Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Думать о смерти и считать чужие жизни – отныне моя работа.

Глава 26

Шаг с носка, потом на пятку, тихо, словно тать,

Нам сегодня в черной грязи жребий свой искать.

Душу спрячь в дырявой плоти, страх сожми в кулак,

Тот, кто сам шагает в пекло – злей, чем лютый враг.

Я стоял на палубе торговца и смотрел, как мужики потрошат трюм.

Ящики шли наверх один за другим. Пустые разбирали тут же, на палубе. Крышки аккуратно снимали, поддевая топором плашмя, как показал Щукарь. Стенки ящиков откладывали для распорок. Гвозди вынимали и ссыпали в берестяной короб. Всё это потом потащат в овраг, где Кузнец будет сколачивать большие щиты, но сначала нужно было собрать материал и разложить по кучам.

Щукарь стоял рядом со мной и страдал. Страдал он громко, на всю палубу, и каждую крышку, которую Клещ отдирал от ящика, провожал стоном.

– Южный дуб, – бормотал он, погладив доску так, как гладят больного ребёнка. – Видишь, Кормчий, как волокно лежит? Ровное, без сучка. Такую доску год сушить надо, потом маслом пропитать, потом шлифовать, а эти ироды в неё гвозди бить собрались.

– Дед, из-за этих досок люди живые останутся, – сказал я.

– Знаю, что живые! Потому и отдаю! Но больно же, Кормчий! Ты хоть понимаешь, каково мне?

– Понимаю, дед.

– Не понимаешь. Ты молодой, тебе дерево – дерево. А мне оно – как живое. Каждая доска.

Он вздохнул, утёрся рукавом и полез к Клещу – показывать, как правильно снимать крышку, чтобы не расщепить.

– Не рви! – заскрипел он. – Поддевай плашмя, вот сюда, где шов! Видишь шов? Вот туда лезвие и отжимай! Ты мне полдоски угробишь, а из половины щит не выйдет!

– Дед, я делаю как ты сказал!

– Как я сказал, он делает! Три гвоздя согнул, два сучка сколол! Дай сюда, покажу ещё раз!

Рядом раскладывали трофейные щиты. Я присел и начал сортировать. Пехотные, южной работы, дерево обтянуто кожей, с медными умбонами. Некоторые порублены, некоторые пробиты болтами, но основа крепкая. Те, что совсем разбитые, отложил для распорок. Целые – в основу пойдут.

Радим подошёл и присел рядом. Молча взял щит, повертел, постучал по нему пальцем.

– Орех, – сказал я. – Лёгкий и крепкий. Стрелу из степного лука выдержит.

– А если мы между ними ещё доску вставим?

– Вот именно. Три щита в ряд, так в два ряда. Между ними доска, сверху ещё одна, снизу ещё. Сзади колья, чтоб в землю упирались. Получится стена. Ни стрела, ни копьё не пробьёт.

– Сколько кусков таких?

– Восемь. Чтобы перекрыть берег от воды до обрыва.

– К закату успеем?

Щукарь, услышавший разговор, обернулся от своих крышек.

– Успеем, если бить будут, как я показал, а не как попало. Кузнец, иди сюда!

Кузнец подошёл. Щукарь протянул ему молоток и горсть гвоздей.

– Держи. У тебя рука поставлена я видел. Бьёшь ты, Клещ держит. На два пальца от края, не ближе, дуб колется по волокну. И молоток тряпкой обмотай, в овраге стук должен быть как дятел, не громче.

Кузнец взял молоток, обмотал боёк холстиной, ударил по доске. Получился глухой мягкий звук.

– Годится, – кивнул Щукарь. – Вот так и бей. Клещ, бери четверых, тащите первую все вниз. Я спущусь, покажу, как первый щит собирать, а потом уж сами. Но без меня гвоздей не тратить! Каждый гвоздь на счету, они на дороге не валяются!

Мужики начали таскать. Сила взвалил три щита на плечо и пошёл к борту, как будто нёс охапку хвороста. Гнус тащил два и кряхтел на каждом шагу.

– Бес, – сказал он на ходу, – вот скажи мне. Мы из бусурманских ларей строим стену, за которой будем от степняков прятаться. Степняки нас бьют, мы их бьём, а ларям всё равно. Не кажется тебе, что у ларей самая лёгкая судьба?

– Тащи молча, – сказал Бес.

