Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Чернобородый здоровяк-раб с отнятой саблей оказался рядом с Буриломом. Они пошли вместе, плечом к плечу, будто воевали так всю жизнь. Атаман рубил топором, здоровяк сёк саблей, и перед ними расступались, потому что устоять против этих двоих было всё равно что встать на пути у взбесившихся лосей.

Кряжистый мужик с клеймом на щеке добрался до надсмотрщика с плетью. Он бил его железной заточкой в лицо, раз за разом. Надсмотрщик уже давно перестал дёргаться, но мужик не останавливался.

Мы с Бесом поднялись на кормовую надстройку. Последних пятерых наёмников зажали в угол. Они сбились спинами, закрылись щитами. Бес ударил слева, я справа, мы синхронно рванули их щиты на себя, и в образовавшуюся брешь тут же хлынула толпа каторжан. Их просто порвали.

Последнего наёмника сбросили с надстройки на нижнюю палубу. Он ещё пытался встать, опираясь на обломок сабли, но на него навалились вчетвером, и он лёг навсегда.

Тишина обрушилась на корабль внезапно, сменив звон стали и крики. Слышно было только тяжёлое дыхание десятков людей да плеск воды о борта.

Я вытер лезвие топора о штаны убитого бусурманина и прошёл на самую корму, под разорванный навес.

Там, на дорогих коврах, лежал толстый, богато одетый человек. Его лицо его превратилось в кровавое месиво с пустыми глазницами. Над ним возвышался рослый, жилистый русич. В опущенной руке он сжимал окровавленную заточку. Он тяжело дышал, глядя на дело своих рук. На его суровом лице читалось странное опустошение словно он жил только ради этого мгновения, и теперь не знал, что ему делать дальше.

Бурилом вытер топор и огляделся. Палуба корабля лежала перед нами, залитая кровью и заваленная телами. На ней стояли вперемешку наши мужики в кольчугах и полуголые, измождённые каторжане. Все молчали и смотрели друг на друга.

– Кончено, – хрипло сказал Атаман.

Ветер шевелил разорванный шатёр. Далеко за кормой догорал передний струг, и чёрный дым поднимался в спокойное, закатное небо.

Глава 20

Свистнет в воздухе стрела, запоёт струна,

Кому – с золотом мешок, кому – тишина.

Мать сыра-земля тесна, а вода вольна,

Выпьем чашу смертную с братушкой до дна!

Я почувствовал ногами, как течение разворачивает корабль боком и тащит на песчаную косу.

– Кошку в воду! – заорал я с кормовой надстройки. – Кошку за борт, сносит на мель!

Мужики внизу стояли на залитой кровью палубе среди тел и ещё не вернулись из боя. Руки сжимали оружие, глаза бегали.

– Слыхали Кормчего⁈ – Бурилом рявкнул так, что каторжане шарахнулись. – Кошку за борт! Шевелись, потом отдышитесь!

Лыко и Рубец кинулись к носу, нашли кошку и перевалили через планширь. Канат рванулся, корабль дрогнул и встал.

– Ключи с мертвяков снимайте! – крикнул я. – Кандалы вскрывать! И за борт никого не кидать! Течение трупы вниз унесёт, округа прознает! На нос складывайте, на берегу закопаем!

Каторжанин, подхвативший тело наёмника, остановился, посмотрел на меня и положил обратно.

– Тряпки тащите! – подхватил Бурилом. – Воду ищите, людей поить! Живо!

Задвигались. Клещ обшарил мертвеца, выдернул связку ключей. Сивый и Брага волокли тела к носу. Каторжане выстроились к бочкам и пили, давясь и проливая на грудь.

Щукарь перегнулся через борт «Нави» и орал оттуда:

– Осторожнее, олухи! Доски кровью залиты, ноги переломаете! И снасти не топчите!

– Дед, тут люди в цепях, а ты про снасти! – крикнул Гнус.

– Люди людьми, а снасти снастями! Порядок должен быть!

Я спустился с надстройки к банкам. Здесь пахло потом и кровью. Палуба между рядами была вытерта босыми ногами до черноты.

Клещ уже шёл с ключами вдоль ряда. Лязг, щелчок, кандалы раскрылись, и первый каторжанин вытянул ногу, глядя на свободную щиколотку так, будто не верил глазам.

Первым заорал во всю глотку молодой смуглый парень на третьей банке. Он орал, запрокинув голову, и в этом крике было и счастье и горечь. Крик подхватили. Каторжане кричали, смеялись, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Чернобородый подхватил щуплого соседа и сжал так, что тот захрипел.

