Текст книги "И носило меня, как осенний листок (СИ)"

Автор книги: Alex O`Timm

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

А, самое главное, и это стало для меня настоящим шоком, вдруг выяснилось, что это совсем не мой мир. И если некоторые события еще и совпадают с линией моего мира, то другие имеют сильные отличия от него. Оказалось, что дворянские и боярские роды этого мира, практически все поголовно владеют магией. Например, князь Кропоткин, в семье которого я сейчас нахожусь, ярко выраженный огневик. Что в общем-то немудрено, учитывая то, что он ведет свой род от Рюриковичей, которые все поголовно владели этой силой. Сейчас с возрастом его дар несколько ослаб, все же сказалась долгая эмиграция, оторванность от родных мест, источников силы, и прочих факторов, но даже в сейчас в семидесятисемилетнем возрасте, он способен, легко розжечь огонь в камине, находясь десятке шагов от него, или же отправить шагов на сто сгусток плазмы размером с теннисный мяч. Большого вреда это не причинит, но довольно большую дыру прожечь сможет. Несколько позже, сам был свидетелем того, как он напугал местных уголовников, решивших поживиться в нашей усадьбе, заставив их бежать сломя голову, и напоследок снеся полметра каменного забора сгустком плазмы.

Я к сожалению, отношусь к несколько другому роду, являясь всего лишь его двоюродным племянником, по матери князя, но как выяснилось, тоже обладаю некоторым навыком хотя и довольно слабым. Я менталист с уклоном в эмпатию. То есть я хорошо чувствую эмоции окружающих меня людей, и могу в какой-то степени влиять на них, на некоторых довольно сильно, и немного читать чужие мысли. Правда для этого мне нужно находиться рядом с этим человеком, и для лучшего понимания касаться хотя бы кончиками пальцев любой открытой части его тела. Могу примерно раз в день использовать силу внушения, чем-то похожую на гипноз, правда после этого довольно быстро слабею, и мне требуется срочно восполнить потраченную энергию. Когда-то судя по памяти предшественника, для этого мною использовался семейный перстень, с зачарованным камнем силы, где он находится сейчас, не имею понятия. Впрочем, хороший обед или кружка чая с сахаром, вполне восполняет мои силы, пусть не до прежнего уровня, но хотя бы позволяет чувствовать себя, вполне прилично, и даже при необходимости дать физический отпор, правда магию лучше все-таки не применять.

Ах да, еще я могу видеть линии силы, впрочем, это можно сказать доступно практически всем одаренным. Правда, как именно их видит кто-то другой я не знаю, да и, наверное, у каждого свое видение этих сил. Да и честно говоря это знание, скорее результат воспоминаний, сам я пока не пытался, активировать этот дар, прямо скажем очень невеликий, но так или иначе подтверждающий мою причастность к дворянскому роду, хотя никакого толку от этого причастия, я не нахожу. Тем более сейчас, когда в России творится непонятно что.

Следующую неделю, я приходил в себя, и тщательно прорабатывал варианты побега из России. Это мой предшественник, судя по воспоминаниям, представлялся мне, идейным анархистом, я же совсем не разделял его взглядов, хотя именно сейчас, мне приходилось показывать совсем иное. Оно и понятно, находясь в семье опытных магов, попробуй я вести себя иначе, и сразу же обнаружат подмену. А здесь, как я понял, подобное замещение личностей, далеко не редкость. Не скажу, чтобы обыденность, но тем не менее за что-то сверхъестественное это не принимают. Самое же паршивое, состоит в том, что заподозрив, подобное происшествие, сразу же подвергают подозреваемого экзорцизму, и меня спасает наверное только мой собственный дар менталиста, препятствующий прочтению моей памяти. Но так или иначе, задерживаться здесь дольше необходимого я не хочу, и потому основательно готовлюсь к побегу.