– Я тащу! Просто мысль пришла!

– Мысли потом. Тащи.

Волк подошел и встал рядом со мной и Атаманом.

– Я понимаю, что нашим помогаем, что бросать их нельзя, но сильно рискуем, Бурилом. Очень сильно. На совете я смолчал, но объясни мне сейчас, для чего?

– Ты еще больше добра хочешь взять? – прогудел Бурилом. – Вот для этого.

– Не пойму…

– Нам нужно место здесь, откуда мы будем совершать набеги, так? – вклинился я.

– Так, погоди, говоришь… – до Волка начало доходить.

– Именно это и говорю. Нам руки нужны строить крепость, а не деревню. Корабли до ума доводить. Или ты думал, что мы на одной ладье все время будем? – я ухмыльнулся. – Пару раз еще мы сделаем налеты, а потом за нами могут прийти и на этот раз мы должны быть готовы.

Волк кивнул. До него, наконец, дошло, что мы не просто хотим вытащить полон. Нам руки нужны, чтобы развернуться в будущем.

Из оврага вскоре донёсся стук, и Щукарь заскрипел оттуда так, что было слышно даже на палубе:

– Ровнее бей, Кузнец! Левее! Вот так, вот так! Видишь, как легла? Теперь распорку! Клещ, держи крепче, она у тебя ходуном ходит!

Я стоял на палубе и раскладывал оставшиеся щиты, прикидывая, хватит ли. Хватало впритык.

Радим сидел рядом на банке и точил саблю.

– Кормчий, – сказал он, не поднимая головы.

– Слушаю.

– Карасик рвётся с нами. С утра не унимается. Говорит, может саблю держать.

– Какую саблю? Он еле стоит.

– Вот и я так сказал, а он упёрся. Говорит, там такие же, как его батька. Хочет идти.

Я посмотрел в сторону борта, где лежали раненые. Карасик сидел на мешках. Спина замотана, лицо серое, но глаза живые и упрямые. Гнус рядом менял ему повязку и что-то негромко говорил, и по лицу Гнуса я видел, что разговор идёт давно и трудно.

Я подошёл. Карасик увидел меня и рванулся вставать.

– Кормчий! Я с вами!

– Сиди, – сказал Гнус, придерживая его за плечо. – Я ему третий раз объясняю. Не слышит.

– Слышу! Но я могу! Спина заживает!

Гнус посмотрел на меня и покачал головой.

– Малой, послушай, – сказал Гнус. Голос у него был не весёлый и не злой, а такой, каким говорят с мальчишкой, когда хотят, чтобы он понял, а не обиделся. – Ты саблей махнёшь – швы разойдутся. Ляжешь прямо на берегу и кто-то из наших вместо того чтобы стрелять, будет тебя тащить. И этот кто-то тоже ляжет, потому что отвлечётся. Ты не себя подставишь, малой. Ты отряд подставишь.

Карасик стиснул зубы. Глаза заблестели, и я заметил – парнишка борется не с болью, а с обидой. Быть бесполезным, когда другие идут в бой, очень тяжело.

– Карасик, – я присел рядом. – Ты останешься на корабле с Щукарём. Если что-то пойдёт не так, кто-то должен увести хотя бы струг. Парус нужно поставить опять же. Щукарь на руле, а ты ему в помощь. Хоть и в стороне, но на самом важном месте, потому что как бой закончится – одни боги ведают.

Карасик посмотрел на меня и опустил голову.

– Понял, Кормчий.

Гнус молча сжал ему плечо. Карасик встрепенулся, посмотрел на нас, ну а я ему улыбнулся и подмигнул. Он улыбнулся в ответ, потому что понял – не забыли. Не бросили.

Щукарь уже не ругался, значит, работа пошла. Мужики таскали последние щиты и доски с палубы. Солнце ползло к зениту, и времени оставалось всё меньше.

* * *

Пока в овраге, как дятлы, стучали молотки, на палубе делили жизнь.

Бурилом велел свалить всё трофейное железо у мачты. Куча получилась такая, что у многих захватило дух. С торговца два десятка полных комплектов, со стругов – еще столько же. Мелко сплетенные кольчуги, толстые кожаные панцири с бляхами, стеганые поддоспешные рубахи, островерхие шишаки, сабли, клевцы. Целая куча железа. Почти на всей броне темнели дыры от наших болтов и бурые, уже засохшие пятна, но железо и кожа были крепкими, богатой южной работы.

