Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Иди к Лешему, в темное место, – посоветовал ему Гнус, ухмыляясь.

Дело сделано. Три каната закрепили.

Теперь моя очередь.

Бурилом подошёл и протянул горшок.

– Пятнадцать вздохов фитиль отрезали, – сказал я, взвешивая горшок в руке. – Хватит, чтобы поджечь, нырнуть и заложить.

– Хватит, если не будешь там рассусоливать, – буркнул Гнус. – А зная тебя, Кормчий, ты ещё и на дне осмотришься.

– На дне некогда осматриваться. Там темно.

– Во. Даже Ярик признаёт, что бывают места, где темно. Записал бы кто.

– Гнус, – сказал Бес. – Заткнись и дай человеку сосредоточиться.

– Я молчу! Я просто переживаю!

– Переживай молча.

Рыжий, сидевший на камне, посмотрел на меня и сказал коротко:

– Давай, Кормчий. Мы тут постоим, подождём.

Это было самое длинное напутствие, которое я от него слышал.

Я проверил «Зуб» и полез на залом.

Сверху он выглядел иначе, чем из воды. настоящая гора из мокрых стволов, облепленных илом и мусором. Я полз на четвереньках, цепляясь за сучья. Горшок висел на верёвке за спиной, стукаясь о лопатки.

– Правее бери! – крикнул Волк с берега. – Там бревно шатается, видишь? Левее оно крепче!

– Вижу! – крикнул я, перехватываясь левее.

– Ярик, не торопись! – это Бурилом. – Ноги ставь на толстые стволы, тонкие могут провернуться!

– Понял, Атаман!

– Кормчий, ты похож на таракана! – заорал Гнус. – Здоровенного мокрого таракана, который ползёт по куче дров!

– Гнус, пасть закрой! – рявкнул Бурилом.

– Молчу, молчу!

Я добрался до середины залома. Подо мной ревела вода. Замок был прямо там, в глубине.

Устроившись на толстом бревне, упёрся ногами в соседнее и снял горшок с верёвки. Достал «Зуб» из кисета, сорвал пробку и дунул. Затлело.

– Поджигаю! – крикнул я.

На берегу все замерли. Гнус перестал балагурить. Волк перехватил страховку.

Я поднёс «Зуб» к фитилю. Оплётка зашипела, потекла, и по фитилю побежал огонёк.

Я швырнул «Зуб» в сторону берега. Костяная трубка мелькнула в воздухе. Не глядя, куда она упала, прижал горшок к груди, набрал в лёгкие побольше воздуха и прыгнул в чёрную ревущую воду.

Удар.

Течение мгновенно подхватило и впечатало в скользкий ствол. Я вцепился в него свободной рукой. Вода давила, рвала ноги, пытаясь закрутить в водоворот.

Дар показывал щель прямо подо мной.

Я скользнул ниже, перехватываясь вслепую. Нащупал узкую нишу, забитую глиной. Два взмаха пальцами – выгреб мусор.

Горшок вошёл в щель плотно. Пора!

Я оттолкнулся ногами от топляка. Течение тут же подхватило, бросило наверх.

И тут страховка встала колом.

Рывок был такой, что из лёгких выбило половину воздуха. Петля жестоко впилась под мышки. Я повис в ревущей ледяной тьме, привязанный к залому.

Время уходило. Фитиль горел.

Я дёрнулся всем телом – не пускает. Ещё раз! Пенька только сильнее врезалась в рёбра. Зацепился!

Рвать силой бесполезно. Я подался обратно вниз, навстречу течению, прямо к заложенному горшку. Руки лихорадочно заскользили по натянутому канату во мраке. Нащупал обломанный сук, который торчал из бревна. Верёвка захлестнулась за него петлёй.

Лёгкие горели огнём. В глазах начало темнеть.

Я рванул пеньку в сторону, сдирая кожу с пальцев, перекинул её через острие. Канат ослаб. Пошёл!

Резкий толчок ногами, и меня вышвырнуло из-под воды. В лицо ударил воздух пополам с грязной пеной. Я успел только судорожно глотнуть, перехватить страховку двумя руками и дёрнуть два раза.

Волк на берегу рванул.

Рывок был такой силы, будто в меня с разгону влетела телега. Хрустнуло в плечах, меня пушинкой выдернуло из воды, протащило по ней и швырнуло в прибрежную глину. Камни больно ударили в спину.

– ЛОЖИСЬ!!! – рёв Бурилома перекрыл шум Прорвы.

Мужики разом рухнули в грязь.