К сентябрю, я уже окончательно поправился и вновь включился в работу, в основном выполняя поручения, руководства своей ячейки, исполняя обязанности курьера, действуя между ней, московским руководством большевиков, и моим влиятельным дядей Петром Алексеевичем Кропоткиным, кропающим очередную старью для газеты, или выжимку материалов съездов для кого-то еще.

Девятого сентября 1920 года, в Леонтьевском переулке Москвы, прогремел взрыв – террористический акт, был совершён группой анархистов с целью уничтожения руководства московского комитета РКП(б). В результате взрыва брошенной террористом Соболевым Петром Ефимовичем, бомбы погибли двенадцать человек, ещё около семидесяти получили ранения. Наша ячейка, тут же выступила с заявлением о том, что в деле была замешана анархистская группировка «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан», выступающая за отрицание любой власти и введение анархических договорных союзов рабочих и крестьян. Мне как одному из представителей анархистов-синдикалистов, пришлось принять участие в расследовании происшествия, и неожиданно для себя, я оказался в одном из особняков, принадлежащих «Повстанческому комитету», как раз в тот момент, когда его окружили чекисты.

Находящийся в тот момент в здании организатор теракта Казимир Ковалевич и бомбометатель Пётр Соболев, сразу же организовали оборону особняка, и мне не оставалось ничего иного, как принять в ней участие. Впрочем, довольно скоро стало понятно, что живым уйти оттуда никому не дадут, вскоре чекисты притащили трехдюймовую пушку, и начали обстрел особняка шрапнелью, не щадя никого. В какой-то момент, я вдруг заметил, как Петр Соболев вдруг сорвался со своего места, и покинув обороняющихся спустился по лестнице вниз, а затем перешел в подвал. Его действия явно говорили о том, что он хочет сбежать, и похоже знает, как это сделать. Мне тоже не было никакого резона погибать непонятно за чьи идеалы, и поэтому, я сразу же двинулся за ним.

В подвале особняка, куда я спустился за ним, вдруг обнаружил Петра Ефимовича, стоящего на коленях возле распахнутого сейфа, набивающего солдатский вещмешок, извлекаемыми из хранилища, ценными бумагами и драгоценностями. В свете керосиновой лампы, стоящей возле него, зрелище собравшегося сбежать террориста, вдобавок ко всему, решившего ограбить собственных товарищей в то время как те, держат оборону особняка, выглядело ужасающе.

В какой-то момент, Соболев похоже услышал какой-то звук, и тут же попытался, подхватить наган, собираясь направить его на меня. Но я оказался быстрее. Несколько выстрелов произведенных в его сторону, оборвали его жизнь, а я вдруг на мгновение задумался о том, что имеющиеся здесь ценности, наверняка послужат доброму делу, хотя бы в отношении меня. Ведь по сути, я хоть и выступал в качестве анархиста, но являлся членом другой ячейки, и прибыл сюда, как раз для того, чтобы убедить главу «революционных партизан» выдать главных зачинщиков теракта, и тем самым обеспечить хоть какое-то алиби в отношении остальных партий. И принял участие в обороне, только поняв, что живым уйти мне не удастся.

Сейчас, находясь в подвале, шанс вырваться отсюда, засиял с новой силой. Поэтому уже ни мгновения не сомневаясь, я подхватил набитый драгоценностями заплечный мешок, завязал горловину, в другую руку керосиновую лампу, и тут же нырнул в заботливо приоткрытую крышку канализационного люка, находящегося здесь же в подвале. Похоже убитый мною Петр Соболев, собирался воспользоваться именно им. Уже находясь в стволе шахты, задвинул крышку на место, когда вдруг послышался топот ног, выстрелы, а я, задвинув крышку на место, спустился до подземных тоннелей, и со всех ног пустился бежать по одному из них.