Для любого мужика на реке добрая кольчуга стоила как табун лошадей, а тут это богатство лежало горой, тускло поблескивая в лучах солнца.

Атаман обошел кучу, пнул носком сапога выкатившийся шлем и оглядел притихшую ватагу.

– Значит, так, братцы, – голос Бурилома рокотал над палубой. – Добра хватает на всех. Мы теперь одна ватага, и делим все поровну, без гнилых разговоров.

Радим, сидевший на бухте каната, поднял взгляд на Бурилома. Бывший раб ничего не сказал, но выпрямил исполосованную плетьми спину, все поняли – он услышал и оценил.

– Кольчуг много, – Атаман вытянул из кучи звенящую рубаху. – Раньше на всю ватагу полтора десятка было. Теперь оденем всех, кто пойдет в первый и второй ряд. Загребные, подходи!

Клещ и Бугай подошли первыми. Клещ потянул из-под кольчуги толстую, пробитую в двух местах стеганку. Поднес к носу и тут же скривился, словно уксуса хлебнул.

– Ох тыж, навья дери этого свина… – он отвёл её на вытянутой руке. – Атаман, они ж их, поди, с самого рождения не снимали. Несёт псиной и кислятиной. Аж глаза режет.

– Зажми нос и надевай, – хмыкнул Бугай, вытягивая себе такую же. – Без стеганки тебе кольчуга при ударе все ребра в крошку переломает. Железо тело не греет, оно только резать не даёт.

– Да её хоть в реке прополоскать бы! – возмутился Гнус, подходя ближе. – Если мы в этом пойдем, степняки нас по запаху за версту почуют.

– В воде прополощи, выжми, на себя натяни – на теле и высохнет, – отрезал Бурилом. – Хмарь, Ворон, ваша очередь!

Двое ушкуйников из гребцов шагнули к куче. Ворон – чернявый, жилистый, тощий как жердь – вытянул из кучи кольчугу, которая явно принадлежала какому-то пузатому десятнику. Когда Ворон натянул её через голову, подол упал ему почти до самых колен, а рукава повисли, скрывая кисти.

Мужики грохнули со смеху, скидывая напряжение.

– Ну чисто красна девица! – заржал Лыко, хлопая себя по бедрам. – Ворон, ты б хоть подол подоткнул, а то наступишь – расшибешься раньше, чем до бусурмана добежишь!

– Невеста на выданье! – подхватил Гнус. – Пояском подвяжись, а то срам видно!

Ворон мрачно стряхнул длинные рукава, подобрал подол и туго перетянулся широким кожаным ремнем. Кольчуга села колоколом, но зато закрывала ноги.

– Смейтесь-смейтесь, – буркнул он. – Зато мне теперь стрелой яйца не отстрелят. А вы в своих кургузых рубашках берегите хозяйство.

Очередь дошла до Беса и Рыжего. Бес долго рылся в куче, перебирая звенящие рубахи. Вытащил одну, взвесил в руке, бросил. Взял кожаный панцирь с нашитыми стальными пластинами.

– Кольчуга мне в плечах узка, самострел тянуть мешает, – сказал он со смешком. – Я в коже пойду.

А вот с Силой вышла беда. Чернобородый гигант перемерял три самых больших кольчуги. Первая не налезла даже на плечи. Вторая застряла на груди, едва не ободрав уши, когда её стаскивали обратно. Третья натянулась, но сойтись на могучем брюхе наотрез отказалась, оставив здоровенную щель.

– Мать широким уродила, – виновато вздохнул Сила, разводя ручищами. – Не лезет бусурманская броня. Мелковат пошел нынче южанин.

– Кузнец! – крикнул Бурилом, глядя в сторону берега.

Из-за борта показалась всклокоченная голова Кузнеца, усыпанная древесными опилками.

– Чего тебе? Мы тут последний кусок сбиваем.

– Иди сюда, портняжить будешь.

Кузнец перелез на палубу. Обошел вздыхающего Силу по кругу, поцокал языком. Потом вытянул из кучи забракованную, сильно побитую на спине кольчугу и достал из ящика клещи.

– Распорю эту по бокам, – деловито сказал Кузнец, прикидывая размер. – Из рваной выплету полосы, кольца разведу и Силе в бока вставлю. Будет сидеть как влитая.