* * *

Привет, ребята.

Спасибо за ваш интерес:)

Сообщаю вам, что главы будут выходить через день до конца тома. Мне нужно отдохнуть и сделать план.

Спасибо вам за понимание.

Глава 16

Засверкает в кошельках бито серебро,

В кабаках мы прогуляем нажито добро.

Удар пришёл снизу.

Земля дёрнулась. Глина подпрыгнула, камушки запрыгали по берегу, и гул прокатился от воды до леса.

Вода перед заломом встала горбом. Горб продержался один удар сердца и лопнул, разбросав пену на десяток шагов. Брёвна залома дёрнулись, подкинутые снизу. Треск прокатился от берега до берега. Стволы, стоявшие в распор, потеряли опору и поехали. Залом осел, перекосился, и вода хлынула в щели.

Я лежал в глине лицом вниз. Спина горела, камни ободрали кожу, когда Волк рванул меня с залома. Рядом сопел Гнус, вжавшись в землю. Мужики лежали по всему берегу.

– Есть! – Гнус вскочил первым. – Рвануло!

– К воротам! – Бурилом уже стоял на ногах. – Навались!

Берег ожил. Корч бежал к ближнему вороту, за ним Кряж и Сохатый. Лесные хватались за рычаги рядом с нашими. На каждом бревне повисло по десятку мужиков, плечом к плечу.

Я попробовал встать и охнул. Бес подхватил меня.

– Живой?

– Живой. К воде давай, шест нужен.

Бес сунул мне шест. Я доковылял до края мыса, сел и опустил дерево в воду.

Дар показал то, что я хотел увидеть. Замок рассыпался. Взрыв выбил из-под них опору. Два ствола сдвинулись в стороны, третий лопнул посередине. Вся масса залома просела и поехала вниз.

– Тяни!!! – заорал я, обернувшись. – Пошли заразы, поддаются!

Бурилом рявкнул. Мужики навалились на рычаги. Канаты натянулись так, что зазвенели, с них веером полетела водяная пыль. Барабаны заскрипели, мужики уперлись в рычаги, толкнули.

Я следил Даром. Канаты вытягивали замковые брёвна из общей массы. Стволы шли тяжело, с хрустом ломая соседние ветки.

– Левый ворот, поддай! Отстаёт!

Навалились. Бревно со скрежетом поползло ровнее.

– Правое, вышло! – заорал я. Ствол вырвался из залома, и течение тут же дёрнуло его к берегу. – Слабину выбирай! Крути бегом, чтоб канат не запутало!

Мужики у правого ворота сорвались на бег, быстро наматывая провисшую пеньку на барабан. Первый замковый ствол с треском выдрался из залома. Его поволокли к мелководью.

Второй поддался следом. Канат на барабане натянулся, рычаги с натугой провернулись, и бревно со стоном вышло из сплетения.

А вот средний ствол не хотел. Застрял, зацепившись комлем за валун на дне.

Ворот скрипнул так, что казалось, сейчас лопнут рычаги. Мужики упёрлись ногами в землю, жилы на шеях вздулись, но барабан встал колом.

– Стой!!! – заорал я. – Не рви, канат лопнет! Камень держит! Бурилом, отдай назад!

– Чего⁈ – не понял Атаман.

– Слабину дай! Пусть вода его подхватит!

Бурилом понял мгновенно.

– Шаг назад! – рявкнул он своим.

Мужики исполнили сразу. Барабан провернулся в обратную сторону. Канат ослаб. Бешеное течение Прорвы подхватило освобождённое бревно, провернуло его на дне, и оно со скрежетом соскользнуло с валуна.

– Тяни!!!

Мужики с рёвом бросились вперёд. Ворот хрустнул, канат натянулся струной, и последнее замковое бревно вылетело из-под залома.

Прорва словно ждала этого мгновения.

Течение, которое столько времени билось в залом и не могло пробиться, хлынуло в брешь, как вода из прорванной плотины. Сначала тонкой струёй, потом разлилось шире. С каждым ударом сердца поток вырывал из ослабевшей стены новые куски. Стволы, которые держались только потому, что их подпирали замковые брёвна, теперь висели в пустоте.

Река делала работу сама, и делала её с такой яростью, которую человеческими руками не повторить.

Первый ствол оторвался и ушёл по течению, кувыркаясь и разбрасывая пену. За ним второй, следом третий. Потом целый кусок залома, в три сажени шириной, отвалился разом и поплыл, разваливаясь на ходу.