Бежал я довольно долго, ориентируясь скорее благодаря свету керосиновой лампы, и совсем не обращая внимание на заплечный мешок, который оказался все-таки достаточно тяжел. Окончательно запыхавшись, я остановился, постарался слегка прийти в себя, а после начал разыскивать очередную шахту, чтобы покинуть не очень гостеприимное место, московских подземелий. И вскоре, такая шахта нашлась. Кое-как, срываясь со склизких и порой насквозь проржавевших металлических ступеней, вделанных в боковую стенку шахты, я сумел подняться наверх, и выползти наружу, оказавшись в одном из московских переулков. Задвинув за собой крышку люка, а погасил фонарь и пройдя два десятка шагов, сунул его в одну из мусорных урн, попавшихся на моем пути. Затем выйдя на центральную улицу, поймал извозчика, и сказал отвезти меня к дому Петра Алексеевича.

Последнее время, после того, как моему дядюшке приехал один знакомый, и они занялись подготовкой какого-то доклада, к проходящему в данный момент II Съезду Коммунистического Интернационала, который начался в Петрограде, и вскоре должен был переместиться в Москву, я переселился во флигель, имеющий отдельный вход, и потому сейчас практически не рисковал нарваться на чье-то любопытство. К тому же я довольно часто возвращался поздно вечером, и домочадцы к этому давно привыкли.

Зайдя во флигель, бросил мешок на пол, затем выйдя обратно во двор, первым делом скинул с себя шинель, весьма нелицеприятно попахивающую из-за моего недавнего нахождения в московских подземельях, извлек из ее кармана наган, затем свернул шинель в скатку, перевязав ее ремнем и быстренько добежав до забора, перебросил ее через него, не без основания надеясь на то, что уже максимум через четверть часа, ее обязательно подберут. Затем вернувшись обратно во флигель, разделся, и прошел в туалетную комнату, где сразу же влез в ванную. Прислуга, знающая о том, что я возвращаюсь довольно поздно, всегда разогревала котел к вечеру, чтобы я мог по возвращению принять ванну. Сегодняшний вечер не стал исключением.

Прекрасно помывшись, я не одеваясь прошел в комнату, зажег настольную лампу, и решил посмотреть, что же мне досталось в подхваченном вещевом мешке. Здесь было на что положить взгляд. Одних только английских фунтов было больше пятидесяти тысяч банкнотами, то есть их было вполне достаточно для того, чтобы я больше не задерживался здесь, а как можно быстрее покинул это место. Кроме фунтов имелись и французские франки, а также довольно много золотых изделий, одних только «Империалов» – золотых Николаевских монет 1895−96 годов было больше пары сотен штук, не говоря уже о украшениях, кольцах, колье, браслетов и тому подобного. Весь вид украшений явно говорил за то, что это не дешевый ширпотреб, экспроприированный в какой-нибудь ювелирной лавке, а настоящие фамильные украшения, изъятые в сейфах особняков, ранее принадлежащих, аристократии. Рисоваться с ними, в том же Париже было бы смертельно опасно, но и бросать их здесь, тоже душила жаба. В итоге я переложил все их в свой саквояж, который в итоге потянул почти на восемь килограммов, а сам саквояж, уложил в солдатский вщмешок, чтобы не привлекать к нему внимания. Кроме того туда же легли кое-какие тряпки, для создания объема, и я решил, что этого достаточно.

Рассиживать после всего случившегося этим вечером, было бы не лучшим выбором. Если кто-то из оборонявшихся в здании окажется живым, то наверняка вспомнит и обо мне, и, следовательно, о разграбленном сейфе в подвале. И тогда, никакое родство с князем Кропоткиным, меня не спасет. Да он первый откажется от такого родства и выставит меня из дома, не особенно разбираясь в причинах. Значит засиживаться не стоит. Уложив поверх вещмешка, пару белья, полотенце, и предметы личной гигиены, переоделся, взял с собой все необходимые документы и деньги, выбрался на улицу, где довольно скоро поймал извозчика и приказал ему отвезти меня на вокзал. Здесь спокойно приобрел билет до Петрограда, и уже через какой-то час, заняв свое место в купейном вагоне, устраивался на диване, следуя в Северную столицу. Другого пути, выбраться за рубеж сейчас не существовало. Да и этот был довольно сомнительным, но там хотя бы существовала, хоть какая-то надежда, на благополучный исход.