– Пусти, Сила, задушишь!

– Свободны!!! – заревел Сила. – Слышишь, свободны!!!

– Слышу, медведь, рёбра пусти!

Мужик с клеймом на щеке сидел на банке и плакал. Никто не осуждал, потому что каждый тут имел на это право.

Седой поднялся, постоял и упал на колени, потому что ноги не держали. Лыко подхватил его под руку.

– Стой, отец. Не падай. Кончилось все.

– Правда? – Горелый смотрел на него мутными глазами.

– Правда.

Черноглазый южанин на дальней банке сидел, обхватив колени. Он раскачивался, бормотал что-то на своём языке, и улыбался сквозь слёзы.

Наши ходили между банками. Рубец поил тех, кто не мог встать. Сивый рвал тряпки и перевязывал. Остальные помогали подняться тем, у кого ноги не слушались.

– Вставай, братишка, – говорил Брага, поднимая худого парня. – Ноги разомни, кровь разгонится.

– Не чую ног.

– Зачуешь. Потерпи. Вставай.

Гнус присел рядом с мужиком, у которого запястья были стёрты до мяса, и обматывал их тряпкой.

– Ты откуда?

– С Мологи, – прохрипел тот.

– С Мологи! Земляк! Я с Городца!

– Какой земляк, до Городца сто вёрст.

– По нашим меркам это за забором. Ничего, братец, обживёшься. У нас кормят хорошо, у нас Дарья такую уху варит, что ложку проглотишь.

Каторжанин смотрел на Гнуса с удивлением, а потом заулыбался.

Мой взгляд зацепился за парнишку на крайней банке. Он висел на цепи, голова моталась. Плечи обгорели до волдырей, спина была исполосована плетью. Полосы шли крест-накрест, свежие рубцы поверх старых шрамов.

Я позвал Клеща, он открыл замки. Парень начал оседать, я подхватил.

– Гнус! Рыжий!

Гнус оставил «земляка» и подбежал. Рыжий уже стоял рядом. Гнус глянул на спину парнишки и стиснул зубы.

– На бок его. Спину не трогай.

Рыжий осторожно уложил пацана на доски, придерживая голову.

– Бес, отвар.

Бес подошёл с флягой и подал Дарьин отвар, который мы берегли с самого Гнезда. Рыжий приподнял парнишке голову и влил воду в рот. Пацан закашлялся, открыл глаза.

– Тихо, малой, – Гнус промывал ему спину отваром. – Кончилось все. Никто больше не тронет.

Тот смотрел на них и, похоже, не понимал, зачем чужие мужики возятся с ним. Рыжий стянул рубаху и накрыл спину пацана, спрятав от солнца.

Жилистый русич с заточкой, который убил хозяина каравана, остановился рядом и смотрел, как наши выхаживают паренька. Потом сказал:

– Карасиком его звать. Хороший парень. Если б не вы, не дожил бы он до вечера.

Визгливый голос раздался сверху, с носовой надстройки.

– А что это малец тут раскомандовался?

Я поднял голову. На надстройке стоял скуластый каторжанин с узкими глазами и щетиной на впалых щеках. Степняк, это видно было по лицу, повадке и тому, как он стоял, расставив ноги широко, будто всё ещё сидел верхом. В руке он держал трофейную саблю и поглаживал лезвие пальцем, как гладят вещь, по которой соскучились.

– Сопляк ещё, чтоб мужикам указывать, – степняк сплюнул на палубу и посмотрел на меня сверху вниз с презрением.

Я опустил руку на рукоять топора.

Бурилом появился за его спиной беззвучно, как умеют появляться только очень большие люди, когда хотят напугать. Его тень легла на степняка. Тот почуял её раньше, чем увидел, – обернулся и уставился на Атамана, а в руке у Атамана был топор с бурой кровью на лезвии.

– Этот малец – наш Кормчий, – сказал Бурилом тихо, и от этой тишины степняк попятился, потому что когда человек такого размера говорит тихо – надо бояться. – Он сюда привёл корабль, который вас спас. Благодаря ему бусурман на дно пустили. И ты сейчас жив только потому, что мы за тебя дрались. Так что саблю опусти и делай что говорят, пока я добрый.

Глаза степняка заметались от топора к лицу Атамана, от лица к нашим мужикам, которые стояли внизу на палубе и смотрели на степняка. У каждого в руках было оружие, и ни один не улыбался.