– Ох ты ж мать… – выдохнул Жила, глядя, как мимо него проносит здоровенный ствол, облепленный глиной. – Гляди, какие дуры несёт! Тут же лес целый на дне лежал!

– Лежал, – кивнул Корч. – Теперь плывёт.

Грохот стоял такой, что приходилось кричать. Стволы сталкивались в потоке, ломались, и обломки неслись дальше, подхватывая по дороге камни, глину и мусор. Вода в Прорве помутнела окончательно, став бурой от поднятого со дна ила.

Я сидел на мысу с шестом в воде и следил Даром. Русло вдоль правого берега расчищалось на глазах. Там, где ещё утром стояла стена из спёкшихся стволов, теперь шла вода, и с каждым мгновением проход становился шире. Глубина тоже была достаточная для «Нави».

Я перевел взгляд на два других залома. Они стояли, как стояли. Вода билась в них, отскакивала, делаясь дурной. Прорва по-прежнему была закрыта для тех, кто шёл по стрежню. Любой чужак, сунувшийся в середину русла, нарвётся на эти стены и назад не выплывет.

Но зато вдоль правого берега, у самой кромки, можно пройти как по маслу.

Дверь открылась, а стена осталась.

Я вытащил шест и обернулся к Бурилому и Корчу. Оба стояли рядом, глядя на разваливающийся залом с ошарашенными рожами.

– Чисто, – сказал я. – Вдоль правого берега проход есть. Глубины для «Нави» хватит. Два других залома на месте.

Корч посмотрел на Прорву и ухмыльнулся.

– Как обещал, Кормчий. Стена на месте, – сказал он. – А дверь только мы знаем.

– Только мы, – подтвердил я.

Корч кивнул.

– Не зря тебя мужики превозносят, Ярик, – он протянул руку и я ее пожал.

На берегу загомонили. Лесные хлопали наших по спинам, наши хлопали лесных. Жила обнял Гнуса так, что тот заверещал, поминая хрустящие рёбра. Кряж жал руку Лыко. Щукарь стоял у ворота и гладил барабан.

– Ворот мой, – бормотал он. – Выдержал, родимый. Выдержал.

– Щукарь, ворот Яриков, – сказал Бес, проходя мимо.

– Ярикова придумка, а руки мои! – огрызнулся Щукарь. – Без моих рук его придумка была бы кучей дров!

– И без моих дров была бы куча придумок, – хмыкнул Бес.

Щукарь открыл рот, закрыл и махнул рукой, потому что спорить с Бесом было бесполезно. Все равно на смех поднимет.

* * *

Вечером Корч истопил для нас баню по-чёрному.

Отмывать топлёный сомовий жир в ледяной воде – гиблое дело, а вот в баньке он сошёл вместе с грязью, потом и усталостью. Я, Бес, Рыжий и Гнус сидели и лежали на полках. Четверо «поросят», от которых наконец-то начало пахнуть людьми.

Гнус лежал на животе и ругался сквозь зубы, пока Бес втирал ему в плечи какую-то жгучую мазь, которую дала жена Корча.

– Не дави так, леший тебя дери! – шипел Гнус. – У меня там синяк размером с кулак!

– Терпи. Завтра на вёслах сидеть, – невозмутимо ответил Бес. – Скажи спасибо, что вообще живой.

Мои рёбра тоже выглядели так, будто по ним прошлись дубиной. След от страховочной верёвки налился багровым, при каждом вдохе грудь саднило, но в горячем пару боль притупилась.

Бурилом и Волк сидели ниже, хлестали друг друга вениками так, что листья летели. Волк был весь в старых шрамах, Атаман – не отставал, но сейчас, распаренные и красные, они выглядели просто уставшими мужиками, сделавшими большую работу.

– Знаешь, Кормчий, – Бурилом плеснул ковшом на камни. Печь зашипела, выбросив под потолок облако обжигающего пара. – Я ведь до последнего сомневался. Думал, останемся мы в этой Прорве навсегда. Или сомы сожрут, или в заломе перемолет. А мы вышли.

– Вышли, – кивнул я, вытирая пот со лба. – Потому что вместе тянули.

– Во-во, – кряхтя, подал голос Гнус, переворачиваясь на бок. – Если бы не Волк, который меня чуть пополам не порвал верёвкой, я бы там под бревном так и остался. Волк, ты бы в следующий раз помягче дёргал, а?

Волк молча поднял голову и посмотрел на него сквозь пар. Гнус сглотнул и поспешно добавил:

– Хотя не, нормально дёргал. Как надо. Спасибо, дядь Волк.