– К вечеру поспеешь? – нахмурился Бурилом. – Нам выходить скоро.

– Обижаешь, Атаман. Глаза боятся, руки делают. Снимай, Сила, свою недомерку.

Потом к куче пошли каторжане.

И вот тут смех на палубе как-то сам собой стих. Одно дело, когда вольный ушкуйник делит добычу. Другое – когда изможденный мужик натягивает на себя броню того самого надсмотрщика, который еще вчера бил его плетью. Это была месть, облеченная в железо.

Фома, худой мужик из Радимовых, натянул кольчугу. Железо звякнуло, облегая впалую грудь. Фома замер, разглядывая свои изможденные руки в железных рукавах. Затем его взгляд упал на плечо доспеха – там была крепко пришита цветная шелковая ленточка с южными письменами. Какой-то бусурманский оберег на удачу.

Фома вцепился в ленту грязными пальцами, с рычанием рванул её так, что лопнули нитки, и брезгливо швырнул оберег за борт, в черную воду. Потом поднял глаза на Радима. Радим, уже затянувший на себе кожаный панцирь, молча кивнул ему.

Шишаки и шеломы разбирали последними.

Лыко натянул на себя островерхий шлем с железной бармицей, закрывающей шею. Покрутил головой – бармица зашуршала по плечам.

– Первый раз в жизни шелом надеваю, – признался он Рубцу, ощупывая металл. – Мы ж с тобой всю жизнь в шапках да с голыми макушками ходили. Тянет шею-то с непривычки.

– Потянет и перестанет, – ответил Рубец, завязывая ремешки под подбородком. – Зато башка целой останется, когда сверху саблей прилетит.

– Гнус! – крикнул Бес. – Ты чего напялил?

Гнус стоял посреди палубы в огромном, богато украшенном шлеме, который съехал ему прямо на брови, едва не закрывая глаза.

– А что? Медью обит, красивый! – возмутился Гнус, пытаясь сдвинуть шишак на затылок.

– Он тебе как ведро, дурень. Тебе по нему вскользь ударят – шею свернешь. Возьми меньше.

– Меньше мне жмет! – обиделся Гнус. – У меня голова формы особенной, мыслями вытянутая!

– У тебя голова пустая, как тыква осенняя, вот он и болтается, – отрезал Бес, под смех мужиков кидая ему другой, поменьше. – На, меряй, мыслитель.

Когда последняя сабля нашла хозяина, Бурилом прошелся вдоль рядов.

Мужики сидели на банках и стояли у бортов. В кольчугах, в толстой коже и островерхих шишаках. Вольные гребцы вперемешку с бывшими рабами. Теперь это была не просто банда речных бродяг, а закованная в железо пехота.

– Добро сидит, – удовлетворенно кивнул Атаман.

Из оврага принесли первые щиты, и я позвал мужиков на берег.

Полоса между водой и лесом была узкая, шагов тридцать, но для учёбы хватало. Клещ и Кузнец воткнули три секции в песок, подпёрли кольями. Стена встала выше роста человека и когда я толкнул её плечом, она не шелохнулась.

– Крепко, – сказал Бурилом, который тоже потолкал стену.

– Щукарь делал, – ответил я. – Кузнец помогал.

– Без меня они бы табуретку сколотили! – донеслось из оврага.

Мужики стояли на берегу полукругом и смотрели на стену – кто с интересом, кто с сомнением. Я вышел вперёд, потому что это была моя придумка, и объяснять должен я.

– Подходите ближе. Кто за такими щитами хоть раз стоял? Никто? Хорошо, значит, дурных привычек нет. Сейчас покажу, как это работает.

Я встал за стену и положил руку на край щита.

– Первый ряд – вот тут, лицом к врагу. По двое на каждую секцию. Упираетесь плечом в щит, рогатину выставляете перед собой. Ваше дело – просто стоять и держать. Стена – это вы. Если стена дрогнет, все, кто за ней, – мертвецы. Понятно?

Мужики закивали.

– Клещ, Бугай, – я кивнул им. – Встаньте сюда. Покажу.

Оба упёрлись плечами в щит. Рогатины торчали с двух сторон.

– Теперь второй ряд. Самострелы. Встаёте за спинами первого ряда. Вот так, – я взял самострел и встал за Клещом. – Смотрите. Стоишь за щитом. Он высокий, поэтому тебя не видно, стрелы до тебя не долетают. По команде – шаг вбок, вот так.