– Мы свободные люди, – сказал степняк, но голос у него сел. – Из цепей нас сняли. Мы никому не холопы.

– Никто тебя в холопы не записывает, – Бурилом даже не повысил голос, и от этого спокойствия становилось зябко. – Сначала работаем вместе, потом сядем и порешаем, кому куда и кто с кем. А пока на этом корабле один Атаман, и это я. Не по нутру – борт вон там, река широкая, плыви.

Тишина повисла над палубой. Было только слышно, как потрескивает догорающий струг далеко за кормой и плещется вода о борта корабля. Степняк стоял, сжимая саблю, потом хмыкнул и опустил ее.

– Ладно. Работаем.

Бурилом кивнул и пошёл дальше по палубе.

Я поднялся обратно на кормовую надстройку и оглядел реку.

Впереди, шагах в двухстах, передний струг торчал на мели, осев носом в воду и потихоньку горел. Живых на нём не было, это я видел отсюда, но на палубе лежали тела в кольчугах, а кольчуги на дороге не валяются.

Позади торговца, шагах в ста, покачивался задний струг, по которому мы дали залп. Вёсла торчали вразнобой, парус обвис, и посудину медленно разворачивало течением. С виду мёртвая лодка, вот только стреляли мы на ходу, и кто-то мог уцелеть, забившись под банку или свесившись за борт.

– Атаман, – позвал я Бурилома, который внизу распоряжался мужиками, складывающими тела. – Подойди, по стругам поговорим.

Бурилом поднялся на надстройку и встал рядом. Я показал рукой.

– Передний вон на мели. Там только мертвяки и трофеи, торопиться некуда, а вот задний струг болтается целый, и там могут быть недобитки.

Бурилом посмотрел на струг, потом на меня.

– Дальше.

– Ты эту посудину веди к берегу потихоньку и швартуй там, где потише. Мужиков хватает, каторжане помогут. А я с парнями на «Нави» сплаваю к заднему стругу. Добьём, кто дышит и притащим корабль. Посудина целая, в хозяйстве сгодится.

Бурилом посмотрел на меня и оскалился. В этом оскале было что-то тёплое и хищное одновременно, как у старого волка, который видит, что молодой не только охотиться научился, но и шкуру снимать не забывает.

– В хозяйстве сгодится, – повторил он. – Ишь ты, Кормчий. Хозяйственный ты у нас стал. Ладно, бери своих и дуй. Волка возьми и Беса, и ещё десяток. А я тут разберусь, потому что прав ты. Тут оставаться мне надо. Не нравятся мне некоторые, как бы чего не вышло. Да и Щукарь с ума сойдет если мы это корыто бросим.

– Щукарь уже сходит, – сказал я. – Он с «Нави» орёт про снасти.

– Слышал. Удивительный дед. Вокруг мертвяки горой, а он про снасти думает. Ладно, иди. И Кормчий, – Бурилом помолчал и ухмыльнулся, – струг вяжи крепко. Утопишь трофей – Щукарь тебя самого за борт выкинет.

Я кивнул, спустился с надстройки и перемахнул через борт обратно на «Навь». Щукарь стоял у мачты. Лицо у него было такое, будто ему на палубу нагадили, хотя на палубе «Нави» как раз было чисто, в отличие от торговца.

– Щукарь, мы к заднему стругу. Отвязывай от борта.

– Наконец-то дело, – проворчал Щукарь. – А то стоим тут, как бревно у причала. Мужики, за вёсла, хватит ворон считать!

Волк, Бес и ещё десяток перепрыгнули на «Навь». Рыжий и Клещ скинули абордажные крюки, и «Навь» отошла от борта, покачиваясь на тёмной воде.

– Вёсла на воду, – сказал я, ухватывая потесь. – Тихий ход. К стругу.

Мужики разобрали гребь, и «Навь» пошла вниз по течению, к болтающемуся на воде стругу. Вокруг нас плыли обломки, куски дерева и бурые пятна, которые река медленно проглатывала, растворяя в себе.

Гнус сидел на банке и молчал, что для Гнуса было делом невиданным, но потом не выдержал и сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

– Мужики, а ведь мы это сделали. Первый купец, первый бой, и все живые. Все тридцать.

– Не сглазь, – буркнул Бес.

– Я не сглажу, я просто говорю. Все живые. Даже Щукарь, хотя он этого не заслуживает.