Помывшись, мы уселись на бревнах у избы, остывая в прохладном вечернем воздухе, и пили горячий отвар. Хорошо.

Ночь провели в деревне. Спали как убитые.

* * *

Утром Корч поднял народ затемно. Когда мы вышли из изб, на берегу ручья уже стояли гружёные волокуши, на которые уже нагрузили бочонки с копчёной сомятиной, связки мелкой вяленой рыбёшки, и два больших бурдюка с топлёным сомовьим жиром.

– Это что? – Бурилом остановился перед волокушами.

– В дорогу, – сказал Корч, стоявший рядом. – Вам на юг идти, путь неблизкий. Голодные далеко не уплывут.

– Мы столько не просили.

– Всё верно. Это плата от нашей деревни за вашу помощь.

Бурилом посмотрел на Корча.

– Добрый дар, старейшина, – сказал он. – Запомним.

– Запомните, – Корч кивнул. – И дорогу запомните. Когда назад пойдёте – проход вдоль правого берега, мимо первого залома. Мы будем знать, что свои идут.

– А если чужие сунутся следом за нами?

– Не сунутся. Мы за проходом присмотрим. Если кто полезет – у нас свои способы.

Он усмехнулся. Гладя на его усмешку, я вспомнил рассказ про степняков. Лесные умели стеречь своё добро.

Мужики потащили дары к «Нави». Щукарь стоял на палубе, принимал гостинцы и по своей привычке ругался на каждого, кто подавал не так.

– Бочонок на бок не клади, дурья башка! Потечёт! Стоймя ставь, стоймя!

Сохатый, подававший снизу, огрызнулся:

– Я бочки таскать умею, дед!

– Умеет он! Тут не таскать, тут укладывать уметь надо! Разницу, понимаешь⁈ Вон, смотри, Рыжий правильно кладёт, бери пример!

Рыжий молча укладывал бочонки и не обращал внимания ни на Щукаря, ни на Сохатого.

Когда погрузка закончилась, на берегу собрались все. Наши тридцать на палубе и у борта. Лесные провожали.

Корч подошёл к нам с Буриломом, и мы встали втроём, как стояли в тот первый вечер у костра, когда резали верёвки и договаривались.

– Слово вы сдержали, – сказал Корч, глядя на нас. – Хозяев перебили, залом разобрали, проход открыли. Вы оказались людьми. Не все пришлые такие.

– Не все, – согласился Бурилом. – Но мы такие.

– Вижу. Поэтому говорю при всех, – Корч повысил голос, чтобы слышали и на берегу, и на палубе. – Отныне вы нам не чужие. Когда вернётесь – примем как соседей. Слово моё.

По берегу прошёл гул. Лесные кивали, подтверждая слова старосты.

Бурилом протянул Корчу руку. Корч пожал её, и они стояли так пару ударов сердца.

Потом Корч повернулся ко мне.

– Береги себя, Кормчий. Ты чудной, но полезный. Таких беречь надо.

– Постараюсь, – сказал я.

– И вот ещё что, – Корч понизил голос, чтобы слышал только я. – Мои тебя боятся. Думают, ты шаман или вроде того. Не разубеждай их. Пока боятся – уважают. А уважение на этой реке дороже золота.

Щукарь на палубе уже скрипел на Сохатого, прощаясь по-своему:

– Плотник из тебя как из меня певец, но камни трамбуешь на совесть. Бывай, лешак.

Сохатый усмехнулся и протянул руку. Щукарь пожал и отвернулся к мачте, потому что прощаться дольше было не в его привычках.

Жила стоял у воды и махал Гнусу, который уже перелез через борт.

– Пришлый! Если надумаешь жениться – приезжай! У нас девки крепкие, работящие!

– Спасибо, Жила! – крикнул Гнус с палубы. – Но я твою Марфу видел! Если у вас все девки такие, я лучше холостым помру!

– Дурак ты, пришлый! Марфа – это же золото! Просто с характером!

– С характером – это мягко сказано!

Марфа, стоявшая в двадцати шагах, повернула голову и посмотрела на Гнуса. Гнус мгновенно заткнулся и нырнул за мачту.

Мы погрузились. Я перешагнул через борт на палубу и встал на потесь. Дерево руля привычно легло в ладони. Дар начал работу, отрисовывая глубину и течение.

– Отходим! – крикнул я.

«Навь» отошла от берега и развернулась носом к Прорве.

– Вёсла на воду! – скомандовал Бурилом. – Малый ход!

