Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Радим смотрел на меня несколько ударов сердца, не моргая. Потом медленно повернул голову к Бурилому.

– Ну он у вас и сумасшедший, Атаман, – почти с восхищением выдавил бывший раб. – Как есть безумец.

Снизу тут же раздался звонкий, радостный вопль Гнуса:

– Да-да! Вечно с ним лезем туда, где волки срать боятся!

Глава 22

Кто с ушкуем обручён, тот семье чужой,

Здесь порука – верный щит, братья за спиной.

Поделили мы краюху на один укус,

Нам на шею не накинуть холопский груз!

Радим

Грести вслепую оказалось сущей мукой. Торговец – посудина тяжелая, пузатая, ей нужен ровный и сильный ход, а когда не видишь воду, лопасть весла то чиркает по верхам, вспарывая воздух, то уходит слишком глубоко.

Пару раз Радим зарылся в струю так, что река жестко ударила по лопасти, и валёк едва не вышиб ему дух, больно ткнув под ребра. Сила рядом тоже ругался сквозь зубы, то и дело сбиваясь с такта и ударяя веслом о борт.

– Глаза зажмурь, – сухо бросил Радиму через плечо ушкуйник со шрамом, сидящий впереди и задающий темп. – На воду не пялься, толку никакого. Слушай как дышу. Как я выдыхаю – так и ты тяни.

Радим послушался, закрыл глаза и внезапно стало проще. Он перестал вглядываться в черноту и начал ловить чужой ритм. Уловил момент, когда ушкуйник подается вперед, услышал его выдох на рывке. Скрип уключины, всплеск, выдох. Наклон, рывок на себя, выдох.

Этот ритм медленно пополз по банкам. Сначала выровнялся один борт, потом подхватил второй. Разнобойный стук дерева, от которого огромный корабль поначалу дергало из стороны в сторону, слился в единый мерный звук. Мужики разной веры и крови медленно, через пот и ругань, притирались друг к другу.

Радим тянул весло и не мог перестать удивляться.

Рядом с ним, на соседней банке, кряхтел здоровенный ушкуйник с обветренным лицом и рубленым шрамом через бровь. Тот что ещё недавно стоял на надстройке с самострелом и целил в бунтовщиков, а теперь сидел на банке, голый по пояс, и грёб наравне с бывшими каторжанами.

По другую сторону от Радима сидел Сила. Чернобородый наваливался на валёк и радостно скалился, выдыхая с хрипом, потому что никто не стоял за спиной с плетью и не орал на чужом языке. Все мужики гребли, потому что надо было грести, и от этого простого «надо» у Радима непривычно ныло в груди.

Пока уключины мерно скрипели, перед глазами всплывало то, что было на берегу. Мужики стаскивали мертвецов со струга. Снимали с них кольчуги, кожаные брони, сабли, шишаки и складывали в кучу на палубе. Бывших каторжан, дрожащих от отходняка, одевали в чужие рубахи и портки. Не в тряпье, а в нормальную одежду, хоть и снятую с мертвецов, но относительно чистую и крепкую. Кузнец натянул бусурманскую рубаху и долго щупал ткань, будто не верил, что ему дали одежду просто так, а Радим свои рабские портки выбросил и сплюнул вдогонку.

А потом кормили жирной, копченой сомятиной, пахнущей дымком. Она была такая вкусная, что от вкуса этого сводило скулы и слюна текла ручьём. Ушкуйники не разбирали, кто свой, кто чужой. Ели из одного котла, пили из одного ковша. Гнус, тот самый балагур, что вечно трепал языком, сунул Радиму кусок мяса и сказал: «Жуй, земеля, тощий ты, как щепка». Радим жевал это мясо и понимал – к ним отнеслись по-людски. Впервые за полгода.

Взгляд его скользнул по палубе к тюкам у мачты. Карасик лежал на мешках, укрытый чьим-то плащом. Рядом с ним сидел рыжий молчаливый ушкуйник, тот, что отдал парнишке свою рубаху. Он менял тряпки на спине Карасика. Рядом сидел Бес и поил раненого южанина из фляги. Южанин пил и смотрел на Беса мокрыми глазами.