– Я всё слышу! – крикнул Щукарь с кормы.

– Знаю, дед! Для тебя и говорю!

Мужики заржали. Смех прокатился по палубе и ушёл над водой. В нём слышалось облегчение людей, которые только что малой кровью взяли целый караван.

Волк сидел на банке, положив самострел на колени, и смотрел на меня. Потом сказал:

– Кормчему спасибо скажите, олухи. Без его головы мы бы сейчас на дне лежали, а не серебро считали. И змейку он нашёл, и засаду придумал, и вывел так, что они нас до последнего вздоха не видели. Горшки эти, опять же, самострелы.

На палубе стало тихо. Волк хвалил кого-то вслух, а такого не случалось ни разу в жизни.

– Это точно, – сказал Бес. – Без Кормчего мы бы на эту тушу в лоб попёрли и половину мужиков положили.

– Ярик, ты давай так и дальше, – Клещ ухмыльнулся. – А мы уж руками поработаем. Башка твоя, руки наши. Хорошая сделка.

– Сами подписались, мужики, – я ухмыльнулся, – потом не жалуйтесь, когда потеха пойдет.

Народ заулыбался.

К стругу подошли тихо, на вёслах.

Посудина покачивалась на воде, а на палубе лежали тела, и с десяти шагов казалось, что живых нет. Но Волк не верил глазам, и правильно делал.

– Крючья, – сказал он негромко. – Тяни к борту. Самострелы наготове, мало ли.

Рыжий и Клещ кинули крючья, подтянули «Навь» к стругу борт в борт. Волк перемахнул первым, с ножом в одной руке и пошёл по палубе между тел, наклоняясь к каждому.

Бес перепрыгнул следом.

Волк остановился у мачты. Под ней лежал наёмник ничком. По тому, как он лежал – с руками подобранными под себя – было видно, что не мертвец. Мертвецы так руки не складывают.

– Этот дышит, – сказал Волк и шагнул ближе.

Наёмник рванулся с палубы, как змея из-под камня. Перекатился на спину и ударил саблей снизу вверх, целя Волку в живот. Волк отскочил, а наёмник вскочил на ноги, оскалившись, готовый биться до конца.

С «Нави» щёлкнул самострел. Болт ударил наёмника в бок, развернул, и он согнулся пополам, выпуская саблю. Рыжий уже перезаряжал.

У дальнего борта загремело. Второй наёмник, висевший за планширем по пояс в воде, вцепившись в канат, перемахнул обратно на палубу и кинулся на Беса с ножом. Бес ушёл в сторону. Болт вошёл южанину в спину между лопаток, и тот повалился лицом в доски у ног Беса.

Бес посмотрел на Клеща и кивнул. Клещ кивнул в ответ.

– Прыткие какие, засранцы, – сказал Волк, оглядев палубу. – Больше живых нет.

– Вяжем его к «Нави», – сказал я. – Трупы не трогайте, потом обберём. Сейчас к переднему, посмотрим что там собрать можно.

Клещ и Рыжий привязали струг за корму «Нави» крепким узлом, и мы пошли вверх по течению, таща за собой трофейную посудину. Шли на вёслах и парус косой развернули, ловя боковой ветер. Щукарь все ворчал, что канат надо было вязать короче, а не тянуть эту дуру на длинном поводке, как корову на ярмарку.

Передний струг лежал на мели, осевший носом. Вокруг него вода была ещё мутная от поднятого со дна песка. Доски на палубе обуглились, мачта обгорела до половины и стояла чёрная, как головешка. Мужики перетянули с него несколько тел на палубу струга.

– Кошки в воду, – скомандовал я. – Багрите, что достанете.

Мужики побросали кошки и начали багрить. Тяжёлое это дело – мертвецы в кольчугах лежали на дне, а вытаскивать их трудно.

– Есть! – крикнул Лыко, подтягивая к борту что-то тёмное и тяжёлое. – Тащи, мужики, тяжёлый, зараза!

Бес и Клещ перехватили, и они втроём вытянули на палубу мертвеца в добротной кольчуге да еще и с медными бляхами. Рядом на поясе болталась сабля в мокрых ножнах.

– Хороша кольчужка, – Лыко потрогал кольца. – Мелкое плетение, южная работа.

– Тащи ещё, – сказал я, щупая даром дно. – Вон там в сажени от струга лежит.

Вскоре вытащили ещё троих. С каждого сняли кольчугу, саблю и шишак. Остальных достать не смогли, глубоко лежали и кошками их подцепить не получалось.