Мужики разобрали гребь и навалились. «Навь» пошла к проходу. Я повёл её вдоль правого берега, держась в десяти шагах от скал. Течение здесь было сильное, но ровное, без водоворотов и той дури, которая творилась посередине. Без залома я читал русло, как открытую ладонь.

Прорва ревела слева. Мужики, сидевшие на вёслах, косились на бурлящую середину и молча налегали. Никто не разговаривал и не шутил. Даже Гнус молчал, потому что дело серьёзное. Заставить Гнуса молчать можно было только настоящим страхом или работой.

Проход был узкий. «Навь» шла по нему впритирку. Я ворочал потесью непрерывно, удерживая корабль на узкой полосе чистой воды. Справа скалы, слева залом и бешеная вода.

– Прямо! – командовал я. – Ровнее держи, левый загребной машет сильнее правого!

– Левый борт, полегче! – рявкнул Бурилом. – Лыко, не рви, ровнее давай!

– Да я ровно гребу! – огрызнулся Лыко. – Это течение тянет!

– Течение тянет, а ты думай! Подстраивайся!

Брызги летели на палубу, мужиков окатывало ледяной водой на каждом гребке. «Навь» шла тяжело, продираясь через поток, но шла ровно и уверенно.

Место, где стоял залом, мы прошли даже не заметив. Просто течение на мгновение дёрнулось, вода закрутилась мелкими воронками, и тут же успокоилась. Я глянул Даром влево – обломки залома ещё лежали на дне.

За заломом русло расширилось. Течение ослабло, дно ушло вниз, и «Навь» вдруг пошла легче, будто сбросила с себя невидимый груз.

– Глубже стало, – сказал Рыжий, заглядывая за борт.

– Глубже, – подтвердил я. – Прошли.

Одно слово, за которым стоял пот, риск и тяжёлый труд. Ради этого момента мы жгли флот, строили «Навь», пёрлись через пол реки, чуть не утонули на Прорве, перебили три десятка сомов и взорвали вековой залом.

Прошли.

Гул Прорвы слабел за кормой. Река расходилась вширь, берега расступались, а впереди лежала спокойная, широкая вода, блестящая на утреннем солнце. Незнакомая вода, по которой до нас не ходил никто.

– Парус! – скомандовал я.

Мужики вскочили. Полотнище поползло по мачте, расправляясь, хлопнуло раз, другой и поймало ветер. «Навь» дёрнулась и пошла, набирая ход. Вода зашипела под днищем. Я почувствовал, как корабль словно оживает и перестаёт быть посудиной, которую тащат на вёслах, и снова становится крылатым речным зверем, летящим по воде.

Щукарь стоял на носу. По его лицу было видно, что старик доволен.

Бурилом поднялся и посмотрел вперёд, на незнакомую реку, по которой ещё вчера они не могли пройти, а сегодня летели под полным парусом.

– Ну что, Кормчий, – сказал он. – Вот она, южная река. А за ней бусурманское золото.

– За ней, – кивнул я.

– Тогда держи курс и пусть попробуют нас догнать.

«Навь» шла на юг. Три паруса несли её вперёд. Прорва осталась за кормой.

Впереди лежала новая, неизведанная река.

Мы шли за золотом. Шли за жизнью, которую заслужили.

Глава 17

Не ковыль-трава шумит, не костёр горит,

То ватага на воде с ветром говорит.

Кто князьям не бил челом, тот ушёл в бега,

Нам постель – сырой ушкуй, дом – чужие берега.

(Ушкуйничья, боевая)

Лес кончился на второй день.

Сначала ельник поредел, разбавившись берёзами и осинами. Потом берёзы отступили, уступая место низкому кустарнику. Берега пошли пологие, открытые, с широкими луговинами. Река раздалась вширь, и небо над ней стало огромным, без привычной рамки из еловых вершин.

А потом мы увидели деревни. Точнее, то, что от них осталось.

Первая стояла на правом берегу, на невысоком холме. Стояла – сильно сказано. Чёрные печные остовы торчали из земли, как обломанные зубы. Стены сгорели, крыши обвалились, а среди головёшек уже пробивалась трава. Плетни вокруг огородов повалились, колодезный сруб обуглился и рассыпался. Людей не было. Ни живых, ни мёртвых.

– Степняки, – тихо сказал Щукарь, стоявший рядом со мной у борта.

– Давно жгли? – спросил Бурилом.

– Трава через головешки прёт, – Щукарь прищурился. – Прошлый год, может, позапрошлый. Людей угнали. Кто не побежал, того в полон, а кто побежал… – он не закончил и сплюнул в воду.