Ватажники своих не бросали, а каторжане теперь были свои. Удивительно, но правда.

Ночь, наконец, авалилась на реку так, что Радим не видел собственных рук на вальке.

Темнота стояла хоть глаз коли. Идти против течения в такой тьме на огромном корабле было безумием. Нормальные люди встают на якорь засветло и ждут рассвета. Но эти люди нормальными не были.

Позади шла «Навь» под рукой старика Щукаря, который ориентировался по силуэту торговца и ворчал так громко, что его слышно было даже отсюда.

Радим же поглядывал на кормовую надстройку. В свете единственного факела ее было хорошо видно. Там, вцепившись в потесь, стоял Кормчий. Странный, худой парень в кожаной броне. Руки его лежали на руле уверенно, и команды он отдавал негромко, но так четко, что слышали все.

– Левый борт, суши! Правый, навались! Ровнее, ровнее, мель справа!

Какая мель? Где? Радим таращился в темноту и не видел ничего, кроме чёрной воды и чёрного неба, а этот парень видел реку в кромешной тьме, как другие видят её при полуденном солнце.

Радим вспомнил, как совсем недавно этот же парень перелетел через борт и вогнал нож степняку под челюсть, подавив бунт. У Кормчего внутри было железо, и железо это не трескалось ни в бою, ни на руле, ни в темноте.

Сила не выдержал первым. Обернулся к Радиму и прошептал басом:

– Радим. Меня от этого мальца мороз по коже бьёт. Ты погляди, как он стоит. Как ворон на мачте. Он же реку видит! Во тьме видит, как мы с тобой днём! Не человек это, чую нутром.

С соседней банки раздался тихий смешок. Гнус, ушкуйник-балагур, который грёб рядом с ними, услышал Силу и не смог промолчать. Он не мог промолчать никогда.

– Чего шепчетесь? – сказал Гнус негромко, но так, что услышали все вокруг. – Боитесь Кормчего? И правильно делаете. Только Ярик для врагов страшный, а для своих он стена. Мы с ним княжий флот спалили, через Прорву прошли, сомов перебили и вот этих бусурман раскатали. И каждый раз все живые оставались. Он у нас с Чернобогом на короткой ноге ходит, по найму у него. Видали, какую жатву сегодня собрал? То-то. Так что гребите и не тряситесь, пока Кормчий на потеси – доплывём.

Сила посмотрел на Гнуса, потом на Радима. Радим промолчал. Он прекрасно знал, кто такой Чернобог, но не хотел бы знать. Однако то, что этот тощий парень с пустыми глазами ведёт огромную баржу по ночной реке, не глядя на воду, – это Радим видел своими глазами. И от этого делалось неуютно.

Река взбесилась перед самой развилкой.

Течение, до этого ровное, вдруг закрутилось. Под днищем загудело, торговец дёрнулся и пошёл боком.

Радим вцепился в весло и упёрся ногами в банку. Корабль скрипел так, будто его выкручивали.

И вдруг Кормчий заговорил.

– Ну чего крутишь, батюшка? Чего сердишься? – голос у него был усталый и насмешливый, как у мужика, который ругается с упрямой лошадью. – Я тебе сегодня сторицей заплатил! Мяса и крови столько дал, что на год хватит! Так и ты уж не дури, помоги добраться!

На палубе стало тихо. Гребцы замерли с вёслами в руках. Каторжане, сидевшие на банках, посмотрели на Кормчего, потом друг на друга. Радим заметил, как Кузнец, сидевший через две банки, медленно сотворил обережный знак. Сила рядом с Радимом перестал дышать.

Кормчий стоял на корме и ждал. По его лицу бродила ухмылка будто он знал что-то, чего не знали остальные или шутил с кем-то, кого остальные не видели.

И тут ветер переменился.

Он дул в лоб с самого начала пути, а теперь ударил сзади и сбоку. Ушкуйники среагировали мгновенно, словно только этого и ждали.

– Парус! – рявкнул Бурилом, перекрывая шум воды. – Трави канаты! Бес, Рыжий, работаем, живо!