– Хватит, – сказал я, когда солнце село за деревья и над водой потянулись длинные тени. – Пошли к нашим.

Мы развернулись и пошли обратно, волоча за собой струг с мертвецами и трофеями. Закатное солнце красило воду в рыжий цвет, и «Навь» шла по этому рыжему золоту тяжёлая от добычи.

Гнус снова балагурил, сидя на банке и перебирая трофейные сабли.

– Бес, гляди какая, а? Рукоять в серебре, лезвие как бритва. Такую бы Дарье на кухню, капусту шинковать.

– Дарья тебя этой саблей и зашинкует, если привезёшь, – хмыкнул Бес.

– Почему?

– Потому что ты ей саблю привезёшь, а не подарок. Баба – она саблю не оценит. Ей шёлк надо, или бусы.

– Ты прав, – Гнус задумался. – На торговце поди есть шелк. Надо отрез прибрать, пока мужики не растащили.

– Ты сначала доплыви.

Торговец стоял у берега, привязанный к толстой иве. Мы подходили к нему с кормы, и я увидел то, от чего улыбка сползла с лица.

Наши мужики стояли на кормовой надстройке плотной стеной, и в руках у них были заряженные самострелы. Бурилом стоял впереди, с топором. Лицо у него было напряженное.

Напротив них, на нижней палубе, толпились каторжане. Скуластый степняк стоял впереди с саблей в руке, и за ним больше десятка вооружённых мужиков, разгорячённых и злых. Степняк орал что-то Бурилому, тыча саблей в сторону корабля, и по его крику я понял – он требует корабль.

Между двумя стенами стоял жилистый русич с заточкой. Он стоял лицом к своим, к каторжанам, и говорил что-то степняку, рубя воздух рукой. Наверное, пытался заткнуть этого дурака, прежде чем начнётся то, что уже не остановишь.

Но степняк не затыкался и его отряд не опускал сабли.

Сейчас снова польётся кровь, только на этот раз не бусурманская.

Глава 21

Чёрный ворон на мачту садится,

Нам ли, братцы, беды той бояться?

Разгулялась шальная водица,

Знать, пора за железо нам браться.

Крики мы услышали ещё на подходе.

Резкие и злые голоса неслись над водой, и по тому, как они звучали, я понял – там даже не спор, там вот-вот польётся кровь. Волк молча поднял самострел с палубы, проверил, ровно ли лежит болт в желобе. Рыжий посмотрел на меня, ожидая команды.

– Вёсла налечь! – крикнул я и навалился на потесь так, чтобы «Навь» обошла торговца с кормы.

Он стоял у берега, привязанный толстым канатом к старой иве. Мы обогнули корму и увидели палубу.

Расклад оказался дрянной.

На кормовой надстройке стояли наши с самострелами. Бурилом впереди, опустив топор к ноге. На нижней палубе, между рядами банок, стоял скуластый степняк с трофейной саблей, а за его спиной – полтора десятка вооружённых каторжан. В основном смуглые южане, ошалевшие от крови и внезапной воли.

Степняк орал, задрав голову к надстройке, и на губах у него пузырилась слюна:

– Половину добра и корабль! Мы тут кровью за вас платили!

– Без вас мы бы их взяли точно так же, – голос Бурилома звучал непоколебимо. Атаман не собирался торговаться. – Наши горшки рвали, наши самострелы били. А ты сидел в цепях и грёб. Саблю положи.

– А если не положу⁈ Нас больше! Выстрелишь – мы до вас доберёмся, пока будешь перезаряжать!

Между ними, на палубе, стояли жилистый и чернобородый здоровяк. Они загораживали собой ступени к надстройке, пытаясь удержать ополоумевших бунтовщиков.

– Вы что творите, гниды⁈ – хрипел чернобородый, раскинув руки-брёвна. – Они нас с цепей сняли!!!

– Пусти, Сила! Не лезь, порублю!

И тут я увидел, как Бурилом чуть повернул голову к Лыко и процедил короткое слово. Лыко кивнул и вскинул самострел.

Время вдруг потекло медленно. Если Лыко спустит тетиву, болты прошьют толпу. Попадут не только в бунтовщиков, но и в тех каторжан, что пытались их остановить. Начнётся слепая резня стенка на стенку.

Пора вмешаться, да так, чтобы навсегда закончить.