Я шагнул из-за стены.

– Вскинули самострел. Выстрел. И сразу назад.

Шагнул обратно. Пропал за стеной.

– Спрятался и заряжаешь. Пока ты заряжаешь – стреляет сосед. Пока он заряжает – стреляешь ты. Без перерыва, по очереди. Степняки перед стеной видят одно и то же – только спрятался один, тут же высунулся другой, и болт летит. Как мельница – одно крыло вниз, другое вверх, и колесо не останавливается.

– А если их много набежит? – спросил Сила.

– Много и набежит, но в стену они упрутся, а через стену не пролезут, потому что тут Клещ с Бугаем и рогатины. Тех, кто подбежал, – колете. Тех, кто не добежал, – стреляем. Тех, кто побежал обратно, – тоже стреляем, в спину.

– А третий ряд? – спросил Радим.

– Третий – твои лучники. Встают за спинами самострелов. Бьют навесом, через стену, либо в упор когда мужики с самострелами меняются. Но лучше сверху, так вы прижмете степняков к земле. Пока они пригибаются от твоих стрел – наши высовываются и бьют прямо. Пока наши прячутся – ты снова бьёшь навесом. Самострелы прямо, луки сверху, рогатины в лицо. Три слоя, и через каждый нужно пройти, а пройти невозможно. Если щитам несладко станет, они помогают держать и колоть.

На берегу стало тихо. Мужики переваривали новую науку.

– Теперь самое главное, – я обвёл их взглядом. – Если кто-то из первого ряда бросит щит и побежит в поле махать топором – ляжем все. В стене будет дыра, через дыру хлынут степняки, и порежут тех, кто за щитами. Одна дыра – все мёртвые. Это правило, и оно железное. Кто нарушит – отвечать не придётся, потому что его первого и убьют.

– Запомнили, Кормчий, – сказал Клещ.

– Не слышу.

– Запомнили!!!

Я кивнул и отступил. Повернулся к Бурилому.

– Атаман, гоняй. Строй – твоё дело.

Бурилом вышел вперёд, и голос его загремел над берегом.

– Первый ряд, за щиты! По двое на щит, плечом упёрлись! Рогатины перед собой! Клещ, Бугай, Сила, Кузнец, Хмарь, Ворон и ещё десяток – сюда! Шевелись!

Шестнадцать мужиков встали за стену. По двое на каждую секцию, плечо к плечу, рогатины вперёд.

– Второй ряд! Самострелы! Волк, расставляй!

Волк вывел десятку и начал ставить, поправляя каждого.

– Ближе к щиту. Ещё ближе. Шаг вбок должен быть коротким, полступни, не больше. Высунулся, стрельнул, спрятался. Давай.

Хмарь шагнул, приложил, щёлкнул, шагнул назад.

– Медленно, – сказал Волк. – Ещё раз. Тут не охота, а толпа перед тобой. Целиться некуда, просто бей в кучу.

Хмарь повторил. Получилось быстрее.

– Ещё.

Ещё быстрее.

– Вот так. Теперь все, через одного. Первый стреляет, второй заряжает. Пошли!

Начали, и поначалу получилась каша. Кто-то высовывался слишком далеко. Кто-то путал очередь и лез одновременно с соседом. Ворон выскочил, стрельнул и забыл уйти, стоял с пустым самострелом, пока Волк не рявкнул так, что тот отпрыгнул за щит и стукнулся затылком о Бугая.

– Мне так башку проломишь, – буркнул Бугай.

Через десяток повторений стало ровнее. Через два десятка мужики поймали ритм. Шаг, щелчок, шаг назад. Заряжают. Шаг, щелчок.

– Третий ряд! – скомандовал Бурилом. – Лучники, за спины!

Радим вывел пятерых. Юсуф, трое каторжан, и один из Радимовых русичей, который до плена стрелял из лука с детства. Встали в третий ряд.

– Бьёте навесом, по моей команде! – Бурилом повернулся к ним. – Не по одному, а залпом! Степняки подбегают – вы сверху! Они пригибаются – самострелы прямо! Они поднимаются – вы снова!

Юсуф натянул тетиву, прицелился вверх и кивнул.

– Всё вместе! – заревел Бурилом. – Первый ряд стоит! Второй – шаг, выстрел, за щит! Третий – залп! Пошли!!!