Вторая деревня открылась через полверсты. Та же картина – чёрные печи, обугленные срубы, запустение. Третья попалась ещё через версту, на левом берегу, и эта была побольше, дворов на двадцать. Тоже мёртвая.

Гнус замолчал на полуслове. Он что-то рассказывал Клещу про Городец, размахивая руками, увидел сожжённые дворы и заткнулся. Мужики на палубе притихли.

Бурилом стоял рядом, глядя вперёд.

– Вот он, Кормчий. Степной край. Тут хозяева те, кто на конях и с луками. Приходят, жгут, угоняют людей. А кто не спрятался – того в землю.

– Ничего, Атаман, – сказал я. – Скоро хлебнут они сторицей. Подожди.

Бурилом посмотрел на меня и медленно покачал головой. Он и хотел бы поверить, но прожил слишком долго, чтобы верить в такое.

– Золото нам нужно, Кормчий, – сказал он, отворачиваясь к реке. – Чтобы о таком думать. А для золота нужны бусурманские купцы. Тут их дорога, с юга на север везут шёлк, серебро, пряности. На вёслах у них рабы сидят, потому что против течения иначе не подняться. Жирная дичь, но зубастая.

– Поглядим, Атаман, – сказал я и ухмыльнулся. – Мы теперь тоже не без зубов.

– Это да, – кивнул Бурилом. – Только осталось придумать как мы их искать и брать будем.

– Искать, другого выбора нет, – сказал Бес, пожимая плечами. – Пройти подальше вниз, авось и сыщется.

– Река большая, Бес. Будем метаться, как щуки слепые, и тогда нас самих заметят раньше, чем мы кого найдём. Тут степняки по берегам рыщут, слух пойдёт быстро. Нет, искать не будем. Я думаю вот что. Сядем в нору и будем ждать, пока добыча сама придёт. Кто-нибудь да покажется.

– Дело говоришь, – согласился Волк. – Шариться по открытой воде нам не с руки. Лучше засаду устроить и подождать. Желательно в таком месте, чтобы нам выгоднее было.

Бурилом посмотрел на меня.

– Кормчий, ты реку чуешь. Попробуй найти нам такое место.

Я кивнул и отпустил свой Дар. Он потёк через потесь и развернулся, прощупывая реку впереди.

* * *

Солнце почти в зенит встало, когда я нашел нам подходящее место.

Даром я увидел, что дно впереди вдруг пошло косами. Песок наваливался с обоих берегов, мели торчали то тут, то там, а между ними вился петляющий, как тропинка между кочек, стрежень. Для «Нави» с её небольшой осадкой пройти даже не по стрежню можно, а вот тяжёлый купец, идущий вверх на вёслах, тут будет ползти шагом и молиться, чтобы не сесть брюхом на мель.

Обнаружив такое удобное место, я принялся искать нам место для засады и вскоре нащупал старицу. Карта в голове показывала, что рукав этот глубокий и тихий.

– Нашёл, – сказал я, взял нож, присел и нацарапал по палубной доске линию. По бокам насечки.

– Вот река. Вот мели. Между ними стрежень, – нож пошёл зигзагом. – Узкий, извилистый. Любой купец с осадкой тут парус сбросит и пойдёт на вёслах, потому что на поворотах парус бесполезен, а на мель сесть – раз плюнуть. А мы сидем вот тут, – ткнул в сторону от линии. – Там старица. Вход в нее за камышом, с воды не видно. Купец входит в змейку, ползёт по стрежню, мы выскакиваем оттуда навстречу и берём его.

Волк наклонился над рисунком и долго его разглядывал, водя пальцем по зигзагу стрежня. Потом кивнул, и по этому кивку, я понял, что Волку место нравится, а Волку нравились только те места, из которых можно бить наверняка.

Бурилом провёл пальцем от старицы до змейки, прикидывая расстояние.

– Место доброе, – сказал Атаман. – Веди туда, кормчий.

Старицу нашли в полуверсте от змейки. Я вёл «Навь» вдоль берега, щупая Даром камыш, и чуть не проскочил мимо – вход казался просто прогалом между кустами. За камышом Дар показывал глубокую воду, и я повернул потесь.

– Паруса долой. Вёсла на воду, тихий ход.

Полотнища сдёрнули, мужики разобрали гребь. «Навь» ткнулась носом в камыш и полезла напролом. Камыш трещал и ломался под форштевнем, расступаясь перед корпусом. За кормой тянулась широкая полоса примятых стеблей. Через минуту «Навь» выскользнула в старицу и встала на тихой воде.