С банок сорвались несколько теней. Работа закипела. Заскрипели канаты, зашелестела парусина. Радим с удивлением смотрел, как слаженно, без лишней суеты ватажники ставят косой парус в кромешной темноте.

Араб-каторжанин, сидевший недалеко от мачты, вдруг бросил весло, вскочил и перехватил канат, помогая Бесу тянуть холст вверх. Бес только коротко кивнул ему, принимая помощь как должное.

Косой парус громко хлопнул, поймал сквозняк, надулся. Торговец, которого секунду назад крутило и мотало в водовороте, осел кормой, выровнялся и пошёл вперёд, вспарывая встречную струю.

У Радима волосы встали дыбом. Он покосился на Силу. Тот смотрел на Кормчего с открытым ртом.

Гнус на соседней банке хмыкнул.

– А я что говорил? По найму ходит. С Чернобогом у него уговор. Мы ему кровушки – он нам ветерку. Всё по-честному.

Никто не засмеялся. Каторжане крестились и делали обережные знаки.

Дальше гребли в молчании какое-то время.

Сила рядом дышал тяжело, с присвистом, но такта не ломал. Радим спиной чуял – мужики рвут жилы на пределе. Когда на руле стоит пацан, который с рекой шепчется, лучше не сачковать. Себе дороже выйдет.

Сколько прошли Радим не знал. Ночь слиплась в один бесконечный скрип дерева и плеск чёрной воды. Кормчий на надстройке стоял как изваяние, только изредка бросал вниз короткие команды:

– Левый, суши. Ворот крутит… Прошли. Ровно бери.

Наконец, позади, из темноты, где шла следом «Навь», донёсся хриплый голос Щукаря:

– Ярик! Я сейчас расшибусь к лешему! Твоя посудина воду мутит, меня по всей реке таскает!

– Ближе встань, дед! – донеслось сверху.

– Сам встань! Кругом лбов немерено, а Щукарь на два корабля горбатится!

– Дед, не скули, – сквозь зубы рыкнул Гнус со своей банки. – Весь лещ со смеху передохнет.

– Я тебе сейчас веслом по хребту дам, сопля, – огрызнулся Щукарь, но голос сбавил, забурчав что-то неразборчивое себе под нос.

Сила навалился на валёк, с шумом выдохнул и сказал Радиму:

– Они всегда… так лаются?

– Не знаю, – процедил Радим, стискивая зубы на новом гребке. – Греби.

Снова повисла рабочая тишина.

Радим просто слушал. Вода под широким днищем корабля не плескалась даже, а чавкала. Позади натужно скрипел канат трофейного струга. Слышно было, как сопят мужики и кряхтит на соседней банке товарищ, ворочая веслом. Этот монотонный шум Радиму почему-то нравился. В нём не было свиста плети и чужой гортанной брани. Просто тяжелая работа.

Хорошо.

* * *

Руки и спина уже одеревенели, когда зазвучал голос Кормчего.

– Атаман. Поднимайся.

Послышались тяжелые шаги по палубе – Бурилом подошёл к надстройке.

– Видишь чего? Темень же, хоть глаз коли.

– Развилка справа. Шагов через сто. Поворот в наш рукав.

Бурилом помолчал. Радим слышал, как он скребёт пятернёй бороду.

– Не путаешь, Ярик? Ночью с воды любой яр за протоку сойдёт.

– Широкое русло, Бурилом. Вода другая пошла. Наша своротка, точно говорю.

– Ну веди. Если на мель тушу посадишь – всем скопом толкать будем.

– Не посажу.

Ярик чуть повысил голос:

– Правый, в пол-весла! Левый, навались! Ломай ход!

Огромный корабль натужно скрипнул, сопротивляясь струе, и начал медленно заваливаться вправо. Сзади тут же взвыл Щукарь:

– Куда крутишь, окаянный⁈

– По следу иди, дед! Не отставай!

Корабль втянулся в новое русло. Течение вдруг ослабло, отпустило днище, и грести стало вполовину легче. Сила шумно втянул воздух носом и поморщился:

– Гнилью потянуло. Болото тут, что ли?