Заработали. Первый ряд стоял. Второй выскакивал и прятался, и щелчки самострелов шли один за другим. Третий бил навесом. Три слоя, и каждый делал своё. Вместе это было похоже на то, как работает хороший механизм, где каждая часть крутит следующую.

Через три десятка повторений Бурилом остановил.

– Хватит. Запомните главное – вы не витязи. Вы мужики, которые умеют делать то, что им скажут, и делать это вместе. В бою это дороже любого витязя. Потому что витязь один, а вы – стена. Стену не сломать.

Мужики стояли за щитами, мокрые от пота, и переглядывались. Явно поверили, что так мы сможем пережить эту ночь.

– Щиты обратно, – сказал Бурилом. – Отдыхаем до темноты.

– Есть ещё одно дело, – сказал я. – Ночью, в темноте своего от чужого не отличишь. Рубанёшь товарища и не заметишь.

Мужики переглянулись. Об этом никто не подумал, и по лицам было видно, что мысль эта им не понравилась.

– И что делать? – спросил Клещ.

Гнус, сидевший на банке, вдруг вскочил и полез в трюм. Загрохотал там чем-то, выругался, и через минуту вылез, волоча за собой тюк белого шёлка.

– Вот, – сказал он, бросая тюк на палубу и доставая нож. – Шёлк белый, в темноте видно. Рвём на полосы и повязываем на правую руку. Каждому. У степняков таких повязок не будет.

– Гнус, ты шёлк за полгривны портишь, – простонал Щукарь, выглянувший из оврага.

– Дед, это бусурманина шёлк. Пусть после смерти послужит тем, кого при жизни в рабстве держал.

Щукарь открыл рот, закрыл и ушёл обратно в овраг, потому что крыть было нечем.

Гнус вспорол тюк и начал резать шёлк на полосы. Ткань была тонкая, скользкая, и нож шёл по ней легко, нарезая ровные ленты в две ладони шириной. Мужики разбирали и повязывали на правую руку, выше локтя, затягивая крепко, чтобы не сползла в бою.

– Теперь горшки, – сказал я.

Бес притащил с «Нави» ларь. Открыл крышку. У нас осталось пять глиняных горшков.

Я бережно выложил их в ряд на палубе. Мужики смотрели на эти чёрные брюха со смесью благоговения и страха.

– Четыре горшка я возьму с собой. Когда подойдём к берегу, буду метать по степнякам, – я поднял пятый горшок. – А этим кто-то должен шугануть табун.

Я обвёл ватагу взглядом.

– Ночью кто-то один должен уйти берегом. В обход. Проползти до самого загона, где кони стоят, и кинуть огонь прямо в середину. Триста лошадей от взрыва обезумеют и снесут лагерь. Это наш первый удар. Если он сорвётся – стена на берегу нас не спасёт, нас просто сметут.

Повисла тишина. Никто не отводил глаз, трусов здесь не было, но каждый понимал, что я прошу. Идти одному в кромешной тьме вплотную к дозорам степняков – может стать билетом в один конец. Нарвёшься на секрет, хрустнешь веткой – тебя возьмут на арканы живым.

– Волк пойдёт? – хрипло нарушил тишину Клещ. – Он тише всех ходит.

– Волк нужен за стеной, – отрезал Бурилом. – Он самострелы ведёт, без него второй ряд развалится.

– Давайте я пойду? – спросил Лыко.

– Нет, не пойдет, – ответил я. – Ты боец первого ряда. Я могу пойти, но тогда кто-то должен «Навь» по старице довести до берега.

– Нет, даже не думай, – рубанул Бурилом. – Во-первых некому вести ее ночью, во-вторых, если мы твою светлую голову потеряем – никто себе этого не простит.

Снова тишина. И тут Гнус поднялся с банки.

– Я пойду.

Мужики уставились на него. Гнус стоял кривовато, плечи опущены. На его лице не было привычной ехидной ухмылки, и от этого оно казалось постаревшим лет на десять.

– Ты? – Бурилом недоверчиво прищурился.

Бес медленно поднялся. Глаза его сузились.

– Сядь, дурак, – бросил Бес. – Ты в лесу на каждую сухую ветку наступаешь. Я тебя сегодня днём за шкирку ловил, чтоб ты сук не сломал. Какой из тебя лазутчик? Ты до табуна не дойдёшь.

