В комнату я поднимаюсь полностью опустошённой и вымотанной.
– Опять уговаривала тебя бросить Кирилла? – спрашивает Поля, смазывая свои синяки, еле поворачиваясь на кровати.
– Поль, пожалуйста, не начинай, я устала. – забираю у нее тюбик с мазью и помогаю намазать остальные синяки, до которых она сама не дотянется. Укладываю в кровать. Сама переодеваюсь в пижамные шорты и футболку с длинным рукавом и забираюсь в постель. Только вот уснуть мне не удается. Головная боль все же преследует меня, и обычно меня спасает расслабление и сон. Но тут я не могу ни расслабиться, ни уснуть и иду за таблеткой в коридор, где хранится аптечка. И вот там я не обнаруживаю свою сумку, хотя помню, что точно вешала её вместе с пальто. Но вспоминаю, что, возможно, сестра унесла её в нашу комнату. Достаю аптечку из комода.
– Что ищешь? – возникает в проеме мама. Чем пугает меня.
– Голова болит. Даже уснуть не получается.
– Пойдем. У меня на кухне есть таблетки, помогают от головной боли, – уводит за собой мама. И вправду на кухне достает таблетку, наливает в стакан воды и отдает мне. – воды побольше пей.
– Спасибо, – впервые за последнее время искренне улыбаюсь. И возвращаюсь в комнату. Про сумку забываю спросить и засыпаю в середине ночи, пока не просыпаюсь от режущих болей в животе и обильного кровотечения.
31
Я ненавижу тебя.Анна Бурцева.
На мой крик сбегаются все, включая даже отчима, от которого пытаюсь закрыться. Моя паника и ужас настолько сильные, что я даже не соображаю, что делать. Страх вот так умереть опережает меня и превращается в дикую истерику. Я плачу от боли и от того, что вижу. На белых простынях и на ногах кровь. Прихожу в себя не сразу, а когда начинаю соображать, ретируюсь в ванную. Живот скручивает спазмами. Грязное белье кидаю в стирку, сама встаю под струи воды. Смываю с себя всю кровь, только она все равно мажет. Обильно. Даже сменив после три комплекта белья, меня все так же потряхивает, и все равно кровь не останавливается. Паника сменяется истерикой, и отчим наконец-то везет нас в больницу вместе с мамой, оставляя Полину за старшую.
В приемном покое нас принимают быстро в связи с жалобами. Отправляют на УЗИ.
– Последние месячные? – спрашивает доктор.
– Неделю назад закончились.
– Цикл полный?
– Да.
– Половой жизнью живешь? – интересуется. И тут я понимаю, что смысла врать уже нет.
– Да, – выдыхаю к маминому ужасу, что читается в её глазах.
– Хорошо. Давай осматриваться. – выдавливает на датчик холодную жидкость и осматривает внутри.
– Беременность, аборты были? – интересуется доктор.
– Нет, – с точностью отвечаю.
– Вот только врачу хоть не ври! – дергается, как от удара мама. – Я видела твои результаты обследования у тебя в сумке. У тебя срок шесть недель, – выговаривает мне мама. И я понимаю, что она обнаружила Викины результаты беременности.
– Мама, я не беременна! – повышаю голос. – Это моей подруги результаты. Она попросила их сохранить до того момента, как она сообщит своему парню.
– Ну да, конечно… – сомневается мама. – Доктор, скажите, она же была беременна? – спрашивает мама. И тут я понимаю, что то, что сейчас со мной происходит – её рук дело.
– Что за таблетку ты мне дала? – спрашиваю серьезно.
– Ой… – отмахивается.
– Мама, что за таблетку ты мне дала?! – уже повышаю голос я.
– Мифепристон, – наконец выговаривает мама. Вот только теперь доктор смотрит шокировано.
– Зачем вы дали не беременной девочке препарат, прекращающий беременность? – спрашивает доктор, повышая голос на маму.
– Как не беременной? – смотрит на меня, а потом на доктора. – А как же результаты? Я же видела…
– Я не знаю, что вы там видели, но вы угробили жизнь своей дочери! – заводится врач, вставая на мою сторону, шокированный поведением матери. – Вашими действиями вы спровоцировали кровотечение и мнимый выкидыш у вашей дочери. Что теперь ей нужно будет делать операцию по удалению матки, – говорит врач, чем пугает маму, и она оседает на стул.
– Она же никогда не сможет иметь детей… – с ужасом говорит мама.
– Да. И все это ваших рук дело, – грубо припечатывает врач и выставляет за дверь, когда меня настигает истерика.
– Успокойся, девочка моя. Никакой операции не будет! – помогает вытереться женщина. – Это я твоей матери сказала специально, чтобы она поняла и осознала, что сделала.
– Так я смогу в будущем иметь детей? – спрашиваю с осторожностью, всхлипывая.
– Сможешь. И не одного, – улыбается врач.