Радим тоже почуял. Вместо свежего запаха большой реки откуда-то сбоку потянуло стоялой водой.

– Куда он нас прёт? – пробормотал Сила. – Места-то гиблые…

– Заткнись и тяни, – сухо бросил Клещ, сидевший через проход.

– Так ни черта ж не видно.

– Потому и идём. Дальше Прорва. Сюда княжьи псы не сунутся. Кормчий знает куда вести.

* * *

Шли долго. Радим грёб уже на одном упрямстве, просто падая телом на весло и откидываясь назад. Под тряпкой на ноге снова закровоточило.

Бурилом снова подошёл к корме.

– Ярик. Люди кончаются. Долго ещё?

– Тут она, Атаман.

– Где «тут»? Камыш один вокруг.

– Справа старица. Стена камыша, а за ней заводь глубокая.

– Правый борт, суши! – тут же рявкнул Бурилом. – Левый, табань мягко!

Корабль клюнул носом. Борта с сухим, громким треском впоролись в густые заросли. Тростник здесь стоял плотной стеной, в два человеческих роста. Сухие, жёсткие стебли безжалостно хлестали по бортам, царапали дерево, с громким шелестом сыпались трухой на головы гребцам.

Радим непроизвольно втянул голову в плечи – казалось, они лезут в саму пасть огромному речному чудовищу. Тьма вокруг стала почти осязаемой. В ней шуршали встревоженные птицы, с плеском уходили в глубину какая-то живность. Учан полз сквозь стену медленно, как неповоротливый слепой жук. Одно спасало: Кормчий гнал тушу уверенно, ни разу не запнувшись, и его спокойствие на руле передавалось ватаге.

– Ослеп⁈ – заорал сзади Щукарь под треск веток. – Я сейчас лодью о коряги рассажу!

– Я тебе колею промял, дед! – крикнул Кормчий. – По ней иди, не умничай!

Камыш внезапно расступился. Баржа выскользнула в абсолютно черную заводь. Ветра здесь не было вообще, вода стояла гладкая, а над головой сомкнулись ветви старых ив, закрывая даже небо.

– Кошку на дно, – выдохнул Ярик.

Лыко скинул с носа кошку. Булькнуло. Канат натянулся, и корабль замер.

– Суши вёсла, братцы, – сказал Бурилом в наступившей звенящей тишине. – Пришли. До света спим.

Радим отпустил валёк. Руки дрожали мелкой дрожью, пальцы не разгибались. Он просто сидел, свесив голову на грудь. В ушах звенело от усталости. Где-то в лесу ухнул филин. Кто-то на палубе со стоном вытянулся прямо на досках.

Сила рядом пошевелился, повернул к Радиму потное лицо.

– Страшный он пацан, – едва слышно прохрипел Сила, кивнув в сторону кормы. – Жутко с ним.

Радим стёр пот со лба.

– Жутко, – согласился он. – Зато не в цепях.

С надстройки послышались шаги. Кормчий спускался вниз. Он шёл между банок, чуть приволакивая левую ногу – его тоже выпотрошило этой рекой.

Поравнявшись с Радимом, Ярик остановился. В темноте блеснули его глаза.

– Живые? – спросил Кормчий. Голос его был сухой и какой-то безжизненный.

– Живые, Кормчий, – хрипнул Радим. Он даже не заметил, как назвал его так.

Ярик коротко кивнул.

– Вот и славно. Спите. Завтра работы много.

Он пошёл дальше в темноту палубы, а Радим закрыл глаза, подложил под голову кулак и провалился в сон быстрее, чем Кормчий дошёл до надстройки.

Глава 23

Ветер рвёт тугой парус, мачта стоном стонет,

Кто реке себя отдал – в луже не потонет.

Эх, гуляй, речная рвань, весело и страшно,

Пей до дна за наш разбой, да за день вчерашний!