Гнус не сел. Он шагнул к Бесу, и в его голосе не было ни капли веселья. Только злая правда.

– А я не через лес пойду. Я по низине поползу, прямо по грязи. Ты, Бес, гордый, ты лесной хищник. Ты в навоз на брюхе не полезешь, а я полезу.

Бес стиснул челюсти, но Гнус уже повернулся ко мне и Бурилому.

– Вы все здоровые, – Гнус ткнул пальцем в Силу, потом в Клеща. – Вы за щитами устоите, а во мне весу – как в баране худом. Если я встану в первый ряд, меня степняки вместе с рогатиной в реку вдавят. Если я встану к самострелам – я заряжаю медленнее вас всех. В честном бою от меня толку ноль, Кормчий. Я там первый сдохну и дыру в строю оставлю.

Он замолчал на секунду, сглотнув.

– А вот прятаться и ползать я умею лучше вас всех. Я всю жизнь прятался. В Городце под стрелами плыл – не убили. И здесь проползу. Считай сам, Атаман. Если я нарвусь – ватага потеряет только балабола, а если пойдёт кто-то из бойцов и сгинет – стена не выдержит.

На палубе стало так тихо, что слышно было, как плещется вода у бортов. Гнус, местный шут, только что при всех вывернул наизнанку свою слабость, признал свою никчёмность в бою, чтобы доказать своё право пойти на смерть ради остальных. И крыть эту страшную логику было нечем.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман медленно кивнул.

Бес подошёл к Гнусу вплотную. Посмотрел на него сверху вниз.

– С носка на пятку, – сказал Бес тихо. – Помнишь?

– Помню, – одними губами ответил Гнус.

– Не торопись. Дыши ртом, чтобы не сопеть. Подползёшь на верный бросок – осмотрись внимательно и только тогда кидай.

Гнус криво усмехнулся.

– Понял.

– И вернись.

Гнус посмотрел на Беса.

– Вернусь, – сказал Гнус. – Обещаю.

– Не обещай. Просто сделай.

Я взял пятый горшок, замотанный в холстину, чтобы смола не липла к рукам. Передал Гнусу. Тот принял его осторожно, как младенца, спрятал за пазуху.

– Значит, так, – я обвёл потемневшие лица ватажников, подводя черту. – Гнус бьёт по табуну. Табун сметает лагерь, тогда высаживаемся мы. когда на нас навалятся степняки, в дело вступает засада на холме. Все помнят своё место?

– Помним, Кормчий, – отозвались мужики.

– Ярик, а ты потом куда? – спросил Радим, поправляя ремни на панцире. – Когда горшки кончатся?

– Встану к стене, – ответил я. – Возьму копьё.

Радим кивнул. Спорить не стал. В эту ночь каждое копьё было на счету.

– Ладно, братцы, – Бурилом опустился на банку. – Жребий брошен. До заката время есть. Ешьте, кто может. Точите железо и молитесь своим богам. Ночью спать не придётся.

Мужики начали разбредаться. Палуба опустела. В овраге Кузнец добивал последние заклёпки на расшитой кольчуге для Силы.

Солнце неумолимо ползло к кромке леса, окрашивая воду старицы в цвет крови.

* * *

Солнце село. Темнота пришла быстро, без перехода. Был вечер и нет его.

Мужики одевались молча. Каждый стоял у своей кучки, которую сложил днём по приказу Бурилома, и натягивал доспех при свете единственного факела, воткнутого в палубу. Звякали кольчуги, скрипели ремни, стучали шишаки.

Сила стоял у мачты и ждал. Кузнец поднялся из оврага с кольчугой на плече и молча протянул ему. Сила натянул и замер. Кольчуга села. Не идеально, но села – кузнецовы вставки из чужих колец чуть отличались по цвету, но держали крепко.

– Ну как? – спросил Кузнец.

Сила повёл плечами. Присел, встал, повернулся.

– Сидит, – сказал он, и голос у него дрогнул, хотя он старался этого не показать. – Спасибо, Кузнец.

– Не за что. Живой вернёшься – тогда спасибо скажешь.

Радим проверял своих. Ходил вдоль банок, дёргал ремни, проверял, крепко ли затянуто, не болтается ли шишак. Останавливался у каждого, говорил что-то тихо, и мужики кивали. Юсуф проверял тетиву на луке, натягивал и отпускал, слушая звук. Фома сидел в кольчуге и точил саблю. Лицо у него было спокойное и пустое, как бывает у человека, который уже всё решил.