Глава 5

5

Мой поезд прибыл в Петроград восемнадцатого сентября 1920 года. Начавшийся в начале месяца II съезд Коммунистического Интернационала уже заканчивал свою работу, и через пару дней, должен был начаться массовый отъезд делегатов съезда, в число которых очень надеялся вклиниться и я. Пока же выйдя с поезда на Петроградском вокзале, я поймал извозчика и отправился на конспиративную квартиру, принадлежащую. Нашей анархо-синдикалистской партии, от которой у меня имелись ключи.

Мне необходимо было отсидеться там пару дней, почти до конца «Съезда» после чего, я собирался приобрести билет, и выехать во Францию, под предлогом срочной отправки некоего документа, принятого на съезде Коминтерна. Насколько я помнил, по первому съезду, проходящему в марте 1919 года, подобное уже происходило и тогда, и не вызывало у местных органов ВЧК, никаких возражений. Вдобавок ко всему, делегаты и их доверенные лица, пользовались дипломатической неприкосновенностью, во всяком случае, со стороны советских органов. Благодаря чему, я и надеялся на то, что мне удастся достаточно свободно перевезти имеющиеся у меня ценности.

Впрочем, главное было попасть в поезд, не подвергнувшись досмотру. То, что такой произойдет на границе Польши, Германии, и далее Франции, я ничуть не сомневался, но на те случаи, у меня был приготовлен универсальный железнодорожный ключ, и я точно знал, о наличии некоего люка в потолке туалетной комнаты, куда я надеялся спрятать свой саквояж, оставив при себе только небольшой походный чемодан, с бельем и одеждой. Немалая надежда была и на то, что у меня на руках имелся именно французский паспорт, с гражданством этой страны, где я значился под именем Алекса де Лю. Именно так звучала моя фамилия на французский манер.

Квартира, как и предполагалась ранее оказалась свободной. Устроившись в ней, переоделся чтобы не слишком отличаться от местных жителей, и тут же отправился на местный стихийный рынок. С продуктами в городе было очень сложно, а мне предстояло, как минимум сутки находиться здесь, и чем-то питаться. Впрочем, советские деньги, так или иначе вполне были ходовыми, к тому же экономить их именно сейчас, не было никакого смысла. Поэтому, довольно быстро я смог прикупить граммов сто приличного черного чая, приличный шмат свиного сала, круг домашней колбасы, пару фунтов картошки, и столько же сухарей. Хлеб можно было приобрести только в официальных магазинах, и только по карточкам, которых у меня не имелось. Уже к полудню я вернулся домой, попутно прихватив пару газет у разносчика, и устроившись на кухне, углубился в прессу, время от времени, помешивая жарящуюся на примусе картошку на свином сале.

Пресса, большую часть внимания, уделяла закрывающемуся на следующий день II съезду Интернационала, и даже опубликовала список вопросов, которые будут на нем рассмотрены. В качестве докладчиков, должен был выступать Альфред Росмер, француз который, как и я принадлежал к партии анархо-синдикалистов. В квартире, которой я на данный момент находился, имелось достаточно материалов относящихся к этому крылу революционного движения, в том числе и на иностранных языках. И их вполне можно было выдать за те материалы, которые я якобы должен буду «срочно доставить» в Париж. К тому же, учитывая, что этот делегат будет выступать одним из первых, значит и мне не нужно будет засиживаться здесь надолго.