Я проснулся лежа на корме торговца, на чьём-то расстеленном плаще. Голова раскалывалась. Над водой стелился густой утренний туман. Небо над головой висело серое и низкое. Из-за тумана всё вокруг казалось ненастоящим. Борта корабля мачта, ивы на берегу растворялись в белой мути, будто мир ещё не решил, существовать ему сегодня или нет.

Тело не слушалось. Руки ощущались тяжелыми, спина деревянной, а в висках стучало так, будто кто-то изнутри бил молотком. Это была расплата за ночь на потеси, когда я тянул Дар до последнего, щупая реку во тьме. Дар высасывает силы, и наутро приходит счёт, и счёт этот был всегда больше, чем ожидаешь.

Я сел, и голову сдавило так, что перед глазами поплыло. Посидел, держась за борт, переждал. Снизу, с палубы, доносились голоса, возня и плеск воды. Мужики уже работали – рубили ветки на берегу, таскали воду, разводили костёр в яме на берегу, чтобы дым не поднимался слишком высоко.

Уже пахло дымом и жареным мясом, и от этого запаха голова болела ещё сильнее, потому что желудок требовал еды, а голова требовала покоя, и договориться между собой они не могли.

По палубе прошёл Щукарь, ворча себе под нос. Он уже осматривал басурманский корабль, простукивал обшивку и был страшно недоволен, как всегда, когда имел дело с чужим кораблём.

– Построили, называется, – бормотал он, ковыряя ногтем шов между досками. – Конопатка гнилая, швы расползаются, доски рассохлись. Бусурмане строить не умеют, одно слово – южане. Вот на «Нави» попробуй найди такой шов, попробуй…

– Дед, хорош бурчать, – сказал Лыко, проходя мимо с охапкой камыша. – Посудина плавает и ладно.

– Плавает она! Она не плавает, она еле держится! Там на носу доска треснула, я вчера ещё заметил! Кто чинить будет? Щукарь будет! Как всегда, Щукарь!

– Так и почини, дед, руки-то золотые.

– Золотые, да одни на два корабля! Вот помру – кто вам доски латать будет? Гнус, что ли? Он гвоздя ровно забить не может!

– Я всё слышу! – донеслось снизу.

– И слушай! Может, научишься!

На надстройку поднялся Гнус. За ним Рыжий и Бес. Гнус нёс кусок горячей сомятины, от которой шёл пар, и улыбался так, будто это утро было лучшим в его жизни. Может, и было – вчера мы взяли караван, все живы, трюм полон серебра, и утреннее солнце пробивается сквозь туман. Для ушкуйника утра лучше не бывает.

– Жуй, речной колдун, – он сунул мне мясо в руку. – А то ты на потеси весь вышел, одни кости остались.

Я взял и откусил. Жир потёк по подбородку. Мясо было таким, что хотелось закрыть глаза и просто жевать. Копчёное, с дымком. После ночи на пустой желудок каждый кусок ложился, как подарок.

– Кормчий, ты бы видел, что на палубе творилось, пока ты спал, – Бес сел рядом, прислонившись к борту, и его обычно спокойное лицо подёргивалось от сдерживаемого смеха. – Сила с утра ходит и всем рассказывает, как ты ночью с рекой разговаривал. Река, мол, тебя послушалась и ветер по твоему слову повернул.

– А Кузнец, – Гнус давился от хохота, – Кузнец подошёл к Клещу и серьёзно так спрашивает – а Кормчему вашему жертву нести надо? Может, животинку какую надо, для задабривания? Клещ чуть с борта не упал.

– И что Клещ? – спросил я, морщась от головной боли.

– Клещ сказал, что животину не надо, а вот барана можно, – Бес ухмыльнулся. – Кузнец поверил и пошёл барана искать. Где он тут барана собрался найти, я не знаю.

– А южанин тот, черноглазый, – Гнус утёр слёзы, – он к Радиму подошёл и на своём языке что-то долго говорил, руками размахивал, на воду показывал, на корму, где ты спал. Радим слушал, слушал, потом повернулся к нему и сказал одно слово. Южанин заткнулся и ушёл. Не знаю, что Радим ему сказал, но больше тот не подходил.