Белые повязки светлели на правых руках, и по этим полоскам шёлка в темноте можно было отличить своих.

Я проверил куяк, подтянул ремни, повесил на пояс нож и топор. Четыре горшка уложил в ящик, переложив сеном, чтобы не побились, и отнёс на «Навь». «Драконий зуб» и огниво – за пазуху.

Гнус подошёл.

Он был одет легко – кольчугу не взял, только кожаный панцирь, чтобы не звенеть в лесу. За поясом нож, за пазухой горшок, на шее «Зуб» в чехле. Лицо Гнуса было вымазано сажей.

– Ну, – сказал он. – Пошёл я.

– Иди, – сказал Бурилом. – По лесу, вдоль берега. Не торопись. На месте жди, пока не услышишь нас с воды.

– Знаю, Атаман.

– Знаешь. И всё равно повторяю. Не лезь раньше времени. Если дозор увидишь – ложись и жди, пока уйдёт. Не геройствуй.

– Я? Геройствую? – Гнус попробовал ухмыльнуться, но ухмылка вышла кривая. – Когда это я геройствовал, Атаман?

– Всегда, – буркнул Бес.

Гнус посмотрел на Беса, на Рыжего. Потом на меня. Я заметил в его глазах страх. Но Гнус все равно шёл не смотря ни на что.

– Увидимся, мужики, – сказал Гнус.

– Увидимся, – сказал Бес.

Рыжий ничего не сказал, но шагнул к Гнусу и коротко обнял, одной рукой, хлопнув по спине. Гнус похлопал его в ответ, отстранился.

Я схватил его, и так же коротко обнял.

– Слушай сюда, друг, – прошипел я ему на ухо. – Если захочешь сдохнуть, я договорюсь и тебя все равно назад вытащат, понял? Душу твою в дырявое тело засунут и будешь с дыркой в брюхе ходить, – Гнус вытаращился на меня и засипел от страха. – Именно поэтому сделай так, чтобы тебя не прибили. Не геройствуй. Доползаешь до коней, ждешь как Волк крикнет птицей и только тогда кидаешь горшок, а потом валишь оттуда назад. Понял меня? Не к нам, а назад.

– П-понял я, Ярик, хватит меня пугать! – отпрянул он. – Ты страшнее этих степных, ух мать твою…

– Вот, лучше меня бойся, чем их, проваливай, – я слегка толкнул его. – И помни, что умереть я тебе не дам.

* * *

Грузились на «Навь» при свете звёзд.

Толпа мужиков да еще и щиты. «Навь» оседала в воду с каждым человеком и каждой доской, и к концу погрузки борт был так низко, что чёрная вода плескалась почти у вёсельных портов.

– Перегруз, – сказал Щукарь, стоявший на палубе торговца. – Кормчий, ты мне лодью утопишь. Она на такое не рассчитана.

– Дотянем, дед. Тут недалеко.

– Недалеко! Одна волна – и черпанёт! Одна коряга – и на дне!

– Коряг не будет. Я поведу.

Щукарь посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, какую я видел только у матерей, провожающих сыновей.

– Поведёт он, – пробормотал старик. – Ладно, веди. Только верни мне лодью целой, слышишь? Целой!

– Верну, дед, не переживай.

– Я и не переживаю!

Я перешёл на «Навь» и встал на потесь. Мужики сидели на банках, плечом к плечу, в тесноте, и в темноте я различал только белые полоски на правых руках и тусклый блеск шишаков. Секции щитов лежали вдоль бортов.

– Карасик! – крикнул я негромко.

– Тут, Кормчий! – донеслось с палубы торговца.

– Стереги корабль. Щукарю помогай. Мы вернёмся.

– Вернитесь, – тихо ответил Карасик.

Я положил руки на потесь, и Дар потёк через дерево. Дно старицы легло перед моими глазами.

– Вёсла на воду, – сказал я. – Тихий ход.

Обмотанные тряпками вёсла вошли в воду, и «Навь» двинулась.

На палубе торговца стоял Щукарь, и рядом с ним Карасик, и я видел их силуэты на фоне неба, пока «Навь» не вошла в камыш и они не пропали в темноте.

«Навь» шла в темноте, перегруженная людьми и железом.

Мы крались убивать.