Внутри оказалось просторно. Берега в камыше, за камышом ивняк, и тишина такая, что слышно было, как лягушки квакают.

– Глубина? – спросил Бурилом.

Я прикинул Даром.

– Полторы сажени. Не сядем.

– Тогда поглубже заходим, подальше от русла, чтоб не болтаться у входа.

Мы прошли по старице вглубь, обогнули камышовый островок и нырнули за старую иву, которая свесила ветви до самой воды. Для нас она послужит занавеской. Здесь нас с реки не увидишь, даже если в старицу заглянешь.

Рыжий кинул канат на иву и затянул. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Гнус первым делом прошёлся по берегу, огляделся и присвистнул.

– А ничего тут. Уютненько. Как у бабки в подполе, только мокро.

– В подполе крысы, – заметил Бес, спрыгивая на берег.

– Мы и есть крысы. Большие, злые, с самострелами.

За маскировку взялись без команды, потому что каждый понимал – мачты над камышом торчат, как персты, и если кто-то с реки глянет в нашу сторону, всей засаде конец. Лыко и Сивый рубили ивняк и передавали на палубу. Клещ обвязывал мачту. Ветка за веткой она обрастала зеленью, теряя очертания. Рубец закидывал борта камышом, сгребая стебли погуще, чтобы тёмное дерево не просвечивало. Рыжий молча таскал охапками и укладывал. Получалось у него лучше, чем у остальных, потому что Рыжий любое дело делал аккуратно.

Щукарь стоял на палубе и был недоволен. Он всегда был недоволен, когда кто-то делал что-то с его кораблём, даже если делал правильно.

– Выше вяжи! Мачта торчит!

– Дед, старицу с воды не разглядеть, – сказал Клещ, утирая пот. – Мы за двумя поворотами и за ивой.

– Тебе не разглядеть, а южане глазастые! У них на мачтах дозорные сидят, сверху всё видно! Делай как сказал, и не спорь!

Клещ вздохнул и полез выше.

Гнус притащил охапку веток, бросил на палубу и сел, отдуваясь.

– Бес, мы за этот поход столько раз камышом обвешивались, что я скоро сам зарасту. Были черти, были поросята, теперь кусты.

– Кусты молчат, – сказал Бес.

– Намёк понял, но не принял. Рыжий, а тебе не кажется, что мы как-то часто прячемся? Может, мы не ушкуйники, а мыши?

Рыжий посмотрел на него и протянул ветку прямо в лицо. Гнус отмахнулся и заткнулся. На время.

Вскоре «Навь» стала частью берега. Мачта пропала в зелени, борта слились с камышом, и даже зная, где стоит корабль, я бы его с воды не углядел. Щукарь обошёл палубу, подёргал ветки, проверил, крепко ли держится, и остался доволен, хоть и не сказал этого вслух. Просто перестал ворчать, а у Щукаря это была высшая похвала.

Бурилом обошёл старицу по берегу, осмотрел выход, прикинул расстояние и вернулся довольный.

– Годится. Кто на мыс пойдёт за рекой следить?

– Я пойду, – сказал я и махнул рукой Бесу.

– И я, – Бес поднялся, подхватив топор.

С нами увязались Рыжий и Гнус, и Волк засобирался, проверяя самострел.

– Пятеро на мысу – не много? – спросил Бурилом.

– В самый раз, – ответил Волк. – Если что случится, впятером отобьёмся. Вдвоём на чужом берегу сидеть – дурное дело.

Бурилом кивнул.

– Остальные здесь. Увидите добычу – бегом сюда.

Мы перемахнули через борт и пошли к мысу.

* * *

До мыса шли через ивняк. Мошкара налетела сразу, будто ждала этого момента.

Мыс выдавался в реку языком, заросшим кустами. С него просматривалась вода в обе стороны – вверх по течению до поворота и вниз, к змейке. Хорошее место. Мы залегли в кустах, и началось самое поганое – ожидание.

Солнце жарило. Мошкара висела столбом, садилась на шею, на руки, лезла в глаза. Волк лежал за кустом и не шевелился, будто мошкары не существовало. Бес привалился к стволу ивы и закрыл глаза, положив руку на топор. Рыжий лежал на животе, глядя на воду, и молчал.

Гнус маялся. Ёрзал, хлопал себя по шее, чесался и вздыхал.

– Бес, – прошептал он. – Бес, я сейчас сдохну. Она мне в ухо залезла. В левое. Сидит и жужжит.