– Держись, – прошипел я своим и резким движением потеси бросил «Навь» прямо в борт огромной баржи. Впритирку.

Дерево с жутким треском ударило в дерево. Обе посудины содрогнулись так, что вода между ними вскипела. На палубе торговца всех мотнуло. Степняк инстинктивно вцепился в мачту, чтобы не упасть, двое за ним с грохотом полетели на банки.

В эту же секунду я оттолкнулся от планширя «Нави» и перелетел через борт.

Приземлился на скользкие мокрые доски, ноги чуть не поехали, но я удержал равновесие и в два шага оказался прямо перед степняком.

Он всё ещё держался за мачту когда услышал шаги и начал поворачивать ко мне голову. Я увидел его расширенные зрачки, уловил кислый запах застарелого пота. Моя левая рука жёстко ударила по его запястью, отбрасывая саблю в сторону, а правая – снизу вверх вогнала нож ему прямо под челюсть.

Лезвие с хрустом пробило хрящ и ушло глубоко внутрь, до самого мозга. Горячая кровь плеснула мне на пальцы.

Степняк дёрнулся. Глаза его полезли на лоб, глядя на меня с глупым удивлением. Я выдернул нож, и колени бунтовщика подогнулись, а затем он сполз по деревянному столбу мачты на палубу. Сабля выпала из разжавшихся пальцев и легла на доски с негромким стуком.

Тишина обрушилась на корабль. Полтора десятка бунтовщиков стояли и тупо смотрели на своего мертвого вожака. Адреналин бил по вискам кувалдой, рука с ножом мелко дрожала, и я изо всех сил стиснул рукоять, чтобы никто этого не увидел.

– Ну⁈ – я обвёл их бешеным взглядом, чувствуя, как по подбородку катятся капли чужой крови. – Кто ещё хочет половину добычи⁈ Кому ещё корабль отдать⁈

За моей спиной со стуком приземлились Волк, Бес, Гнус и Рыжий. Они встали стеной, перекрывая пути к отступлению. Волк сделал шаг вперёд, поигрывая топором, и толпа бунтовщиков шарахнулась назад.

– Наш Атаман к вам как к людям отнёсся. Расковал, напоил, раны перевязал, – вкрадчиво произнёс Волк. – А вы суками оказались. Сук мы на цепь сажаем. Или в воду кидаем. Выбирайте.

Первая сабля упала на доски. За ней вторая, третья, и железо со звоном посыпалось к нашим ногам.

Бурилом спустился с надстройки и раскатисто расхохотался.

– Ух и лютый у нас Кормчий! Слышь, Щукарь, ты погляди, как малец прыгает!

– Вижу, не слепой, – буркнул дед с «Нави».

– Значит так, братцы, – Атаман перестал смеяться, и голос его заледенел. – Вязать гнид и в кучу их на нос.

Ушкуйники споро навалились на бунтовщиков. Затрещали верёвки. Тех, кто пытался брыкаться или медлил, быстро успокаивали затрещинами. Пятнадцать связанных мужиков сбили в кучу на носу баржи, бросив прямо на доски остывать.

Бурилом махнул рукой жилистому мужику, который пытался остановить своих, а потом стоял неподвижно и наблюдал.

– Ты главный у них? – тот кивнул. – Пойдём, поговорим.

От каторжан отделились трое – жилистый, тот самый чернобородый гигант и кряжистый мужик с клеймом на щеке. С нашей стороны пошли Бурилом, я и Волк. Поднялись на кормовую надстройку, подальше от лишних ушей.

Я подошёл к ведру с речной водой, стоящему у борта, и начал оттирать нож и руки. Руки всё ещё потряхивало, но голова работала ясно.

– А ты, Кормчий, быстрый, – негромко сказал жилистый, глядя, как вода в ведре розовеет. – Быстрее, чем кажешься.

– Жить захочешь – ускоришься, – буркнул я, вытирая лезвие о штаны. Затем повернулся к Бурилому. – Тех, кто за саблю взялся, оставлять нельзя, Атаман. Простим сейчас, через неделю снова бунт поднимут или в спину ударят в бою.

– Тоже так думаю, – кивнул Бурилом, поглядывая на кучу связанных бунтовщиков внизу. – Пинками их на берег. Пусть топают куда хотят.

– С пустыми руками они в степи и трёх дней не протянут, – хмыкнул Волк, прислонившись к перилам. – Ночью задубеют, а днём конные разъезды поймают.