– Марта Ильшатовна, как тут наша пациентка? – заходит врач, который меня принимал. И УЗИстка рассказывает ему всю сложившуюся ситуацию, чем шокирует и его. Демонстративно меня увозят в операционную, делают капельницу и отправляют в палату до обеда под наблюдение врачей. Мама утром проведывает девочек и возвращается ко мне.
– Как себя чувствуешь? – спрашивает врач при дневном осмотре.
– Нормально. Немного штормит, а так нормально. – делюсь с врачом.
– Кровь есть?
– Немного мажет. – смущенно делюсь.
– Ну, это нормально. Пару дней и все пройдет, – заключает врач.
– Домой хочешь или пару дней тут пробудешь? – спрашивает.
– Домой. – все же говорю врачу. Хоть он и удивляется моему решению, все же выписывает меня и желает удачи. Маме же кто-то докладывает из медсестер, что никакой операции не было. Даже не извинившись передо мной, заговаривает. Только вот я молчу. То, что клокочет во мне, не описать. Если хоть слово скажу, то извержение вулкана покажется крохотной проблемой по сравнению с тем, что внутри меня горит. Только оказывается, что она все же до сих пор считает, что я была беременной. Это выясняется уже позже, при разговоре.
– …Потом бы больного ребенка рожала, если бы я не подсуетилась сейчас. – громко заявляет мама и замолкает.
– Что это значит? – шепотом произношу и инстинктивно подношу руки к животу, где когда-то зародится маленькая жизнь. – Что это значит, мама?! – кричу уже изо всех сил, а по щекам градом катятся слезы. – Ты... Ты бы убила ребенка, будь я беременна в самом деле, мама... Моего ребенка, мама! – заливаясь слезами, говорю и скатываюсь вниз по стене. Я в истерике. Мне плохо. Я не могу ещё поверить в то, что мама, самый, казалось бы, родной человек, который должен поддерживать, оберегать и быть рядом, способна на такое. Просто предположив, что я беременна. Она даже не поговорила со мной. Она просто решила САМА за меня!
Какое-то время так и сидим в тишине. Лишь слышны мои всхлипы и гортанный ор внутри меня. Меня разрывает на куски. А после мои слезы высыхают, оставляя солёные дорожки на щеках. А сердце умирает. Сегодня вместе с этим заявлением умерла я. Умерла вся моя любовь к когда-то родному человеку, что меня родил и выкормил! Вытираю тыльной стороной руки ладони слезы, поднимаюсь на ноги и говорю то, что никогда бы не осмелились сказать. Смотрю прямо на мать. Мамой теперь язык не поворачивается назвать. Даже слова «мать» она не заслуживает.
– Я ненавижу тебя. НЕ-НА-ВИ-ЖУ! – четко произношу и выхожу из кухни.
– Неблагодарная! Лучше бы подумала о том, что я спасла твою жизнь. Потом бы мучилась с инвалидом. Других генов он бы не смог приобрести… – распаляется эта женщина. Но я пропускаю все слова мимо. Пока поднимаюсь к себе, закрываю руками уши.
В комнате хватаю сумку и скидываю в нее первые попавшиеся вещи. Одежда. Учебники. Ноутбук. Всё, что мне дорого, забираю. Остальное оставляю нетронутым. Золотую цепочку снимаю. Сейчас она душит вокруг шеи, словно змея.
Вот только сестра рушит мои планы, влетая вместе с Машей в мою комнату. Они ошарашивают другой новостью.
– Кирилла забрали в СИЗО, – выпаливает сестра, и я оседаю.
– Маша сейчас все расскажет. – подталкивает младшую к осевшей ко мне на кровать Поля.
После рассказа сестры я пулей выбегаю из комнаты. Только вот мама преграждает мне путь в дверях.
– Уйди, – говорю серьезно. Сейчас во мне столько силы и ненависти к этой женщине, что не передать словами.
– Я не дам тебе испортить себе жизнь. – не шевелится мама. Только вот её планы рушатся снова, когда в дверь звонят и на пороге появляется Вика.
– Здравствуйте! – здоровается Вика. – Ань, отдай мои результаты обследования, пожалуйста. А я усмехаюсь всей ситуации. Как же все относительно.
– Теперь твой выход, МАМА! – последнее слово выплевываю, оно каким-то ядовитым привкусом отдает. Противно неимоверно.
– Так это твои результаты? – спрашивает мама.
– Да. Я попросила Аню их сохранить. Не знала реакцию моего парня. А он, представляете, мне сделал предложение, – искренне рассказывает Вика.
– Поздравляю. – не радостно отзывается мама. А я, имея возможность, вылетаю из квартиры и из подъезда, чуть не сбивая с ног Филиппа.
32
На улице дождь льет стеной. Будто годовую норму решил восполнить одним днём. Хотя сейчас я этому рада. Он единственный, кто скрывает мои слезы, стекающие по лицу. Бегу без остановки.