– Они думают, что ты с Чернобогом дружбу водишь, – Бес посерьёзнел. – Это не шутка, Ярик. Для них ты не просто кормчий, ты колдун, который реку под себя гнёт. Сила вот такими словами сказал – «он не человек, он ворон на мачте».

– Ворон, – повторил я, жуя. – Хорошо хоть не лягушка.

– Лягушка на потеси не стоит, – заметил Рыжий. Все посмотрели на него, потому что Рыжий открывал рот раз в день, и каждое слово у него было на вес серебра.

Гнус заржал. Бес хмыкнул. Даже у меня, несмотря на головную боль, дёрнулся уголок рта.

– Идите к лешему, – сказал я. – Все трое.

– Мы тебя кормим, поим, славу твою множим, а ты нас к лешему, – Гнус покачал головой. – Неблагодарный ты, Кормчий. Чернобог бы не одобрил.

– Гнус.

– Молчу.

– Ты не понял, Гнус. Не поминай того, с кем не захотел бы дела иметь. Это не шутки.

Гнус враз побледнел, вытаращил глаза и его смех как ветром сдуло. Я же хохотнул, и Гнус обиделся. Понял, что я над ним просто подшучиваю. Впрочем, обиделся ненадолго и не замолчал, конечно.

Он повернулся к Бесу и начал вполголоса обсуждать, какого цвета должен быть петух для жертвоприношения и надо ли ему предварительно отрубить голову или кидать живым, и Бес отвечал с серьёзным лицом, что живым лучше, потому что мёртвый петух Чернобога оскорбит.

Рыжий молча жевал мясо и смотрел на туман.

Я жевал сомятину и думал. Гнус с Бесом веселились, и пусть веселятся. Но дело было серьёзное. То, что каторжане считают меня колдуном, – это полезно. Ночью я просто читал течение Даром и поймал ветер в изгибе русла, где он всегда закручивается. Ничего колдовского, одна работа, но им этого знать не нужно. Пока боятся – слушаются. Пока слушаются – не бузят. А после вчерашнего степняка с саблей мне было ясно: бузить они могут, и если дать слабину, всё начнётся сначала.

Пусть боятся. Так спокойнее для всех.

Снизу донёсся голос Бурилома:

– Кормчий! Хорош жрать, спускайся! Дело есть!

Я доел последний кусок, облизал пальцы и полез вниз, к Атаману.

Бурилом стоял на берегу и смотрел на наш трофей. Корабль стоял в старице и выглядел так, как выглядит корова посреди грядки – здоровый, заметный и совершенно не на своем месте. Борта торчали над камышом, мачта упиралась в небо, и даже в тумане эту пузатую дуру было видно с любого края старицы.

– Прятать надо, – сказал Бурилом. – Если кто с рукава заглянет – увидит за версту.

– Как «Навь» прятали, так и эту, – кивнул я. – Только работы втрое.

– Втрое, – согласился Бурилом и повернулся к палубе. – Мужики! Топоры в руки! Ивняк рубить, камыш резать, борта закидывать! Чтоб к полудню этой дуры видно не было! Кто халтурит – Щукарь лично проверит!

– Лично проверю! – подтвердил Щукарь с палубы, и по тому, как мужики зашевелились, было ясно – проверки Щукаря боялись больше, чем степняков.

Работали все. Ушкуйники и каторжане вместе, не разбирая, как повелось со вчерашнего дня. Лыко и Сила рубили ивы на берегу и сволакивали к воде. Рубец и Кузнец резали камыш охапками и подавали на палубу. Бес и Радим укладывали ветки вдоль бортов, маскируя тёмное дерево. Гнус, как обычно, больше командовал, чем работал, и Щукарь его за это гонял.

– Ты чего стоишь, руки в боки⁈ – скрипел старик. – Бери охапку и тащи! Мачту ещё не закрыли!

– Дед, я распоряжаюсь! Кто-то же должен смотреть, чтоб ровно ложилось!

– Распоряжается он! Ты не десятник, ты балабол! Тащи камыш, кому говорю!

Гнус вздохнул и потащил, бормоча под нос что-то про неблагодарных стариков.