Плотно пообедав, я занялся своим Французским паспортом. Дело в том, что в нем стояла въездная виза, датированная началом июня позапрошлого 1918 года, и потому я никак не мог претендовать на то, что являюсь одним из делегатов съезда, прибывшим в Россию совсем недавно. Именно поэтому устроившись за письменным столом, вооружился лезвием опасной бритвы и письменными принадлежностями, и не торопясь, аккуратно подтер некоторые штрихи в проставленной в паспорте въездной дате. Затем вооружившись пером, сделал несколько набросков на чистом листе бумаги, и только убедившись в том, что никаких помарок не ожидается, аккуратно исправил дату въездной визы поставив там, вместо ранее имеющейся, дату, указывающую на начало этого месяца. Дав документу просохнуть, убедился, что все в порядке, и уложил его в портмоне.

В тот же день, я добрался до секретариата Смольного института, где и происходил съезд. Там же, довольно легко, мне удалось получить удостоверение участника съезда, от французской Коммунистической партии, что позволило мне без каких-либо проблем, на утро следующего дня, приобрести железнодорожный билет на поезд, следующий во Францию. И сейчас устроившись в купе, поезда, я посетил местную туалетную комнату, где вскрыв потолочный люк, открывающий доступ к водяному баку, и установил свой саквояж со всеми имеющимися в нем ценностями, и спокойно вернулся в свое купе, где устроившись у окна, углубился в одну из газет, купленных на вокзале.

В назначенное время, поезд тронулся со своего места, и покатил на запад. Хотя все пока складывалось довольно удачно, я ждал пересечения границы, с некоторым волнением. Все же сейчас выехать за рубеж было довольно трудно, если не сказать большего. Любое пересечение границы, требовало отметки всесильно ЧК, без которой тебя могли просто ссадить с поезда, со всеми последующими за этим проблемами. Я надеялся сейчас, только на свой французский паспорт, и удостоверение, полученное в секретариате.

Этого, как выяснилось, все же хватило, хотя досмотр, все же состоялся. Местный чекист с некоторой ленцой проверил содержание моего чемодана, бегло просмотрел бумаги с материалами съезда, похоже не поняв в них ни единого слова, потому как все они были написаны по-французски, и отдав честь приложив руку к фуражке, пожелал счастливого пути. Я по-французски поблагодарил его, и на этом все закончилось. Чемодан я убирать не стал, предполагая скорую проверку на польской стороне. Правда стоило чекистам уйти, как проводник огорошил меня сообщением о том, что на следующей станции, в Эйткунене состоится пересадка в другой вагон, из-за разницы железнодорожной колеи. Выслушав его, я тут же бросился в туалетную комнату, извлекать свой саквояж.

Пересадка, произошла, более чем спокойно. Польские пограничники, встретили меня на входе в вагон, глянули на мой паспорт, тут же вытянулись по стойке смирно и пожелали приятного пути. Хотя следовавших за мною русских путешественником, мурыжили с четверть часа, опрашивая о цели поездки, и вчитываясь в каждую буковку на билетах и документах. Я наконец, вздохнул относительно свободно, но все же постарался задвинуть свой саквояж подальше в угол. Впрочем, после того, как поезд пересек Польшу, и в вагон вошли немецкие пограничники, ничего не изменилось. Может подобострастия у них было и поменьше, но и сильно не зверствовали. Офицер лишь спросил на моем языке.

– Следуете домой мсье?

– Да, херр, оберлейтенант.

– Счастливого пути. – и на этом все завершилось.

На третий день пути, я прибыл в Париж. Взяв такси, назвал адрес, и спустя сорок минут, таксист довез меня до довольно приличного восьмиэтажного дома. В памяти моего предшественника, квартира рисовалась убогой конурой, брошенной ему в качестве подачки отца, которой он пользовался только потому, что ничего другого на тот момент не имелось, и за нее не нужно было платить. То есть кое-какие деньги выплачивать разумеется приходилось, все же в дом подавалась вода, свет, иногда приходилось покупать дрова, для растопки котла, и отопления, оплачивать услуги консьержки, но для погашения всех этих издержек, имелась еще одна квартира, сдача которой в наем, как раз и обеспечивала погашение всех этих издержек и налогов, и не требовала дополнительных вложений. Деньги с нее поступали на специальный счет, к которому у меня, точнее моего предшественника, не было доступа.