Плевать на погоду. Плевать на проезжающие мимо машины, что одни сигналят, другие мчатся, не замечая луж, и окатывают из раза в раз водой. Плевать на всё. Сейчас мне важен он.
Он и вся эта ситуация, которая произошла по моей вине. Он не должен быть в тюрьме.
Я всё исправлю.
Отделение полиции, на мою удачу, открыто. Забегаю внутрь. Тут тепло. Глазами нахожу приемную. Но путь преграждает охранник в форме полицейского. Фуражка. Идеальный синий костюм. Кобура, из которой выглядывает кончик оружия.
– Девушка, вам кого? – спрашивает мужчина.
– Мне... Мне самого главного по делу Сомова Кирилла, – выдавливаю из себя. Только сейчас доходит, как я продрогла, пока бежала под этим дождем, и как сильно дрожу, что зуб на зуб еле попадает.
– У вас есть какие-то свидетельские показания?! – недовольно осматривая меня, спрашивает. Конечно, сейчас у меня не самый лучший вид: мокрая одежда и растрёпанные волосы, которые висят паклями и больше напоминают сосульки в зимний период. А также босоножки в начале декабря. Один из них разорван в клочья. И как я этого не заметила? В общем, похожа я больше сейчас на наркоманку, чем девочку из «приличной» семьи.
– Да, есть. И мне срочно нужно их передать главному. – отвечаю с нетерпением и жаром.
– Макс, дай девочке листок и ручку. Хочет свидетельские показания по Сомову дать. – кричит в окошко на приёмке.
– Как будто мне этих показаний с академии его мало, – бурчит молодой парень. – И чего дома не сидится в такую погоду... – положив на стол все необходимое.
– Садись и пиши, – говорит охранник, указывая на стол недалеко от приемной кабинки.
– С... Спасибо, – чуть кивнув головой, прохожу на место и описываю всё за тот день: как они вместе ушли. Про ссору и отца, который был дома, а не пошел за ними. Всё. Пишу, а слезы катятся снова. Ещё немного и закапаю ими листок белой бумаги. Все детали с вечера моего дня рождения описываю и возвращаюсь в тот день снова эмоциями. Бушуют так, что мне кажется, сейчас взорвусь, и мир снова вернется к началу и станет одной маленькой точкой, а все исчезнут. Как сказано в Библии «И останется одной твари по паре, и начнется мир заново.» Вот бы оказаться той самой выжившей вместе с Кириллом.
– Готово. – откладывая ручку, пробегаюсь по тексту. – Кому относить? – отзываюсь.
– Мне отдавай своё заявление. Завтра отдам следователю. Если для него там будет ценная информация, то он свяжется с вами, – информирует работник прокуратуры и забирает мое изложение на почти полный лист.
– А можно увидеться с Сомовым? – осторожно спрашиваю. Я хочу его увидеть. Хочу знать, как он. Как с ним обращаются. Господи, я просто хочу знать, что с ним всё хорошо. Что он на меня не злится. Что он так же меня любит. Хотя достойна ли я после всего, что вытворили мои родители и Костя его любви?!
Нет.
Господи, Аня, как можно о таком думать? Конечно, нет. Не достойна. И если сейчас он пошлет меня, то будет прав абсолютно. Ты сама всё разрушила. Сама.
– Не положено, – заявляет мужчина в форме.
– Мне очень надо, прошу. Всего на пару минут, пожалуйста. – голос дрожит, тело все трясется. Мне не нравится тут быть. Я чувствую отчаяние.
– Девушка, не положено, я же сказал! – с нажимом поясняет гражданин власти. – А будете буянить, я вас в обезьянник на четырнадцать суток оформлю, и тогда точно не видеть вам вашего Сомова, – приговаривает гражданин Макаров Максим, как я успела прочитать на его бейджике. И от такой несправедливости мне хочется забиться куда-то в уголочек, поджать коленки и расплакаться, как в детстве. И я это делаю. Сажусь на скамейку и поджимаю под себя ноги, и обнимаю их руками, а голову кладу на эти колени. Закрываюсь и плачу. Плачу так, что точно ошарашиваю этим поступком мужчину. Да, нас с детства учили, что свои эмоции нужно держать в себе. Плакать – это стыдно. Это грех. Это позор для родителей. И вот сейчас во мне прорывается дамба, переполненная водой. И впервые мне за это не стыдно.
– Максим, что у тебя тут происходит? – слышу откуда-то голос и размеренные шаги.
– Да вот тут девушка пришла к заключённому под стражу Сомову, требует свидания. Я отказал, а она вот в слезы, – объясняется парень растерянно. Не ожидал такой реакции от меня. Со мной просто не бывает.
– Аня?! – вопросительно спрашивает незнакомый голос. Но где-то в нотках ощущаю близкого когда-то человека и поднимаю на него взгляд.