Сила, таскавший целые огромные охапки, которые другие носили вдвоём, остановился рядом со мной и спросил негромко:

– Кормчий, а ивняк на борт класть листвой наружу или внутрь?

– Листвой наружу, – ответил я. – Чтоб с воды зеленью смотрелось, а не палками.

– Понял, – Сила кивнул и потащил свою иву к торговцу, и на ходу крикнул Кузнецу: – Листвой наружу клади, Кормчий сказал!

Кузнец кивнул молча и переложил свою охапку. По тому, как они оба отреагировали – мгновенно и без вопросов, – я видел, что слово Кормчего для каторжан стало чем-то вроде закона. От страха до уважения, как говорил Бурилом, один шаг. Главное – не оступиться.

Клещ подошёл ко мне с самострелом на плече.

– Ярик, я тут на палубе нашёл кое-что. В кормовой надстройке, под лежанкой Касима сундучок лежал. Замок я сбил, а там бумаги какие-то, на бусурманском языке, и карты. Может, пригодятся?

– Карты? – я оживился. – Речные?

– Похоже. Там река нарисована и значки какие-то.

– Тащи. Потом разберёмся.

Клещ кивнул и ушёл.

К полудню корабль исчез. Мачта утонула в зелени, борта слились с камышом и ивняком. Палуба сверху была завалена ветками так, что походила на островок, нанесённый половодьем. Щукарь обошёл по берегу, осматривая маскировку со всех сторон, вернулся и сказал:

– Сойдёт. С воды не отличишь от берега. Если кто и сунется в старицу, пройдёт мимо и не заметит. Ну, если не дурак.

– А если дурак? – спросил Гнус.

– Если дурак – ему всё равно ничего не поможет, – отрезал Щукарь.

Бурилом подозвал меня и Волка к берегу. Мы встали втроём у воды, и Атаман заговорил тихо, чтобы не слышали на палубе:

– Сидеть тут вслепую нельзя. Не знаем, куда эта кишка ведёт. Может, в тупик. Может, к людям. Надо пройти до конца и посмотреть.

– На «Нави» пойдём, не на струге, – сказал я. – Длинный он. Вёсла обмотаем, пойдём без звука.

– Сколько людей с собой берём? – спросил Волк.

– Десяток человек. Из наших и из Радимовых. Клещ останется за старшего с десятком мужиков и ранеными.

– Радима берем тоже, – сказал Бурилом. – Он мужик с головой, и мужики его слушаются. Если что случится – пригодится.

Я кивнул и пошёл к каторжанам. Радим сидел на берегу и точил трофейную саблю, ровными длинными движениями. Сразу было видно, что с железом он обращаться умеет.

– Радим. Идём на разведку, на «Нави». Бери своих.

Он поднял голову, посмотрел на меня и кивнул. Встал, убрал саблю и пошёл к своим. Через десяток вздохов вернулся с пятёркой мужиков – Силой, Кузнецом и тремя парнями, которых я ещё не знал по именам, но по тому, как они мягко и собранно двигались понял, что Радим выбрал правильно.

Пока мужики собирались, я подошел к Клещу:

– Если к закату не вернёмся – сидите тут и ждите. Не дёргайтесь, не шумите. Придём.

– А если не придёте? – спросил Клещ спокойно.

– Придём, но если что – Щукарь знает, как вести корабль. Уходите по рукаву к Прорве, там лесные примут.

Клещ кивнул и пошёл расставлять мужиков.

Мы погрузились на «Навь». Я, Бурилом, Волк, Бес, Рыжий, Гнус, Радим, Сила, Кузнец и трое Радимовых парней. Вёсла обмотали тряпками. Я встал на потесь и положил руку на дерево.

– Тихий ход. Пошли.

Старица петляла между берегов, как змея в траве.

Вода шла гладкая, без ряби. В ней отражались деревья, нависающие с обоих берегов так низко, что ветви иногда скребли по палубе. Тихо было так, что я слышал, как дышит Сила на ближней банке, а с ивовой ветки капает роса, и где-то далеко в лесу долбит дерево дятел.