– Не наша забота, – Атаман повернулся к жилистому и окинул его оценивающим взглядом. – А вы что? Я видел, вы против своих стояли. Как дальше думаете?

Жилистый не торопился с ответом. Помолчал, посмотрел на своих товарищей, потом уставился прямо в глаза Бурилому.

– А какой у нас выбор, Атаман?

– Выбор есть всегда. Можем вас отпустить. Дадим припасов, одежду какую-никакую, железо на дорогу. Своё вы отработали. Только далеко вы пешими не уйдёте, сам понимаешь. Степняки выследят, арканы накинут и обратно на цепь посадят. А нас рядом уже не будет, чтобы выручить.

Чернобородый гигант шумно выдохнул через нос, как рассерженный бык. Мужик с клеймом мрачно смотрел в палубу.

– Но можете с нами остаться, – продолжил Бурилом. – Нам бойцы нужны, а вы мужики злые, битые, это я сегодня в драке видел. Кормить будем, одевать будем, доля в добыче как у всех. Ватажниками станете, если в деле себя покажете. Но жить будете по нашим правилам. Один Атаман, одно слово. Ослушался – на дно. Не по нутру – вон борт, река широкая. Решайте.

Жилистый посмотрел на чернобородого. Тот кивнул, не раздумывая. Мужик с клеймом тоже кивнул, потирая искалеченную щеку.

– Как звать тебя, Атаман?

– Бурилом. А Кормчего нашего – Яриком кличут. Это вот Волк, – Атаман указал на Волка.

– Я – Радим, – он кивнул на своих. – Это Сила, он в рубке за троих стоит. А это Кузнец. Руки у него золотые, если металл нормальный дадите. Мужиков моих двадцать пять душ, считая парнишку, которого ваши лечат. Мы не дурни и понимаем, кому жизнью обязаны. Но сначала у остальных спрошу. Для порядку…

Бурилом протянул свою огромную ладонь. Радим взял её и пожал крепко и по-деловому. Не друзья ещё, но уже и не чужие.

Радим шагнул к краю кормовой надстройки и посмотрел вниз, на залитую кровью палубу. Изможденные каторжане стояли плотной толпой, перемазанные чужой и своей кровью. Они смотрели на своего вожака и ждали.

– Эй, братва! – хриплый но мощный голос Радима ударил над водой. – Атаман берёт нас в ватагу! Как равных, не в рабы!

Внизу зашумели. Люди переглядывались. Полгода их били плетьми и держали за скот, а теперь эти страшные речные волки предлагают им братство.

– Доля поровну, жратва из одного котла! – рубил Радим. – Но по их закону: одно слово, один Атаман! Кто не хочет – может валить на берег!

– А если в спину ударят? – крикнул кто-то из задних рядов. – Мы им чужие!

Радим оскалился так, что шрамы на его лице побелели.

– Дурак ты, если до сих пор не понял! Хотели бы убить – мы бы уже с бусурманами на дне лежали! Они за нас кровь пролили! Кто со мной – тот с ними!

Рыжий свесился с борта покачивающейся рядом «Нави» и гаркнул, перекрывая шум:

– А куда вы денетесь-то, дурни⁈ Голыми задами степных клещей кормить пойдёте? Или обратно в колодки захотелось? Мы вам жизнь даём, а вы ещё морды воротите!

– Дело говорит рыжий! – заорал снизу седой мужик с обожжённым лицом. – Я с ними! Хватит, нахлебался бусурманской воды!

– С вами мы! – глухо, как медведь, рыкнул Сила. – Согласные! Веди, Атаман!

По палубе прокатился одобрительный гул. Люди выдыхали, напряжение, стоявшее над кораблем, наконец-то лопнуло.

Бурилом довольно крякнул и кивнул. Ватага выросла вдвое. Теперь это была серьёзная сила, способная не только огрызаться, но и диктовать свои условия на реке.

Радим повернулся к нам, вытирая пот со лба.

– Сговорились. Теперь мы одна стая. А раз так, пора и добычу глянуть. Касим эту дуру не пустую гнал. Я полгода над трюмом грёб, знаю, как он над ним трясся.

Волк прищурился, поглаживая самострел:

– И что там?

– Серебро весовое, – спокойно ответил Радим.

От этих двух слов мужики на надстройке подобрались. Серебро на реке значило очень многое.

– Касим на Север шёл, закупать новый живой товар и меха, – продолжил бывший раб. – Там два ларя с гривнами и южными слитками. К этому перец чёрный, шафран, шёлк, масло деревянное и жратвы много.