– Тряхни головой, – сказал Бес, не открывая глаз.

– Тряхнул. Перелезла в правое.

– Значит, теперь в обоих ушах тихо.

– Издеваешься?

– Гнус, – сказал Волк, не поворачивая головы. – Ещё слово, и я тебя в реку скину. Там мошкары нет.

Гнус заткнулся. Впрочем ненадолго.

Время тянулось очень медленно, от блеска на воде болели глаза. Я смотрел на стрежень и ждал. Ожидание хуже любой работы, потому что когда работаешь – не думаешь, а когда лежишь в кустах и ждёшь, голова начинает перебирать всё, что может пойти не так.

– Как думаешь, Кормчий, – тихо спросил Бес, – придут сегодня?

– Не знаю. Может, сегодня. Может, завтра или через неделю.

– Через неделю мошкара меня доест, – пробормотал Гнус в траву.

– Мошкара тебя не доест, – сказал Бес. – Ты невкусный.

– Ей так не кажется.

Рыжий чуть повернул голову и посмотрел на Гнуса. Потом снова отвернулся к реке. Этого хватило – Гнус вздохнул и замолчал, на этот раз по-настоящему.

Прошло ещё сколько-то времени, солнце перевалило за полдень. Волк вдруг встрепенулся и чуть приподнял голову.

– Вижу, – сказал он одними губами.

По стрежню, из-за поворота, неспешно выгребал струг. Крепкая купеческая посудина, гружённая так, что борта чуть ли не цепляли воду. На палубе человек десять-пятнадцать: гребцы потели на вёслах, сам хозяин стоял у потеси, да охранники в кожаных рубахах скучали с копьями. Для любой обычной ватаги – добротная добыча.

Бес тут же открыл глаза и подобрался. Гнус приподнялся на локте, напрочь забыв про мошкару. Его глаза хищно загорелись. Сработал охотничий рефлекс, что живёт в каждом ушкуйнике и бьёт в голову, когда добыча сама идёт прямо в руки.

– Кормчий, – прошептал Гнус. – Вон он. Один, без охраны. Мы его…

– Нет, – сказал я.

– Ярик, да мы его за милую душу… – горячо зашептал Гнус, уже подтягивая под себя ноги для рывка.

– Остынь, брат, – я положил руку ему на плечо, возвращая обратно в траву. – Пропустим.

– Ты чё, Кормчий? – Гнус непонимающе заморгал. – Струг-то добротный! Пол корабля добра точно есть!

– Есть, – спокойно кивнул я, не сводя глаз с воды. – Медь, пенька да воск. А теперь раскинь умом, Гнус. Мы эту лохань возьмём, крови нальём, корабль спалим. Дым на десять вёрст потянет. Засаду, которую полдня готовили, засветим ради пары сундуков?

– Дело Кормчий говорит, – вдруг впрягся Волк, даже не повернув головы. – Возьмём этих – река затаится. Слух пойдёт, и большая рыба в нашу заводь уже не сунется.

– Во-во, – я кивнул. – Мы тут за кушем сидим, от которого трюм «Нави» по швам затрещит. А эти пусть плывут. К тому же наши они. Чем больше мелочи тут ходит спокойно, тем вернее крупный купец пойдет. Нас тут пока не ждут и это нам на руку. Понял?

Гнус почесал затылок, прикинул одно к другому и медленно выдохнул, отпуская азарт.

– Понял, Кормчий. Ждём большого.

Бес без лишних слов снял ладонь с рукояти топора и снова привалился к стволу.

Струг прополз мимо мыса в полусотне шагов. Хлопали вёсла, на палубе лениво переругивались охранники, пузатый хозяин давил на руль. Сытая, беспечная дичь. Они прошли вверх по течению и скрылись за изгибом русла.

Я повернул голову. Волк смотрел на меня.

На его лице медленно расползался кривой, жутковатый оскал. Так скалится матёрый хищник, который увидел в молодом своё собственное отражение.

– Волчья хватка, Кормчий, – бросил он едва слышно и отвернулся к реке.

Больше он не добавил ни слова, да и не нужно было.

Мы лежали в кустах и ждали.

Солнце уже катилось к вечеру, когда Волк снова молча поднял руку.

Мы все разом повернули головы туда, куда он смотрел – вниз по течению, за изгиб русла.

Там показались паруса.

Сначала вынырнул узкий струг с низкими бортами и десятком гребцов. На носу замер дозорный, щурясь на закатное солнце.