Впрочем, имелся и некий счет выделенный на мое содержание, во время учебы в Университете. Как раз тот счет, давно был выбран почти до самого дна, где покоился как раз не снимаемый остаток, возможно это и стало причиной того, что парень, забросил учебу, не доучившись пары лет до окончания университета и отправился покорять Москву. И если прежнему Алексу де Лю, подаренная ему квартира, казалась жалкой конурой, мне она показалась роскошным если не дворцом, то чем-то похожим на него. Сама квартира, располагалась на верхнем этаже восьмиэтажного дома, и состояла и двух частей, соединенных между собой огромной террасой. В левой части квартиры имелась большая гостиная, кабинет, спальная и туалетная комната. В правой шикарная столовая, кухня, и комната для прислуги.

Общая площадь квартиры учитывая и открытую террасу приближалась к двумстам квадратным метрам. Одна только терраса была такой, что при желании, по ней можно было раскатывать на велосипеде. Честно говоря, я был просто ошеломлен. Квартира оказалась полностью обставленной, в кабинете я обнаружил недурственную библиотеку, состоящую из классиков не только французской, но и английской и русской литературы. Там же обнаружился сейф, обратившись к памяти моего предшественника, «вспомнил» код замка, и открыв дверцу обнаружил в нем документы на квартиру, бумаги из Университета, в которых было сказано о предоставлении мне Академического отпуска, по семейным обстоятельствам, чековую книжку выписанную на мое имя, с кое-какими деньгами на счете, и около пяти тысяч франков, уложенные в дальний угол на черный день. То есть каким бы мой предшественник не был мотом, кое-что все-таки сохранил. И это была очень даже неплохая сумма.

В сейф тут же был уложен мой саквояж, а я, пройдясь по квартире, разделся, в шкафу спальной комнаты нашел легкий халат, чем-то похожий на тот, что был у меня в доме Петра Кропоткина, накинул его на себя, заглянул на кухню, и найдя в одном из шкафчиков остатки, зерен кофе, смолол их на ручной кофемолке, и заварил себе кружечку напитка. Добавив к ней пару круассанов, купленных еще на вокзале, устроился в кресле на террасе, задумался о дальнейшей жизни. В принципе, меня все устраивало. Квартира, превзошла все мои ожидания. Вспоминая мою прежнюю однушку, в Ташкенте, я рассчитывал обрести здесь скорее что-то подобное. На фоне памяти своего предшественника, отзывавшегося о ней, как об убогой конуре, рассчитывать на что-то иное не приходилось. Неожиданно оказалось, что мы немного по-разному смотрим на жизнь, и то, что для моего предшественника казалось убогой конурой, мне представилось чуть ли не дворцом.

Имеющиеся у меня наличные средства, вполне позволяли не особенно оглядываться на текущие траты, и достаточно безбедно прожить как минимум несколько лет. Те же пятьдесят тысяч фунтов, по курсу стоили больше ста тысяч долларов, а покупательская стоимость этих денег в 1993 году, когда меня ударила молния, приближалась к миллиону. То есть фактически, сейчас у меня было даже же, больше денег, чем отправил сестре в США. А ведь кроме них у меня есть целый саквояж золота и драгоценных камней. Одним словом, стартовый капитал, нельзя назвать мизерным. Почему бы, в таком случае не пожить немного для себя. Например, завершить обучение в Университете. Правда я не слишком понимаю, что делать с философией, которую изучал Алекс де Лю, да и судя по доставшейся мне памяти знаний там было не слишком-то и много, но кто запретит мне перевестись, на, какой-нибудь иной факультет, например, той же математики? Учитывая насколько далеко ушла математика за эти полвека, думаю моих знаний будет вполне достаточно, для учебы в этом знаменитом заведении.