Бурилом перехватил свой окровавленный топор поудобнее. Глаза его загорелись хозяйским блеском.

– Показывай.

Спустились на нижнюю палубу. Радим провёл нас к люку трюма, скрытому под помостом. Замок на нём висел размером с два кулака.

Бурилом даже не стал искать ключи на мертвяках. Он сплюнул на ладони, размахнулся и со страшной силой ударил обухом топора по дужке. Лязгнуло так, что в ушах зазвенело. Замок жалобно хрустнул и отвалился.

Лыко и Клещ подцепили крышку и с натугой откинули её назад.

Из тёмного нутра корабля в нос ударил терпкий дух. Острый, щекочущий ноздри аромат чёрного перца, гвоздики и сладковатого масла. Так пахло настоящее богатство.

В полутьме трюма тускло блеснули окованные железом сундуки. Клещ не выдержал, спрыгнул вниз, сбил топором хлипкую защёлку с ближайшего ларя и зачерпнул горсть тусклых серебряных слитков. Рубленые гривны и южные сомы звякнули, просыпаясь сквозь мозолистые пальцы.

– Леший задери… – выдохнул Гнус, заглядывая через край люка. Глаза у него стали круглыми. – Шелка там нет случайно?

Рядом с сундучками теснились пузатые глиняные амфоры с маслом, плотно сбитые бочонки с вином и крепко увязанные тюки с тканью.

Бурилом спустился в трюм, взял один слиток, взвесил на широкой ладони и усмехнулся в бороду.

– Богатая жатва, – пророкотал Атаман. – На всех хватит, чтобы зиму сыто встретить, да ещё в общак положим.

Он выбрался на палубу и повысил голос, обращаясь к ватаге, которая уже стягивалась к трюму, как коты на запах сметаны.

– Значит так, братцы! Добро перегружаем на «Навь» и на трофейный струг! Жратву, вино, серебро, тряпки – всё забираем. А эту пузатую дуру здесь на мели бросаем. Днище прорубим, чтоб бусурманам не досталась, и уходим в протоки.

Мужики согласно зашумели. План был верный, надёжный. Взять куш, пересесть на быстрые лодки и раствориться в речных лабиринтах.

Я шагнул вперёд.

– Атаман, послушай что скажу.

Шум на палубе оборвался. Бурилом осекся. Он медленно повернулся ко мне, и взгляд его из-под кустистых бровей стал тяжёлым, как тот серебряный слиток.

– Что, Кормчий? – кажется, он уже чуял очередной мой безумный план, но бросать такой корабль я не хотел.

– Корабль мы не бросим, Атаман.

– Ярик, нахрена нам эта лохань? – Бурилом нахмурился, и в его голосе прорезалось открытое раздражение. – Мы её против течения пупком надорвёмся тащить. По руслу нас на ней перехватят, а в протоках мы с ней неделю ковыряться будем.

Я подошёл ближе, не опуская глаз.

– Нам место под новое Гнездо нужно? Нужно. Вот мы его и найдём, когда обратно к прорве пойдем. Отгоним корабль туда, поставим в укромное место. Половина мужиков останется там – берег чистить, избы рубить, а мы налегке на «Нави» пойдём за нашими, баб и обоз забирать.

Бурилом раздражённо почесал бороду.

– Да сдалась тебе эта дура? У нас что, лесов мало, чтобы избы рубить? Зачем нам эта неповоротливая колода?

Я зло усмехнулся и обвёл рукой широкую, ровную, как площадь, палубу торговца, раскинувшуюся от носа до кормы.

– Колода, Атаман? Пока, может, и колода. А потом это наша будущая плавучая крепость.

Мужики переглянулись. Клещ почесал затылок. Волк прищурился, явно пытаясь понять, куда я клоню.

– Мы на эту палубу такие крепостные самострелы поставим, что любой княжеский флот или степной караван в щепу разнесём ещё на подходе, – отчеканил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. – Обошьём борта толстым лесом. Поставим щиты от стрел. Ей не надо быстро бегать по стрежню, для этого у нас «Навь» есть. Она нам для большой драки нужна. Мы из неё речного монстра сделаем. Плавучий гуляй-город.

Тишина повисла такая, что было слышно, как вода плещется о деревянные борта. Мужики переваривали сказанное. Сделать из пузатой дуры бронированную платформу для тяжёлой осадной техники – такого на этих реках не делал никто.