Мужики гребли без звука. Только легкие плески и ничего более. Волк сидел на носу, смотрел вперёд, и самострел лежал у него на коленях. Бурилом сидел на банке, положив топор рядом, и молчал. Радим грёб и поглядывал на берега. По его цепкому, быстрому взгляду, я понял, что Радим в прошлой жизни был охотником и привык ходить по чужому лесу.

Я стоял на потеси и щупал Даром дно. Дар показывал ровный ил без камней, и «Навь» шла как по маслу. Глубина менялась – то полторы сажени, то две, то снова сажень, – но для нашей осадки хватало с запасом.

– Глубоко тут, – шепнул Бес, заглядывая за борт. – Вода чёрная, дна не видать.

– Дно ровное, – тихо ответил я. – Ил и глина. Коряг нет.

– Хорошо.

– Пока хорошо.

Бес посмотрел на меня и промолчал, потому что «пока» он понял правильно.

Шли долго. Старица не кончалась, петляла и петляла, и берега то расходились, то сжимались. В одном месте мы прошли под толстой ивой, которая накренилась поперёк воды. Едва мачтами не чиркнули.

– Ярик, – шепнул Гнус, – эта кишка вообще куда-нибудь ведёт? Или мы тут до зимы кружить будем?

– Ведёт, – сказал я. – Вода чуть-чуть тянет. Значит, где-то впереди выход.

– Чуть-чуть – это обнадёживает.

– Гнус, – шепнул Волк с носа.

– Молчу.

Старый темный лес по берегам стоял стеной. Под его пологом было сумрачно, хотя солнце давно перевалило за полдень.

Кузнец, сидевший за Радимом, вдруг перестал грести и поднял голову. Втянул носом воздух и нахмурился.

– Дымом тянет, – сказал он одними губами.

Радим принюхался. Я тоже. И правда – откуда-то спереди, из-за поворота, тянуло дымком. Не резким костровым, а тем далёким, слабым духом, какой бывает, когда большой лагерь с множеством костров стоит за лесом и ветер приносит запах через издалека.

– Суши вёсла, – сказал я тихо.

Мужики прекратили грести. «Навь» заскользила по инерции. В наступившей тишине я поднял руку. Все замерли, и тогда мы услышали.

Сначала далёкий гул, будто земля гудела. Потом ржание лошадей. Судя по шуму, целый табун. Потом лай собак, тоже далёкий, но отчётливый. И вдруг сухой резкий щелчок, от которого у меня по спине пробежал холодок, хотя я не понял, что это.

Зато Радим понял.

Он сидел на банке и не двигался, но лицо у него стало белым, и руки, сжимавшие валёк, побелели тоже. Я заметил, как у него ходит кадык, будто он пытается сглотнуть и не может.

– Радим, – тихо позвал Бурилом.

– Сакма, – выдавил Радим мертвым голосом, будто слово это убило в нём что-то живое. – Это сакма, Атаман. Шлях. Они полон гонят.

Сила медленно сжал кулаки. Жилы у него на шее вздулись, и лицо потемнело, будто он вспомнил что-то, от чего хотелось убивать. Кузнец рядом с ним смотрел в воду, и желваки на его скулах ходили так, что борода дрожала. Трое Радимовых парней сидели, не дыша. По их глазам я видел – они знают этот звук, потому что сами шли по такому шляху, в колодках, под плетью. Щелчки бича врезались в их память навсегда.

Щелчок повторился. За ним крик на чужом языке.

Я довернул потесь. «Навь» тихо ткнулась носом в камыш у высокого берега и встала.

Бурилом поднялся. Взял топор.

Волк встал рядом с самострелом.

– На берег, – сказал Бурилом негромко. – Идём глянем, с кем мы по соседству встали.

Мужики полезли через борт, по одному, стараясь не плескать. Радим шёл последним. Когда его сапоги коснулись берега, он остановился на мгновение и посмотрел туда, откуда шёл шум лагеря.

Судя по его лицу, он прекрасно знал, что там увидит. Знал и был готов убить их всех.