Попив кофе, я вновь дошел до сейфа, решив навести в нем порядок, и разложить все по местам, и первым делом открыл находящийся в сейфе небольшой отсек с отдельной дверцей в котором неожиданно для себя, обнаружил небольшую коробочку, с хранящимся в ней, довольно увесистым перстнем с крупным, темно-вишневым камнем, от которого так и разило силой. Перстень свободно сел на средний палец левой руки, и мне показалось, что он будто слегка ужался, плотно охватывая фалангу пальца, но в тоже время, не пережимая ее, и стоило только задуматься об усталости, как перстень сразу же поделился со мной своей энергией. На мгновение меня охватила эйфория, от полученной дополнительной силы, влившейся в мое тело, ничего подобного я раньше не ощущал. Посмотрев на перстень, решил, но постоянно носить такую дорогую вещь, явно не стоит, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Поэтому с некоторым сожалением снял перстень с пальца, и уложив обратно на бархатную подушечку, закрыл коробочку, и сунул ее обратно в сейф.

Собрал небрежно брошенные в сейфе бумаги, сформировал из них аккуратную стопочку, и сложил ее туда же где покоился перстень, прикрыв створку. Затем заново пересчитал деньги, отложил пару сотен франков себе на текущие расходы, и только собирался засунуть саквояж у нижнего отделения сейфа, как нащупал там довольно увесистый кожаный сверток. Заинтересовавшись его содержимым, с трудом приподнял и выложил его на пол, развернул, и обалдел от увиденного. Передо мною находился великолепный набор отмычек, надфилей, сверл, небольшого ломика, собирающегося на резьбовых соединениях, в приличную монтировку, коловорота и всего остального что требовалось опытному медвежатнику, для выхода на дело. Сверток, представлял собой довольно широкое плотное кожаное полотно, с множеством кармашков, в каждом из которых находились специфические инструменты, предназначенные для вскрытия любых замков. Одних только отмычек разных форм, здесь имелось более двадцати штук.

Вынув парочку, легонько пристукнул их друг о друга, услышав звонкий звук, говорящий о высоком качестве металла, из которого они были изготовлены. Полотнище было снабжено тремя застежками, как на поясном ремне, и помочами, для того, чтобы набросить их на плечи, и тем самым немного облегчить груз, который по массе явно превышал десяток килограммов. На пробу я даже накинул это себе на пояс, застегнул крепления, и пройдясь по комнате, попытался пару раз подпрыгнуть на месте. Вес разумеется ощущался, но если накинуть поверх пояса достаточно просторный пиджак, то пояс будет практически незаметен. Более того не особенно и тязотил своей массой. Когда-то в далеком детстве, я видел у отца что-то подобное, правда, похожее содержимое находилось в брезентовом чехле, и некоторые предметы несколько отличались от тех что имелись здесь, но наука, даже воровская не стоит на месте. А вот то, что этот «поясок с кармашками» обнаружился в сейфе моего предшественника, заставил меня о многом задуматься.

И что-то мне подсказывало, что Алекс, покинул Сорбонну, не из-за желания проявить себя в деле революции, а скорее, из необходимсти оказаться как можно дальше от Парижа, из-за некоторых щекотливых дел, в которых ему довелось поучаствовать. Сложив все вещи обратно в сейф, и заперев его, прошелся по квартире, в поисках намеков на свои подозрения, тем более, что состояние некоторых вещей, явно говорило о том, что хозяин этой квартиры, покидал ее в спешке. И в кабинете, в ящике стола, неожиданно наткнулся на старую газету «Le Parisien» датированную серединой мая 1918 года. Статья напечатанная в ней звучала так:

«В ночь на восемнадцатого мая 1918 года, группа преступников ворвалась в отделение „Banque de France“ в Марселе. Двое из них были переодеты в полицейскую форму – это и стало ключевым моментом. Под прикрытием формы они нейтрализовали охранников, связав и тяжело ранив одного из них, после чего остальные участники банды, вскрыли главный сейф банка и похитили около восьмисот тысяч франков. При попытке покинуть банк попали в перестрелку с полицией, где одетые в полицейскую форму грабители и глава группировки Пьер Лотре, который являлся главой отделения „Комитета общественного спасения“, анархо-синдикалистов, были убиты, а один из преступников, скрылся в неизвестном направлении, воспользовавшись угнанным автомобилем. Расследование преступления продолжатся, свидетелей, могущих опознать или достаточно подробно описать сбежавшего грабителя, просят обратиться в ближайшее отделение полиции.»

И что-то мне подсказывает, что сбежавшим бандитом, вполне мог оказаться Алекс де Лю. Тем более, что я прекрасно помнил указанную в паспорте, дату пересечения им границы России. Хотя, честно говоря, вспоминая эту дату, нельзя сказать, чтобы мой предшественник сильно торопился. Все-таки с момента ограбления и до въезда в Россию, прошел почти месяц. Хотя, кто его знает, чем он занимался все это время. Но что-то мне кажется, что это именно его работа. И сейчас, я поневоле задумался о том, как быть дальше. С одной стороны, все это произошло два года назад, и вряд ли сейчас, кто-то вспомнит об этом деле. С другой, если остались свидетели этого преступления, знавшие об участии в нем Алекса, вполне при случае, смогут донести на меня. Учитывая наверняка оставленные следы и отпечатки пальцев, когда-то читал о том, что дактилоскопия впервые была применена в Англии в начале двадцатого века. Значит дактилоскопия должна быть уже в ходу.

Правда во Франции ее довольно долго считали лженаукой, однако, поворотным моментом стала кража из Лувра в августе 1911 года. Единственной зацепкой, стал отпечаток пальца на защитном стекле картины. Полицейские привлекли к расследованию Альфонса Бертильона, юриста и криминалиста, создателя системы идентификации преступников, которая получила название Бертильонаж, но он не стал исследовать отпечаток, считая дактилоскопию лженаукой. В результате похитителя – бывшего сотрудника Лувра Винченцо Перуджа – удалось поймать лишь спустя два года.

Именно тогда, сравнив сохранившийся опечаток пальца на защитном стекле, с пальцами похитителя, во Франции началось активное исследование и применение дактилоскопии. Правда все это происходило в моем мире. И опять же далеко не факт, что в восемнадцатом году этим уже активно пользовались. Но тем не менее опасаться все же стоит. Я хоть и не настоящий Алекс де Лю, но отпечатки то у нас одинаковые. Тут поневоле задумаешься о том, стоит ли в таком случае оставаться здесь, опасаясь нарваться на случайного свидетеля, и угодить за решетку, или же нужно делать ноги, пока не стало слишком поздно.

Вечером вышел прогуляться по набережной, посидеть в одном из кафе, поужинать и как-то провести, неожиданно образовавшееся свободное время, а заодно и подумать о будущем. Мое внимание, заинтересовала русскоязычная газета «Последние новости» – это была общественно-политическая и литературная газета, одна из наиболее популярных газет русской эмиграции. В 1920-е годы ее издавала парижская группа Конституционно-демократической партии. Газета публиковала обзоры советской прессы, материалы о положении в СССР, в основном резко критические, однако подчёркивала и позитивные изменения, например, восстановление международного значения страны, реформы в области образования, и многое другое. Я честно говоря, подхватил ее из развала, просто увидев русский текст, и свежую дату, не особенно рассчитывая найти в ней сведения о последних событиях в России, хотя все-таки некий интерес, связанный с тем происшествием из-за которого мне пришлось в срочном порядке покинуть Родину все же присутствовал.